Фаршмак

В ночь на среду Матвею снова снилась весна. Он проснулся за час до подъёма от гула поезда. Первым, что пришло на ум, было лицо Ирины Петровны. Теперь, когда его рядом не было, он снова показался ненастоящим. Тихо натянув кроссовки и прихватив зубную щётку, Матвей выскользнул в коридор. Наверное, он был в больницах лишь пару раз в жизни: когда родился, когда умирала бабушка, когда треснулся башкой о ковш так сильно, что рассек себе лоб, и дядя Верищ насилу отвез его проверяться на сотрясение, и когда держал Гошика за руку, пока они сидели в приёмке травмпункта. Тогда Матвей этого, конечно, не знал, но Гошик панически боялся врачей. В Мавке все лампы на потолках были того же белого цвета. От предрассветного безмолвия коридора Матвею стало и мирно, и вместе с тем слегка неуютно. Это не имело никакого смысла, но даже зная, что за каждой из этих дверей есть люди, он чувствовал себя более одиноким, чем в пустом темном кинотеатре, в котором сидел всего один человек. У двери туалета он остановился. Из приоткрытой щели шумела вода, и Матвей сам не понял, что именно ощутил — вроде и видеть никого ему не хотелось, но вдох ухватила блеснувшая мельком мысль: а если Иришка? Чего забыл там в такую рань? Хотя это и не так важно, это все было бы неважно, он обернулся бы и, увидев его, улыбнулся, как он делал это почти всегда, с этой его дурацкой улыбочкой, и Матвей бы ему ничего не сказал, проигнорировал бы, наверное, фыркнул бы, да и только, и что он тогда бы сделал? Может, ему было бы неприятно, может, он бы сердился, извёлся бы, но что бы ему осталось? Это было мелочно и бессмысленно, но Матвею ужасно хотелось сделать Иришку несчастным. Матвей обернулся и взглянул на дверь позади. Последняя дверь в коридоре под номером сорок. Нарисованная четверка была зацарапана чем-то острым, и оставался один только ноль. Кто-то называл эту камеру «очко», а иногда между собой ласково говорили «вафельница». Изнутри доносилась какая-то возня, стук чашек и тихие переругивания. Петухи — ранние птицы, подумал Матвей и за грубую мысль больно прикусил себя за щеку. Как Чеба, ей богу. Теперь, когда стало ясно, что в вафельнице не спят, перспектива встретить Иришку не показалась такой уж надуманной, и Матвей замялся. Дурачиться про себя было одно, но в самом деле быть жестоким Матвей не любил. И вот, он стоял тут, как паршивая шавка, и всё никак не решался зайти, а когда наконец понял, что происходит, разозлился на Иришку пуще прежнего. Глупо, ведь его даже не было рядом, но он был — сама мысль о нём, как живая, взяла себе вожжи и решала, что Матвей будет делать и как поступит, и Матвей не позволил ей это просто из принципа. С раздражением он отдернул ручку на себя. Почему-то он уже и не сомневался, что за дверью увидит Иришку, но его там не оказалось. У раковины стоял Анюта. Анюта Ракша. Он чистил зубы и вздрогнул, когда дверь открылась. Он торопливо сплюнул в раковину и выпрямился, быстро прижавшись спиной к стене. Матвей никогда его здесь не встречал, как не встречал никого из обиженных их крыла, и потому удивился его привычке. Иришка никогда при нем так не делал — если подумать, он делал все в точности наоборот. Только сейчас сознание поразила мысль: за Иришкин пошиб обычно пиздят. А затем Ракша поднял взгляд. Матвей замер в дверном проёме, и вот, что в Ракше изумило больше всего: то, как сильно он не походил на Иришку. В его ухе блеснула золотая серьга, и Матвей машинально вспомнил: моряк или гей. В этом туалете все было так однозначно, но встретив его на улице, Матвей бы подумал, что моряк. Он не был красив в том смысле, в котором судил Матвей, но в округлом лице светилась какая-то простая приземленная благовидность. В нем не было той влекущей двоякости, какая была в Иришке, он ничем не ошеломлял, но он смотрел на Матвея бесскрытно, и