Мне лжёт мой разум и ты

      Невысокий светловолосый мужчина лет тридцати пяти заходит в автобус, оплачивает проезд, садится. Смотря на пролетающие мимо улицы, он почувствовал чей-то взгляд. Обернувшись, увидел мальчика лет пяти, который нагло пялился на него. Разглядывая его в ответ, мужчина так нахмурил брови, что ребёнок испуганно ойкнул и упёрся головой в мамину юбку.       Мимо летели дома, автобусные остановки, лица. Нужно ехать достаточно долго, с пересадкой, ибо мужчина старался уехать как можно дальше от того места, куда сейчас отправляется.       Те же улицы, переулки. Он спрашивает у незнакомцев ближайший магазин цветов. Подойдя к нему, зайдя и осматриваясь, его взгляд сразу поймала охапка нежно-оранжевых георгинов. Смешав их с жёлтыми лилиями и прихватив сухоцветы для другого человека, мужчина уже собирался оплачивать, но продавщица выдала:       — А ваша жена любительница оранжевого? — сказала она, указывая на обручальное кольцо, игнорируя почти такое же на левом безымянном пальце.       — Да, большая, — с натянутой улыбкой молвил он.       Какая ей разница? Такая простая вещь его взбесила, видимо знак, что нужно начинать пить успокоительное. Да, у него есть жена, Алёна зовут, но сейчас о ней даже вспоминать не хотелось.       Мужчина крепко сжал букет, вышел из магазина и почувствовал, как первые капли дождя касаются кожи лица. Дешёвые ботинки теперь в грязи и уж никак не вяжутся с количеством денег на его карточке. А что очень даже вяжется, так это могила, к которой он подошёл. На надгробье было выгравировано ФИО — Клисова Светлана Васильевна — его бабушка, умершая в свои семьдесят один и в его тринадцать. Он пришёл один: его отец обещался прийти завтра, так как самолёт из Мальдив задержали.              «Дим, тут одно дело, — пришло смс ему сегодня утром. — Самолёт задержали, и я не смогу с тобой навестить могилу моей матери. Иди один, а я уже завтра схожу.»       Что ж, поэтому сейчас здесь только он, если не смотреть на мистическое присутствие души его бабушки по отцовской линии.       Однако это не единственная могила, которую ему, увы и ах, суждено именно сегодня навестить. Так тяжело терять важных людей, но это естественная череда жизни. Правда, навещать их в один и тот же день из-за одинаковой даты смерти с разницей в ровно пять лет намного сложнее.       Дима положил букет сухоцветов от красного до жёлтого оттенков, столь горячо любимых его бабушкой, и пошёл уже к другой могиле, намереваясь преподнести уже ей второй букет.       «Забавно, они даже любимый цвет одинаковый — оранжевый,» — подумал он.       Надо было пройти всего минуты три, но для него это длилось целую вечность из-за мыслей, что так и метались из одной стороны в другую: «Это была моя вина» или «Я не при чём», «Мне его не хватает даже спустя восемнадцать лет» или «За это время я уже и позабыл о нём».       Дима прекрасно помнил тот день, когда мир перевернулся в очередной раз, однако это был самый приятный переворот в его жизни. Он помнил его: сумасшедшего, уверенного в себе, долбоебстического.       Кто б знал, что это — его полный типаж.

