Фаршмак

— А разве щас ночь? Сейчас день. — Для тебя день, для меня день, а для неё ночь. Матвей проскользнул в кинотеатр, и железная дверь за ним тут же захлопнулась. Вот тут-то тревогой и проняло. Думалось, минуту назад он точно знал, зачем он сюда пришел и чего хотел, а теперь стоял тут, как юродивый, и знать забыл, куда себя подевать. «Я послал его нахуй» — вспомнилось кисло и не к месту. Деталь, которую он упустил: может, Тормозу больше вообще не хотелось с ним разговаривать — может, он и в глаза бы его больше не видел. Матвей стыдливо поежился. Здесь было холодно, но холод этот был какой-то не уличный, консервный. Выстуженный застарелый воздух тяжело оседал в груди, так бывало лишь в местах, которые никогда не видели солнца и знали только сквозняк. Электрический белый свет тускло падал на ряды незанятых кресел, а звук из колонок сочился глухо, словно бы нехотя, но раздавался будто бы отовсюду, как рокот поезда, который Матвей иногда ловил по ночам и не мог уснуть. Всё здесь было не так, как снаружи, будто и мир другой, и время другое — что-то странное в этом было, но Матвей не смог понять, что. Здесь было не по себе. Матвей нехотя поднял голову, мельком оглядев зал, и вдруг нашёл его совершенно безлюдным. Вот что было в нем ненормально. В Мавке так не бывало ни днем, ни ночью — отовсюду раздавался и шорох, и гам, человеческий шум сопровождал, куда бы ты ни пошел, но здесь было тихо и пусто, абсолютно бездвижно. И жутко это было, неправильно. Матвей слеповато прищурился и в самом дальнем темном углу все же отыскал человеческое лицо. Иришка, он сидел там, и в бледном свете проектора выглядел странным образом умиротворенным, каким-то неземным, и от его вида Матвею сделалось только дурнее. Это было хуже, чем в церкви, это было хуже, чем в Химках, это было хуже, чем у Гошика в комнате — невозможно быть более лишним, чем был здесь он. Иришку не хотелось тревожить. Хотелось исчезнуть, оставить от себя только зрение, чтобы ничем себя не выдать, не спугнуть, чтобы тихо наблюдать вечно. Пусть ему всегда будет так спокойно. Матвей выдохнул и шагнул к лестнице. Деваться всё равно было некуда. Он сел чуть поодаль, не слишком рядом, но в этом заброшенном зале кричаще близко — всего в трех сидушках справа. Он напряжённо уставился в экран стал ждать, но Тормоз молчал. Матвей задумался и потихоньку начал терять счет времени. Фильм его отторгал, но смотрел он внимательно, не отрываясь. Он не любил черно-белое кино и не любил кино в целом, по тем же причинам, по каким не читал книг и не знал слов песен. Его голова вытесняла картинки, он никогда не понимал, что и зачем происходит, и почему это важно, не то чтобы ему было неинтересно, он просто не понимал. Неверное, он никогда не включался сверх меры — он часто и жизнь свою смотрел как со стороны. — Счастье моё, — вдруг тихонечко пропел Иришка, и от его голоса Матвея дёрнуло. На мгновение он подумал, что ему это почудилось, но Тормоз сделал это снова: — Почему ты грустишь? Так скучающе напевали люди, когда им до дремоты нечем было себя занять, так устало напевала бабушка, когда засыпала на ногах, стоя у плиты. Его хриплый гнусавый голос прозвучал и бесцельно, и нарочито. Он к нему обратился. В голове перепутались сотни мыслей, но громче всех прозвучало глупое: «Счастье? Я?» Идиотия, но приятно было до красных щёк. — Ну, что, счастье? Что делать будем? — лукаво спросил Иришка, сонно повернув голову. Радостью йокнуло сердце — «не злится» — но вот, что Матвей ответил: — Мне нельзя с тобой разговаривать. — Кто тебе такое сказал? — позабавленно уязвился Иришка, хитро посмотрев наискось. — Ты, — угрюмо буркнул