взгляд у него был пылкий и ясный, такой, какого у Иришки никогда не бывало — честный и незамутненный. Такими глазами только за горизонт смотреть. То, что Матвей угадал, лишь бегло бросив на него взгляд — перед ним стояла не проститутка. — Доброе утро, — спокойно сказал Матвей, и Ракша недоверчиво нахмурился. У него были бледно-зелёные глаза. Он опустил взгляд и ничего не ответил. Он ждал от Матвея издевки, но выглядел к ней готовым, словно бы даже немного жаждущим. Такой человек позволит забить себя камнями, но оставит правоту за собой. Так Матвей про него подумал. Эта мысль быстро исчезла среди других. Матвей прошел в туалет и почувствовал, как от его приближения Ракша напрягся. Матвей миновал его и скрылся за аркой, чтобы не волновать. Справляя нужду, он слышал, как судорожно Ракша умывал лицо, а затем вода перестала журчать. Когда Матвей вышел к раковинам, Ракша уже ушел. Матвей выдохнул. Он помыл руки, достал из кармана зубную щётку и взглянул на себя сквозь зеркало. Наверное, ему нравилось себя этим мучить, он ненавидел выносить собственный взгляд. Он смочил щетку и упрямо перехватил правой рукой. Рука недовольно взныла и нехотя поднесла щетку к губам. Это было наименьшее, что он ей позволял, но даже с этим она справлялась едва ли. Пальцы тянули пакостной мелкой болью, докучливо выло запястье, рука давила то слишком сильно, то слишком слабо, и Матвей неизменно царапал десны. Вероятно, так бы ощущалось, если бы зубы ему чистил другой человек, которому он не очень-то нравился. Рука у него была непослушная. — И когда это ты так вырос? — задумчиво спрашивает она, прижимаясь щекой меж его лопаток. Босиком она ходит почти бесшумно. От её дыхания Матвей цепенеет. Щетка с грохотом рухнула в раковину. Он застывал каждый раз, когда ей удавалось к нему подкрасться — застыл и сейчас. Как ребенок, впервые увидевший сколопендру. Матвей встряхнул головой, поднял щетку и задумался о своём. Он точно помнил, что тогда уже видел сороконожек, но эта тварь его ужаснула. Он поднялся посреди ночи в их съёмной комнатке где-то под Евпаторией — там всегда стрекотали сверчки, и он всё никак не мог с ними свыкнуться — пошел в туалет в потемках и увидел, как по полу что-то движется. Подумалось, что змея. Он присел рассмотреть, а как привыкли глаза, оторопел. Длинное суставчатое существо размером с ладонь. Он смотрел на него в холодном поту, не в силах оторвать глаз, и в голове вопило только отчаянное: не кричи, ты ее разбудишь, не смей кричать! Не закричал. Он вообще никогда не кричал. Наверное, она так и не узнала, что там водятся сколопендры. Она боялась даже сверчков. Сейчас собственный страх даже показался каким-то нелепым. Он и не помнил, что именно его так напугало тогда — то, что много ног? Размер? Усики? Всё это было, но что бы она ему сделала? Он подумал об этом и представил, как сколопендра тихо взбирается по предплечью. Осторожно заползает в ухо, протискивается глубже, сворачивается там в клубочек и потихонечку подъедает изнутри, когда голодна. Эта мысль даже немного умилила. Маленький друг, живущий в ухе. Матвей умылся и вышел из туалета. В блоке за столом уже сидел Цыга. Он коротко посмотрел на Матвея и за место приветствия будничным кивком пригласил присесть. Усаживаясь, Матвей поинтересовался вполголоса: — Разбудил? Цыга поморщился в кружку и вяло махнул рукой. То ли сам проснулся, то ли все-таки оказался разбужен, но не считал это столь важным. Чайник был всё еще горячим — от него исходило приятное тепло. Матвей положил руку на его металлический бок и подождал, пока пальцы не станет жечь. Дома он любил пить кипяток с лимоном и сахаром — греет и притупляет голод. Здесь у него был только кипяток. Цыга непринуждённо пошурудил по карманам и выложил на стол пакетик с кофе и сигарету. Требовательно пододвинул их Матвею и для