…

      Вставая этим утром с кровати, Дима не ожидал ничего нового. Обычный день, такие же события и, даже очень может быть, очередные тупые выходки от недалёких одноклассников. Середина учебной недели, а уже хочется сдохнуть.              В общем, пока что ничего нового.              Парень отключил уже надоевший рингтон будильника на телефоне и сел на кровать, спустив ноги на ковёр. Перед глазами то и дело метались туда-сюда звёзды, а голова так и стремилась разорваться на части. Вот она — ментальная старость: тебе всего пятнадцать, а ты уже чувствуешь себя унылым куском дерьма, которому скоро помирать.       Начав чувствовать собственные конечности нормально, школьник понял, что отлежал левую руку. Наверное, для других подростков это незначительно, но для него это уже было ощутимым ударом, ибо его фигуру можно было бы сделать антонимом слова спортивность. По-видимому, у него не будет ни одного дня, который бы начался не с какой-либо неприятности.       Встав с постели, Дима опять услышал звонок будильника: оказывается, он не выключил его, а перевёл на пять минут позже. Взяв устройство, парень вырубил опротивевшую мелодию. Когда-то он равнодушно относился к ней, сейчас же этот набор разных нот вызывал лишь ненависть и понимание, что нужно вновь выходить в социум. Это как скачать на устройство свою любимую песню, а потом, оказавшись без интернета, слушать только её.              Выйдя из комнаты, он услышал, как собираются на работу родителей: они опять ругались по взятому из воздуха поводу (или же вообще без него, как бывало в последнее время чаще привычного). В ванной комнате аромат маминых духов, который также порядком надоел, смешался с запахом зубной пасты, что неприятно ударило по обонянию.              Чтобы оказаться на кухне, нужно пройти через коридор. Просторный, с серыми обоями, он приносил проходящим по нему лишь ощущение уныния, безоговорочного отчаяния. Появлялась мысль, что, для полноты картины, этим стенам не хватает только заколоченных окон, тупиков и полное отсутствия освещения.              Пройдя к столу, на котором была каша с бутербродами, Дима сел на стул и принялся ковырять ложкой еду. Наверное, это странно: он сидит с безразличным выражением лица, когда на улице первый снег; но для десятиклассника это в порядке вещей, ведь то, как им выебали мозги предстоящим экзаменом, полностью оправдывает его состояние. Он уже не будет как какой-нибудь детсадовец радоваться белым хлопьям, летящим с неба. Только в детстве это было волшебством; только тогда можно было действительно быть ребёнком, а не только называться им.       Раздался звук закрытия входной двери, будто её, раздражившись, со всей присущей человеку силе резко захлопнули. Родители, наверное, так и не расставили точки над «i», перед тем, как отправится работать. Впрочем, это их проблемы: сын не заставлял их ругаться, как кошка с собакой. Школьник посмотрел на наручные спортивные часы.       Поднявшись из-за стола, он выкинул оставшуюся еду, проигнорировав испепеляющий взгляд домашнего персонала. В обычное время его мать отругала бы парня и заставила б доесть, но с приближением зимнего горячо любимого многими праздника, она с отцом практически и не видели своего сына по причине работы.       Дома стояла идеальная тишина. Закрытые окна, которые полностью перекрывали звуки улицы, и отсутствие домашних животных делали своё дело. Кто-то назвал бы это жутким, другие сказали бы, что это великолепно. Впрочем, Диме было абсолютно плевать и на тех, и на других. Наверное, это можно было бы назвать его личной эйфорией, но вот в чём дело — если не чувствовать умиротворение и наслаждение от всей жизни, как и он, то непонятно, что реально нравится.       Переодевшись, складывая учебники и прочие школьные принадлежности, парень мысленно ставил галочки, чтобы ничего не забыть — не хватало ему ещё получить от преподавателей. Собравшись, он понял, что что-то забыл.       Сменка?              Обувь он закинул в рюкзак первым делом.              Уроки?              Сделал ещё вечером.              Душ?              Нет, он просто решил не мыться, ибо лень. Так и не поняв, что школьник запамятовал, он плюнул на это дело и пошёл к выходу на улицу.              За пределами дома, для первого дня зимы, поразительно холодно, да и снега навалило уже предостаточно, что выражалось большим количеством белых холмиков, что встречались у него по пути. Уже наступил тот момент года, когда очертания предметов на улице прохладным утром виднелись лишь к девяти часам, поэтому что-то разглядеть в полумраке для парня было проблематично даже в линзах.              Снежинки опускались и приземлялись на чёрное пальто Димы, создавая некий контраст, который, впрочем, практически мгновенно исчезал, оставляя за собой лишь небольшие мокрые пятнышки. Вязаная шапка и шарф приятно согревали голову, также пряча её от проходящих мимо незнакомцев. От собачников, выгуливающих своих питомцев; взрослых, что спешат на свою работу; и, таких же, как и он, обычных учеников. Казалось, что счастливыми были только маленькие дети и редкие прохожие. К слову, если радость первых можно объяснить весьма не раздумывая, то со вторыми надо ещё постараться. Может быть, люди, у которых всё нормально, с лёгкостью это принимают, но такому человеку, как он, было не по силе.       