Матвей, и в ответ Иришка развеселился сильнее. — Я? Быть не может. — Да, — насупленно подтвердил Матвей, но прозвучал совсем уж по-детски. — Да? Ну, здесь можно. Это не считается, — беззаботно отмахнулся Иришка, как если бы не выдумал это только что. — А здесь-то почему не считается? — недоверчиво фыркнул Матвей, но интересно было взаправду. Такой нездешний это был нрав, но считается или не считается Иришка почему-то для себя решал сам. Сам решал, кем представиться, сам решал, каков бог. В Матвее этого не было. — Ну, мало ли о чем мы тут договариваемся, — кокетливо усмехнулся Иришка, понизив голос, и Матвей тут же пожелал, чтобы он заткнулся. — Может, ты просто хочешь узнать, какие я предпочитаю конфеты. — Мне все равно, — похолодел он, вдруг припомнив, почему от Иришки его тошнило. — Ротфронт, — невозмутимо продолжил Тормоз. — Я здесь не за этим, — с нажимом повторил Матвей, чувствуя, как из ума ускользает ясность. Иришка изумленно вскинул брови, но на деле нисколько не изумился. По его лицу было не понять, было ли ему все еще забавно, или он от чего-то стал раздражён, да Матвей на него и не смотрел. — Ты так врешь, что даже я вижу, а я не то чтобы очень смышленый, — сказал он так, будто Матвей должен ощущать за себя неудобство. Матвей стиснул зубы и постарался себя сдержать — от неприязни чуть не треснула челюсть, но он смолчал. Повернулся и просто уставился. Была у него эта волчья повадка — ни слова не говорить, но ждать, что его поймут. Иришка, очевидно, нихера для себя не понял и взгляд его выдержал доверчиво и небрежно, без особого принуждения. От того, как долго он смотрел на него в ответ, Матвею самому стало как-то туго. Было в этих его глазах что-то неприятное — неясное и тревожное, будто в глубоком детстве, оставшись в одиночестве, заглядываешь в дверной проем комнаты, в которой не горит свет. Совершенно необыкновенные глаза. Они отвернулись как-то синхронно. Матвей невидяще посмотрел перед собой и услышал, как задумчиво Иришка вздохнул о чем-то своём. Матвей вздрогнул, когда услышал его голос снова. — Что с лицом? — буднично поинтересовался он, как ни в чем ни бывало. — Я таким родился, — серьёзно ответил Матвей и на грани слышимости уловил то, как Иришка фыркнул. — Кто тебя ударил? — переиначил он так, чтобы было не отвертеться. Матвей поджал губы и облизнул ранку за щекой, прищурил подбитый глаз. Отвечать не хотелось, но имя он почему-то все же назвал. — Цыга. — Что ты сделал? — спросил Иришка, не придав никакой окраски, но так эта фраза неприятно легла на слух, что Матвей поморщился. — Не раздуплился. Иришка от чего-то повеселел, рассмеявшись, как прежде: коротко и беззвучно. — И он тебя за это ударил? — Да. — Но вы не дрались, — уточнил Иришка, посмотрев на Матвея с озорным огоньком, но прозвучало это скорее как утверждение. — С чего ты это решил? — фыркнул Матвей просто из вредности. — Вы оба живы, — торжествующе выдохнул Иришка, и Матвей не нашел, что ответить. Тем не менее, пауза долго не продлилась. — Почему? — задумчиво пробормотал Иришка, словно бы сам себе, и в его тоне Матвею почудилась досада. Матвей поежился в кресле и виновато сжал губы. Страшно захотелось просить прощения, но он не был уверен за что. За то, что был жив, или за то, что не убил Цыгу? — Хорошо его знаешь? — невольно снялось с языка, и от вопроса Иришку слегка встряхнуло, словно его только что разбудили. — Кого? — тихо переспросил он, пригрев ладони между коленей. — Цыгу, — так же тихо ответил Матвей. — Можно сказать и так, — уклончиво пожал плечами Иришка, и, в конечном счёте, это могло означать что угодно. — А как еще это можно сказать? — навязчиво продолжил