верности хлопнул по ним ладонью. Матвей зыркнул на него хмуро и сказал: — В долг мне не надо. — Так это не в долг, — Цыга не вскинул брови, не повысил голоса, не попытался по-доброму улыбнуться — он не сделал ничего из того, что обычно выдавало в нем лжеца. Матвей угрюмо помолчал, разглядывая пакетик с кофе. Контрабанда, дефицит. Про сигарету и говорить не стоило — курил Цыга не самосад. — У меня ничего нет. — Да это за компанию. Надоело одному тухнуть, — Цыга расслабленно откинулся на стуле, достал еще сигарету и зажал между губ. На Матвея он даже не смотрел. Его лицо на мгновение осветилось, когда он чиркнул зажигалкой и закурил. Всё, что он делал, по обыкновению отдавало ленцой, но на сей раз напускным ехидством он не утруждался. Наверное, он больше не чувствовал в этом необходимости, а может быть просто был еще сонный. В любом случае, будь он таким всегда, Матвею он бы нравился больше. Цыга поднял взгляд и вопросительно посмотрел на Матвея. — Разбуди Фомку и предложи. «Пусть тебя подсосы твои развлекают.» Фомка, будто заслышав свое имя, засвистел во сне с новой силой. — Да не хочу я на морды эти смотреть, — скривился Цыга и добавил: — И вообще, раз уж так легло, это я тебе должен. — С чего бы? — А с того, что ты воду мутить не стал, повел себя четко, по-пацански, а я быканул. Возьмешь, и будем квиты. Матвей с сомнением посмотрел на яркую обёртку. Цыге можно было отдать должное: теперь не взять было бы просто невежливо. Он сдался и положил руку поверх Цыгиных извинений. Цыга проводил его пальцы взглядом — он всегда поглядывал на них с любопытством, как и каждый, кому удавалось это заметить. Но он никогда об этом не спрашивал. Матвей раздербанил пакетик зубами и неторопливо заварил чашку, а затем перехватил сигарету. Цыга потряс зажигалкой, и Матвей охотно привстал, потянувшись через стол. Он закрыл огонёк ладонью, позволив Цыге прикурить, и в куцем свете искры заметил, как на его лице промелькнуло удовлетворение. Матвея бесило то, как Цыга считал, что может купить его расположение за подачки, но еще больше его бесило то, как он был в этом прав. Матвей был дешёвый. В голове сразу нарисовалась картина счастливой безоблачной жизни, в которой они вот так сидят, как сейчас, за этим самым столом, с кофе, сигаретами и всем прочим, и они друзья. Где Матвей слепой, глухой и еще тупее, чем сейчас, а может, это просто Цыга не такая сволочь — не такой плотоядный еблет, может быть даже неплохой парень. Славная это была мысль, только несбыточная. Потому что следом подумалось о том, почему Иришка хорошо его знал. «Какой конкретно аспект тебя интересует?» Настроение сделалось хуже некуда. — Не стал бы я с Фомкой кофеи гонять, и со Жбаном не стал бы, — внезапно вклинился в размышление Цыга. — Чего? — Матвей даже немного смутился тому, какие идиотские его посещали мысли. Хуйня это всё. Ему вообще всё равно. — Не хочу со зверьем якшаться, но приходится. Сам понимаешь, — Цыга неопределённо пожал плечами, будто хотел оправдаться. Матвей тупил секунду, или две, а затем откровение окатило. Жбан храпел, Фомка свистел поломанным носом, а Цыга преспокойненько шушукался у их шконок. Матвей привык считать его змеей, но то было предвзятое — теперь же он знал наверняка. Не смягчило даже то, что Матвей был с ним солидарен. — Я думал, они твои друзья, — холодно ответил он. Цыга тихо и едко рассмеялся. — Друзья, ага. Как же, — он горько усмехнулся, и с этой усмешкой его взгляд потяжелел. — Кастет был мне друг, Шатун был мне друг, А… А это, так… — он небрежно повел плечом, словно стряхивая жука. — Временное. Ты про Кастета слышал? Матвей слышал, но смутно помнил, что именно. Он знал только одно. — Он умер, — вслух сказал он. — Да, — качнул головой Цыга. — На твоей шконке спал раньше, — Матвей внутренне дрогнул. Он не знал, почему Цыга вдруг