Дима привык, что на него обращают внимание.       Нет, не так.       Дима привык, что на него откровенно пялятся.       И нет, это не оттого, что он такой красивый, прекрасный и с виду кажется интересным человеком.       Он не совсем понимал причину этого, но хоть что-то он мог понять по скользким, но пронзительным взглядам прохожих.       Вроде понимаешь, что они никак не повлияют на твою судьбу, потом ты их, скорее всего, не увидишь; но иногда очень привлекательной кажется идея воображать себя Шерлоком Холмсом и пытаться разгадать незнакомцев.       Всё, что удавалось ему — читать по взгляду эмоции при виде его. Кто они ему? Вообще наплевать, но очень легко понять по мимике хоть что-нибудь.       Так вот…       Как они реагирует на него?       Те, кто смотрел с удивлением… Из-за чего Дима выделился?       Кто-то с любопытством… Что их заинтересовало?       Некоторые с лёгким испугом… Что им показалось странным в нём?       А бывают люди, которые глядят с отвращением.       Да-да, именно с ним.       Парень видел это в их глазах…       Он не осуждал их.       Но ответы на несколько вопросов всё же были известны ему от людей, которые были слишком уж грубы.       Так вот.       С чего бы начать?       Почти белая кожа. Достаточно часто люди бывают бледными, и это считают чем-то аристократичным; но в его случае это часто у окружающих ассоциировалось лишь с человеком, дышащим на ладан.       Светлые волосы. Слегка волнистые. Они и так у него очень светлые, что достаточно странно, ибо к подростковому возрасту шевелюра должна была хоть немного потемнеть. За своими локонами он практически не следит, из-за чего они жёсткие. Правда он иногда подкрашивает их в пепельный оттенок, но навряд ли это можно назвать даже чересчур притянутым за уши уходом.       Его глаза серые, слегка отливают голубым. Смотря на фотографию пару летней давности, он не верит, что на ней действительно он. Там его очи яркие, живые, будто смотришь не в радужки и не в душу, а на безоблачное, летнее небо. Теперь от того мальчика не осталось и следа. Глаза в настоящем времени невозможно сравнивать с прошлым их видом. Они словно потухли, как и мечты с амбициями подростка.       Сколько он себя помнит, — к слову, этот промежуток времени совсем небольшой, — при нём всегда была сильная худоба. Её нелегко скрыть любыми вещами гигантских размеров, хотя он пытался, да и до сих пор носит вещи оверсайз. Он даже не встаёт на весы, так как знает, что там будет очень маленькая цифра для пятнадцатилетнего парня, у которого рост метр семьдесят сантиметров.       Цветастые вены.       Всё это делало его похожим на призрака. Если честно, иногда у него создавалось ощущение, что если он ляжет голым на свежевыпавший снег, то никто его даже не заметишь: пройдёт мимо и, даже может быть, наступит, оставляя на нём последние следы мокрой и дождливой осени — грязь.       Подходя к школе, парень невольно сморщил нос: даже сквозь треки от «plenka», что играли в его наушниках, он слышал ор остальных учеников этой школы, хоть и не особо любил причислять себя к ним.       08:09.              Железная двухметровая калитка, которая была открыта работниками. Развилка, правая сторона. Влажная от снега лестница, на которой нужно сильно постараться, чтобы не поскользнуться. Входная дверь, которая вела к пункту охраны и раздевалке. Третье разделение справа. Привычный гомон, из которого выбивались нецензурные выражения. Всё это было настолько заученно и привычно, что стало частью какой-то непостижимой уму рутины и даже за летние каникулы не забывалось.       Снимая осеннюю обувь и надевая школьную, боковым зрением Дима уловил движение подле себя. Подняв взгляд, он увидел девушку своего возраста и снял один наушник.              — Чего Вам? — спросил он её.              Школьница показалась ему незнакомой.              — Привет! Я здесь новенькая, — на секунду она задумалась, как будет лучше сказать. — Все вокруг тут по компаниям и очень шумят. Как-то неловко к ним подходить, ну, ты понимаешь. Я подумала, что ты можешь мне немного помочь освоиться. Если ты, конечно, не против.              Новенькая. Точно. Вот, что он забыл. Хотя, подождите-ка…              — А разве новеньких не двое должно было быть? Типа брат и сестра.              М-да… Звучит как-то не очень дружелюбно, но да ладно.              — А, да. Просто мой брат имеет небольшие проблемы со сном и из-за этого немного опаздывает, — пояснила, по-видимому, новая знакомая Димы. — Но он скоро придёт. Вроде. Должен прийти.              — Ясно. Так как Вас зовут?              — Меня зовут Лера, а старшего Даней, — сказала она.              