Матвей, хотя казалось, что ему хватит такта не уточнять. Иришка повернулся к нему и внимательно вгляделся в его профиль. — Какой конкретно аспект тебя интересует? — спокойно протянул он, задумчиво склонив голову на бок. Не то, чтобы он был смущен или как-то задет — на его лице читалось вялое замешательство, и ничего больше. Матвей сглотнул и спрятал глаза. — Мне просто любопытно. Иришка усмехнулся, но как-то по-злому, и нервозно поскреб запястье. Он отвернулся и сказал: — Я могу вылечить твоё любопытство за две минуты. Жгучая горечь забилась в глотку. Матвей парализовано вцепился в подлокотники и вновь не смог найти слова. «Нет, не надо, только не опять» — заскреблось на подкорке, отчаянно и бесполезно. — Не… — измотанно выдавил он, не в силах превозмочь накат волнения. Не в силах объяснить. — Принеси мне ротфронт. Или барбариски. Или что там у тебя есть, — бесцветно попросил Иришка, скучающе уперев кулак в щеку. — Нет… — повторил Матвей и жалобно добавил: — Я не об этом. Иришка раздражённо скривился и повернулся, презрительно хмуря брови. — Так нахуй ты тогда припёрся? И Матвей не смог раскрыть рта. Перебило дрожащий вздох, больно рванулось сердце — всего на миг он ощутил себя как тогда, за железной дверью, на лестничной клетке, под грязной ледяной водой, как в тот день, лишь бы это закончилось, пусть это всё закончится. Его сковало омерзением и испугом, которым не было объяснения, и он ничего не ответил. Иришка цыкнул и принялся расчесывать руки. — Маша, — вкрадчиво позвало из колонок. — Ну пойди ко мне. — Зачем? Сначала ребра ладоней, затем залез под рукова, потом перешел на шею — дёрганно, почти конвульсивно, Иришка скрёб ногтями везде, где из-под одежды виднелась кожа. — Ну, пойди, Маш, — ласково уговаривал солдат. — Ну зачем? — надломлено отзывалась девушка на экране. — Ну поди, скорей! Скорее! — Фу, блять! — выпалил Иришка, с остервенением соскабливая зуд с ключиц. В лихорадочной беспомощной ярости он на короткий миг уставился на Матвея. — А теперь уходи, Маша. Вздрогнув, будто от выстрела, Иришка обернулся к экрану. — Слышишь, Маш? Иди-иди! Скорее уходи, Маша! Его напряжённое лицо вдруг расслабилось и посмурело. Он шумно выдохнул через ноздри и медленно опустил руки. Матвей зачарованно наблюдал за тем, как отрешенно потухают его глаза. Матвею казалось, что на этом их разговор и был завершён, но неожиданно тот вновь повернулся. — Чё? — грубо и не свойственно дёрнул Иришка, но Матвей уже сделал вид, что не смотрел. — Я молчал, — ответил он, и почему-то внутренне ощутил легкость. Такое накатило на него чувство, будто только пришел домой и обнаружил всё на своих местах. Ничем не объяснимое тоскливое тепло. Ничего не пропало. Ничего не нашлось. — Нищеброд, — ядовито плюнул Иришка, маясь бессильной злобой, и Матвей позволил ему это безропотно, как привык позволять тем людям, которых сильно жалел. — Чтож тебе от меня надо-то? — процедил он, устало опустив взгляд. Вот, что его тяготило. Непонятно ему было, и тем неприятно. Матвей хотел бы его успокоить, но едва ли понимал себя сам. — Почему ты подрался? — вместо ответа извлек из памяти он, внезапно даже для самого себя. Иришка выдержал паузу, но Матвей заметил, как опустились его плечи. — Ты меня с кем-то путаешь, — прохладно отмахнулся он, но лицо у него сделалось почти довольное. Вернулась хитреца в изгиб губ, игриво засверкали глаза. Конечно. Иришка ни с кем не дрался. Он кого-то избил. — Ты в Шизке сидел. Долго, — с нажимом произнес Матвей, и Иришка легкомысленно поправил: — Всего неделю. — Почему? Вопрос повис между ними, как натянутая дорога между двух окон. Иришка поглядел в потолок, и