решил этим поделиться, но почему-то это показалось важным. Цыга продолжил: — Вот он человеком был. С большой буквы. Ровный, правильный — чёткий, короче, — Цыга не говорил ничего особенного, ничего личного, но впервые показался таким тоскливым. Он отпил из кружки и задумчиво помолчал. — Не то, что эти лоботрясы. Они все только суету наводят, а сами живут как звери. Я вот, че хочу сказать: не уподобляйся всякой мрази. По-моему, ты человек. — И что это значит? — Матвею вдруг стало как-то досадно. Он не понимал, чего от него хотел Цыга. Наверное, так чувствовал себя Иришка, говоря с ним. — Я просто надеюсь, что в тебе не ошибся, — Цыга поглядел сквозь решетки. За окном забрезжил рассвет. — Мне хотелось, чтобы на этой койке спал кто-то типа тебя. Матвей поджал губы и вместо ответа отпил из кружки. Они молчали до тех, пока Цыга не подал голос: — Как тебе Иваново детство? — Чего? — Матвей встрепенулся и несколько раз повторил вопрос про себя. На ум ничего не пришло. — Вчера же был вторник? — Цыга недоуменно приподнял брови, но недоуменным выглядеть от этого не стал, и Матвей кивнул, хоть и понял, что это необязательно. — И ты ходил в кинотеатр, — Цыга произнёс это без сомнений, так, будто знал наверняка. Матвей снова нерешительно кивнул, словно болванчик. — Как тебе фильм? Матвей застопорился. О чем было это кино, он не сказал бы даже примерно, но с ответом все же нашелся. — Никак, — честно признался он. — А чё так? — хоть голосом Цыга этого и не показал, лицо у него стало какое-то испытующее. Его глаза проницательно сузились, и Матвея невольно пробило потом. — Не люблю черно-белое. — А, — понятливо очертил Цыга, но скепсис на его лице так до конца и не угас. Матвей знал, о чем он подумал, но мысль эта не была достаточно сильна, чтобы озвучить. — Ну ясно, — неожиданно просто отпустил Цыга, и воздух вокруг разом будто бы полегчал. Он поморщился чему-то своему и посоветовал: — Лучше сохрани немного на потом. Здесь иногда от скуки на стенку лезешь, а новых фильмов не привозят. Матвей глухо хмыкнул в ответ, и на этом их разговор подошел к концу. На душу легло то гадостное чувство, которое незаметно следовало за ним всякий раз, стоило Цыге с ним заговорить. Цыге было все равно, что Матвей думал о фильме. Ему было важно дать знать: он у него на ладони. С показным старческим кряхтением Цыга поднялся из-за стола и, прихватив с собой кружку, покинул блок. Это значило, что до подъёма оставалось всего ничего. У Цыги было удивительно точное чувство времени. Матвей проследил, как за ним закрылась дверь, докурил и затушил бычок. Окурок по старой памяти спрятал в карман, откинулся на стуле и размял шею. Эта шея у него всегда болела с тех пор, как он только начал расти, а дело было в том, что его окружали одни коротышки. Он от этого сильно горбился. В голове возник его прыгучий как блошка Гошик. Так часто бывало: они шли рядом, плечом к плечу, Матвей говорил что-нибудь тупое или противное, и тогда Гошик подскакивал, чуть не сшибая с ног, и отвешивал ему подзатыльник — не больно, но с весом. Если заходила вдруг речь, Гошик всегда бахвалился — в нем достоинства было, как у слона — утверждал, что генетика у него хорошая и он вот-вот обязательно вырастет, а теперь Матвей об этом и не узнает, даже если такое произойдёт. Забавно оно теперь у него выходило: у Матвея не было ни нормальной еды, ни курева, а скучал он почему-то по подзатыльникам. Затем вспомнилась его крошечная дура. Кружка резко дёрнулась вбок и едва не опрокинулась на пол. Матвей прижал локоть к столу и подождал, пока судорога не отпустит, а затем отпил кофе и снова подумал о ней. Она любила к нему подкрадываться. Она лучше всех на свете знала, как ему тошно от её рук, но может, это ей и нравилось, а может, ей было все равно. Странно ли было то, что Матвей скучал и по этому?