Не поняв, что к ней просто обращались на «Вы», школьница зачем-то дала имя своего брата. И что теперь парню делать? Он не собирается с ним даже общаться.              — Ясно, — коротко и понятно ответил ученик. — Меня Димой звать. Если тебя нужно проводить до кабинета английского, то иди за мной, но освоиться я тебе вряд ли помогу.              Наверное, это не то, чего ожидала новенькая, но и Дима никогда не питал ложных надежд, да и не подпитывал ими других, поэтому был не очень-то и дружелюбен.              Взяв рюкзак, парень направился в сторону лестницы, а девушка, немного поразмыслив, последовала за ним. Поднявшись на третий этаж, свернув налево и зайдя в кабинет, школьник занял своё привычное место возле окна, за третьей партой. Он был бы рад, конечно, сесть за последнюю, да зрение не позволяло.       Дима посмотрел через окно на улицу. Снежинки падали крупными хлопьями, а солнца не было видно от слова совсем. Идеально. Но настроение у сидящего было ни к чёрту: даже малейшие разговоры с одноклассниками — да и вообще с любыми людьми — заставляли чувствовать себя некомфортно. До урока оставалось около десяти минут, и парень искренне надеялся, что за это время к нему никто не успеет прикопаться. Мысли прервал оглушительный звонок, который ненавидели, казалось, все, оповещая о начале учебного дня.              Английский прошёл, вроде бы, как обычно: часть одноклассников, которая всех отвлекала, невероятно раздражала. Дима, в теории, мог бы возненавидеть их всей душой, если бы ему не было сейчас так всё равно. Максимум они создавали раздражение. Отстрелявшись и получив «Хорошо», школьник достал свой блокнот. Когда-то у него было замечательное, но одновременно с этим банальное хобби — рисование. Оно ему сильно нравилось с самого детства, пока не растеряло все свои краски в рутине.              Впрочем, сейчас осталось только просматривать старые работы.              Прозвенел звонок. Парень всей душой понадеялся, что когда-нибудь это орудие пыток поменяют на другое по звучанию, которое будет лояльнее по отношению к ушам. Собрав принадлежности и сложив их в сумку, он вышел из класса английского. До кабинета, где проходил следующий урок, нужно было пройти всего несколько метров.              Зайдя в помещение, Дима заподозрил неладное. Если быть точнее — он его увидел. Новенький стоял в толпе школьников, которые задавали ему всевозможные вопросы. Были девчонки, которые спрашивали номер парня; были мальчишки, которые пытались узнать циферки его сестры. Некоторые подростки, которые не отличались общительностью, сидели за партами в одиночестве. Вот и «призрак» собирался последовать их примеру. Сев за своё привычное место, он разложил нужные вещи для урока русского языка.              Перемена была не из коротких, а значит сидеть без дела надо ещё минут пятнадцать. Было скучно, а блокнот, на данный момент, перестал его интересовать. Главным источником шума была группа из брата с сестрой и одноклассников. Принявшись смотреть на новеньких, Дима приметил одинакового цвета глаза — зелёные, даже, можно сказать, как изумруды. Красивые и им двоим они невероятно подходят. На самом деле, это почти единственное, что их связывало внешне. У Леры были длинные волнистые волосы каштанового цвета, а у Дани были прямые и блондинистые, тёмно-золотого оттенка. У сестры была смуглая кожа и рост её был от силы сантиметров сто шестьдесят, а брат же был лбом с высотой в сто восемьдесят с лишним со светлой кожей. На этом интерес у подростка к новеньким пропал.       Смотря через окно на вид, состоящий из серых многоэтажных домов, он подумал о том, что ничего не поменяется. Каждый раз, когда приходили в класс всё новые и новые ровесники, Дима надеялся, что что-нибудь изменится. Что-то поменяется и жизнь перевернётся с ног на голову.       Но надеяться мало: нужно что-то делать. Если подумать, то ведь всегда надо что-то делать, чтобы достичь чего-то. А чтобы достичь того, чего у тебя никогда не было — нужно, соответственно, совершить то, чего раньше никогда не совершал. Настолько просто, что нет и смысла об этом говорить.       Но люди слишком просты, слишком ленивы.       А Дима ведь человек. Такой же, как и все, поэтому и в этот раз тоже ничего не станет по-другому.       — Привет, красавчик! Как дела? Не могу поверить, что такой прекрасный человечек сидит в одиночестве, — выпалил Даня, моментально оказавшись перед «призраком», чего тот явно не ожидал.       Ну…       Или станет, сломав все реалии современного мира и подвергшись канонам бульварных романов.       И по-видимому причиной этому станет клоун, что стоит перед ним.       Точно ли этого хотел одиночка?       Это выглядит, словно нелепая шутка, так что очевидно нет.       Перевернёт ли этот придурок жизнь Димы?       Жизнь вряд ли, но мировоззрение определённо, ибо до этого он думал, что такого не бывает.       Рад ли сам Дима этому, на первый взгляд небольшому, перевороту?       А это ещё предстоит узнать.