Матвей подумал, что он уже не ответит, но он заговорил: — Мне захотелось. Я прикинул и решил, что мне можно. — Что он тебе сделал? — без задней мысли спросил Матвей и запоздало спохватился о том, что наверное этого делать не стоило, но Иришка ответил снова. — Он меня заебал, — брезгливо фыркнул он, сложив руки на груди так, будто это всё объясняло, и замолчал. Он посидел так, постукивая пальцем по сгибу локтя, словно не знал, как иначе выплеснуть раздражение, и вдруг что-то в его черепе звякнуло, неуловимо переменилось. Будто он удила перекусил. Понесло его в общем. — Терпеть не могу стремяжек! — гаркнул он, запустив руку в нагрудный карман, и сердито запричитал: — Всегда думают, будто я им что-то там должен, напридумывали себе хуйни и знай себе верят, — он вытащил сигаретку, но закуривать почему-то не стал и просто зажал между пальцев, может, просто в силу привычки. — Он меня доставал всякий раз, когда видел, а у этого уёбка за душой не было ни пизды, ни единой блядской консервы, ну ничегошеньки, но он с чего-то был убежден, что по статусу ему положено иметь шлюх — нихуя! За просто так только из горячей голубиной любви, чмоки-чмоки, но разве они понимают шутки? Иришка поморщился и погладил себя по ребрам, будто что-то припомнив. Вылезла у него какая-то совершенно ублюдская манера речи — даже говор стал торопливым и перебивчивым, хотя до тех пор он медлил перед каждым сказанным словом. Может быть, он говорил так всё это время лишь потому, что плохо контролировал свой язык. — И Вобла, чтоб он сдох, между прочим, улёгся с температурой, и драил туалет я без него, вот этот мудозвон и заявился. Смешно ему, блять, видишь ли. Смешно. Вместе посмеялись, — в дрожащем желчном возбуждении усмехнулся Иришка, потупив помутневший взгляд. — Как у тебя это вышло? — как можно мягче уточнил Матвей. Незначительная деталь, но одно дело было слышать это от Чебы, и совсем другое — смотреть на Иришку взаправду. На этого милого дурачка с веснушками и тридцать седьмым размером ноги. Матвей мог представить, как легко ломается его шея. Он лежал бы совсем неподвижно и на ощупь казался тёплым. Матвей сморгнул наваждение и всего на миг оцепенел от ужаса. — Все люди одинаково хрупкие, — отмахнулся Иришка и с задумчивой хмуростью прикусил губу, точно решал, продолжить ли ему говорить. Спустя короткое раздумье он все же продолжил. — Пацаны вроде вас, говоря о силе, постоянно упускают из виду главное. Кабан не был сильным. Он был жирным, — его глаза неприязненно сузились. О парне, которого он искалечил, он размышлял так, словно он уже давно умер. — Его оглушило собственным весом уже при падении, я мог бы его даже не добивать. — И ты всё равно добил, — нейтрально констатировал Матвей. Не обвинял, не осуждал, просто подвел итог. Если кто и мог о таком судить, то точно не он. — Да, — с придыханием ответил Иришка, и стало у него вдруг такое лицо, как если Матвей напомнил ему о самом счастливом из его дней. — Я сломал ему челюсть и пальцы, а потом пинал его до тех пор, пока не пришёл Ракша. Его я тоже ударил. Я не могу вспомнить, почему, — Иришка беспечно пожал плечами, его спокойная задумчивая улыбка легла на слова так чудно, что Матвей не смог отвести глаза. — На нем всё медленно заживает. Когда я вышел, у него на лице всё еще был этот синяк, но он не злился. Он никогда на меня не злится. Иришка замолк и руками потянулся к своим щекам, и Матвей побоялся, что он снова начнет чесаться, но он лишь прикоснулся пальцами к уголкам губ, а затем к темным впадинам под глазами, словно проверял, было ли на месте его лицо. Будто оно могло отвалиться в любую минуту. — Зато злился Концык, но за неделю даже он подостыл. Повезло мне, в общем, — бесхитростно усмехнулся он, и Матвею вдруг ошеломляюще подумалось, что Иришка только что впустил его в свою повседневность. Бытовые подробности, такая мелочь, но Иришка действительно жил где-то там, общался с кем-то, существовал вне баек Чебы и самых противных мест, в которых Матвей его доселе встречал. Он имел объем, он не исчезал, когда Матвей его не видел, Матвей его не придумал. Само осознание всколыхнуло, захотелось узнать про него всё на свете: что он слушает, какой любит цвет, в какой позе спит, как зовут его маму? Как это всё было нелепо, чудовищно неуместно. — Я всё равно не понял, — буркнул он, наперез мыслям. Может, ему опротивит, узнай он больше. — Что? — вяло отозвался Иришка. — Как ты это сделал? — А-а, — вновь улыбнулся он с удивлением, как если бы и не ждал, что Матвею и впрямь будет интересно. Понизив голос, он снова погрузился в воспоминания. — У него была эта привычка, переступать с ноги на ногу. Я постоянно смотрел на его ноги. Я всё время об этом думал, — Иришка замолчал на середине, и в его лице перестало сквозить присутствие. Не похоже было, что бы он и впрямь о чем-то задумался, хотя по нему и без того было трудно что-то понять. — И что? — терпеливо позвал Матвей. Иришка ожил и посмотрел, а затем снова отвел глаза. — У меня в Светлячке был кореш, — издалека начал он, и снова выбрал такое неестественное себе слово. Иногда он звучал так, будто говорил за него кто-то другой. — Он постоянно ставил подсечки. Отвлечешься на секунду и ты уже на земле. Единственный приёмчик, который он знал. Он делал это ради веселья. По десять раз на дню такое со мной проворачивал, у меня каждый раз дыхание перехватывало. Матвей смутился. То ли из-за блаженного тона, то ли из-за этой робкой полуулыбки — ему показалось, что Иришка выглядел немного влюблённым. — Что, прямо в этом смысле? — ничего лучше Матвей придумать не смог. Он, может, и хотел быть галантным и деликатным, но не умел. На самом деле, Матвей в жизни не встречал настоящего пидораса. За исключением Гошика, но Гошик был пидорасом другого толка, так что его Матвей в счет не брал. Из-за этого Иришку опустили? Из-за того, что пидор? Матвею в это не совсем верилось, что-то как будто бы не сходилось. Иришка же не всегда таким был. Или всегда? Нуныр сказал, что не по делу, а пидорасов даже не опускали — они сразу проходили по петушатне, просто по определению. От всех этих мыслей Матвею поплохело. — Да, — ласково выдохнул Иришка, но затем неожиданно припечатал сверху: — Я хотел его убить, — вот тут-то Матвей окончательно перестал его понимать. Иришка был кто угодно, только не пидорас, но ничего хорошего это не означало. — Всё представлял, как кирпичом ему рожу расквашу, — почти промурлыкал он, жмурясь от своей непонятной радости. — Так и не довелось. Его на стреле мочканули. Только весной по оттепели нашли. Не помогла подсечка. Матвей понятливо хмыкнул, но про себя понял только то, что Иришка был ещё хуже Чебы. Чеба не питал ненависти и развлекал себя трагедиями от скуки — Иришка радовался чужим страданиям прямолинейно и адресно и даже не старался это покрыть. Матвей не знал, была ли в нем самом такая тяга, но он умел и мог делать больно, даже если сам того не желал. Наивная робкая мысль проникла в разум. Если бы Иришка знал его лучше, может, он был бы ему симпатичен. Гошик сидит на асфальте, и Матвей навсегда запоминает, каким было его лицо за секунду до того, как он издает этот крик. Матвей вздрогнул и отогнал воспоминание прочь. — Подсечка, значит. Так просто? — на ум внезапно пришла мысль о том, что ему самому никогда не приходилось о таком думать. Он всегда бил быстрее, чем успевал это осознать, а когда осознавал, было уже поздно. В голове не умещалась сама концепция того, что кто-то может не только этого хотеть, но и планировать. — Так просто, — легонько кивнул Иришка, чопорно сложив руки на коленях. Тюремные обноски делали всех похожими друг на друга. Все мальчишки здесь были лишены форм и изгибов, но теперь, наблюдая за тем, как Иришка сидел на неудобной пластиковой сидушке, Матвей краем сознания отметил, какой ровной была его спина. — Я же говорю тебе, все люди хрупкие. Со спины все одинаково беззащитны. Всё остальное, на поверку, имеет мало значения. Иришка скучающе посмотрел на Матвея, как бы без особых причин, но Матвей ощутил, как натянулся в животе узелок тревоги. — Что будет, когда Кабан выйдет? — севшим голосом спросил он, силой заставив себя отвести глаза. Иришка хмыкнул. — Ну, приблатным он уж точно больше не будет. Ему повезет, если позволят драить кухню. — Думаешь, он не будет мстить? — неуверенно спросил Матвей и почувствовал, как иссушено жжет глаза. Нельзя так долго смотреть, не моргая. — А, да, — отстраненно кивнул Иришка и безразлично произнёс: — Он убьёт меня. Матвей поражённо замолк. Он сам не понял, что именно его так покорежило. Месть над Иришкой была уже делом чести, но за то, что он сделал, нельзя было отомстить никак иначе — хуже его жизни и без того было сложно вообразить. Наверное, землю из-под ног выбил не сам факт, а то, как Иришка об этом сказал. Как о том, что непременно произойдёт. — Что будешь делать? — беспокойно пробормотал Матвей. Иришка коротко вздохнул, и его губы тронула улыбка. — Я хочу убедиться, что даже в случае моей смерти его жизнь превратится в ад. Матвей сухо разлепил губы и почувствовал, как окалели кончики пальцев. — Как? — Я могу забрать больше, чем когда-либо было у меня, — ровно сказал Иришка, и в его словах заскользила злая идея. — Я буду в его жизни важнее, чем мама, он будет помнить мое лицо до самой смерти. Я сделаю так, что он пожалеет, что вообще меня встретил. Он скрошил сигарету в пальцах, и табак посыпался ему на колени. Что бы он ни задумал, Матвей знал, что это прикончит его быстрее. — Не боишься? — с осевшей наледью в голосе спросил он, а в груди ранено трепыхнулось неоформленное безмысленное чувство. Страх чего-то неотвратимого. — Я ничего не боюсь, — с неживой глупой радостью заверил Иришка. Матвей скупо кивнул и больше ничего не ответил. Грустная злоба сковала горло. Иришка может делать с собой, что вздумается. Какой смысл убиваться по самогубцу? Матвей поморщился, вспомнив того парнишку в СИЗО. Он все время молчал и испуганно глазел из угла. Он сидел за то, что взял покататься отцовскую тачку и случайно сбил пятиклашку. Она скончалась в больнице во время суда, и на следующий день парнишка порезал вены. Его уволокли в медчасть, а через три дня вернули с железными скобами на запястьях. Он выл от боли днями на пролет, и Матвей жалел его, пока не кончилось терпение. В одну из ночей, слушая, как жалостно он скулит, вжимая лицо в грязное тряпье ваты, Матвей подумал, что лучше бы он тогда умер. Он не пробыл в СИЗО и месяца — его забили ногами до смерти. Он очень мешал всем спать. Временами Матвей сам задумывался о том, почему до сих пор существует. Он не чувствовал, что внутри еще хоть что-то не одряхлело, но стоило подумать о смерти, как становилось страшно. Не от боли, не от холода, не от конца — Матвей боялся, что даже мёртвым начнёт куда-то ползти. Выплюнет гнилую воду, посмотрит в небо и снова пойдет домой. За сотни километров, туда, где никто не ждёт, в мир, в котором ничего нет — он вернётся и ляжет спать, проснется и накрутит котлет, приберется в ванной, пойдет на работу, зайдет в магазин по дороге обратно, погладит пальцем осколок брелка в кармане, и ничего никогда не изменится. — Скажи, — вкрадчиво попросил Иришка, и от того, как блёкло и омертвело замерцал в его зрачках мутный свет тело пробил озноб. — Как ты убил его? Матвей беззвучно подавив вздох шепнул и невзначай притронулся к нашивке кончиками пальцев, словно хотел прикрыть. Наверное, уже давно было поздно. — Ты сказал, тебе всё равно. Иришка озадаченно вперил взгляд. — Ну ты и дурачок, — с удивлением выпалил он, но как-то совсем беззлобно. — Головой бы хоть подумал. Я на твою статью первым делом и посмотрел. — А врать было зачем? — разочарованно насупился Матвей, кисло отлепив язык от нёба. Иришка издал одухотворённый вздох и ответил: — А затем, Матвейка, что я — патологический лгун, и мне нравится всякое чувство власти, которое с этим приходит. Это имеет для тебя смысл? И действительно, Иришка был не виноват в том, что навешал ему лапши — Матвей просто ему это позволил. Кто-то, кто видит в нём не только его клеймо — разве можно в такое поверить? Теперь Матвей понял их сделку. Иришка позволил ему думать, что видит в нем человека, а взамен представился человеком сам. Это было почти что честно. Это было полностью справедливо. — На будущее: если что-то звучит как чушь, скорей всего, это и есть чушь, — поучительно сообщил Иришка, и Матвей кивнул, пристыженно приняв к сведению. — Ну, а всё-таки? — мягко шепнул Иришка, и Матвей сам не понял, от чего его бросило в жар. — Что ты с ним сделал, счастье? И кому угодно он бы соврал. Матвей так привык врать об этом, что уже начал забывать, как оно было на самом деле. Будь это кто угодно еще, и Матвей бы не задумался ни на миг, он отвечал всегда одинаково, не менялось даже его лицо. Он говорил это вертухаям, врачам, сокамерникам, снова и снова, он повторял одно и то же из раза в раз: «я не помню» — так он говорил, когда его спрашивали, и казалось, чем чаще он произносил это вслух, тем больше это становилось похоже на правду, но, все же, так ни разу ей и не стало. Он не помнил, как в тот вечер выскочил под колёса такси, он не помнил, как открыл дверь краденым ключом и как потом набрал скорую. Но он ясно помнил с каким звуком голова впервые промялась внутрь. Странно было впервые увидеть чьё-то лицо за мгновение до того, как размозжишь ему череп. И кому угодно Матвей бы снова соврал, но для Иришки он тихо пробормотал: — Я бил его молотком до тех пор, пока не убедился, что он больше никогда не встанет. Молчание пронзительно зазвенело. Иришка пусто смотрел перед собой, и из его приоткрытых губ не доносилось ни вдоха. Матвей побоялся прочесть его лицо, потому что понял, каким бы оно ни было, знать ему не захочется. В конце концов Иришка выпустил тихий вздох и небрежно спросил: — Ты бы сделал это снова? Она сидит в щели между холодильником и стеной, и её лицо… Матвей открыл рот и испугался того, что ни секунды не подбирал слов. — Я бы сделал это столько раз, сколько потребуется. Иришка медленно кивнул и неосознанно поглядел на Матвея. Из всех вещей, что Матвей находил в нем гадкими, больше всего почему-то отвратил именно этот взгляд. Эти тупые очарованные глаза. — Ну ты и урод, — восхищенно вздохнул он, неверяще расцветая в улыбке. И как ни странно, от этих слов Матвей даже не шелохнулся. Он не услышал такого, чего о себе не знал, его мир не накренился в бок и внутри ничего не перевернулось. Матвей отвернулся и до конца сеанса больше не произнёс ни слова. Но в тот момент, всего на мгновение, он подумал: мир станет намного лучше, когда Иришка умрёт.