      ***

За завтраком выяснилось, что игнорировать Иришку трудно. Странно это, пытаться игнорировать человека, с которым вы толком не пересекаетесь — Матвей в столовой и то сидел к нему спиной. И вот, вроде ничего сложного, даже и делать-то ничего не надо, но затылок Матвею так и жгло, аж спина зудела — так ему хотелось обернуться. Вторым преткновением стало то, что он всё никак не шел из головы. Матвей представлял, как делал ему гадости, как ставил подножки на лестнице, или выливал на голову ведро грязной воды, но потом становилось стыдно и тогда он представлял, как позволяет Иришке забить себя кирпичом, и от этого млел. Он думал об этом на уроках, потом на прогулке, и всё невольно искал Иришкиных глаз, но не находил. Нуныр поглядывал косо. Одно было хорошо: Матвей так увлёкся, что перестал его замечать. На променаде Библей легонько тыкнул его в плечо и тихо спросил: «Ты опять?» Матвей не смог сдержать злобу, с которой на него посмотрел, а потом попросил прощения. У Библея всегда было это сострадающее лицо, перед которым хотелось упасть и раскаяться. Он хотел с ним заговорить — разомкнулись губы, пришли слова, но из горла не вышло ни звука. Матвей ходил взвинченный и раздражённый, а под вечер взяла тоска. Злоба его выматывала, а от усталости он всегда злился сильнее. Он вспомнил, как не позволял ей переворачиваться на спину. Он боялся даже моргать — он был уверен, что стоит ему отвести глаза, как она захлебнется рвотой. Он не ел и не спал, давал ей воды и провожал до туалета, он делал всё, что мог, а потом, однажды, в приступе этой удушливой безнадеги, от этой усталой гнилой обиды, зажмурил веки. Ненадолго, всего на пару мгновений, а когда открыл глаза, с ней ничего не случилось. Он подлез к ней под руку и всю оставшуюся ночь давился чувством вины. Он каждый раз говорил себе, что это больше не повторится, но это неизменно происходило снова. Иногда он так уставал за нее бояться, что ему было бы проще, если бы она умерла. А потом в пятом классе её вызвали в школу за прогулы. Она пришла при параде и целый час доводила директрису до слез, а когда дверь в кабинет открылась, её лицо светилось победой. — Не ссы, Матвейка, мама тя в обиду не даст! — говорит она, хватая его за руку, и по дороге домой его лицо горит от стыда и радости — потому что его мама самая лучшая. Позже он узнает, что в тот день его выгнали из школы. Она улыбается уверенно и легко, и говорит, что так даже лучше. «Московским будешь» — смеется она, ероша его волосы на макушке. Он просыпается в пять утра и зайцем катается на автобусе до московской школы. Он не знает, чем это лучше, но никогда этого не показывает. Ему хочется верить, что она действительно знает наверняка, но нихрена она не знает. В московской школе Матвей и встречает Гошика. В кинотеатр тем вечером Матвей не пошел. Умом убедил себя, что из-за Цыги — он откуда-то знал, что Матвей там был, и вроде как намекнул ему бывать там пореже. Не хотелось лишний раз проверять, что Цыга так или иначе об этом думал, да Матвей и не собирался. Все остальные порывы душила гордость. Иришка бы посмеялся над ним, если бы знал, как Матвей по нему изводится. Было бы ему это приятно? Было бы ему это противно? Матвей сделал бы всё, чтобы никогда не узнать. К свободному времени Мавка будто бы опустела в треть. Матвей не знал, в чем же именно было дело, но за ним вилось чувство, будто все разом куда-то подевались. У всех здесь всегда был какой-то досуг. Ребята сновали из блока в блок, всем было во что поиграть, что обменять, о чем посудачить, а иной раз вдруг находилось какое-то общее занятие, и пол этажа как ветром сдувало. Один Матвей не знал, где приткнуться. В прочем, так даже лучше — так он про себя рассуждал. По пути в туалет Матвей думал свои поганые мыслишки. Не то, что бы сегодня он часто туда наведывался, но то ладони у него вспотеют аж до нервоза, то горло пересушит, то кровавую слюну сплюнуть некуда — и всё туда его тянет. Ритуал у него сегодня был такой. В общем, шел он и думал о своих мирских гадостях — преодолел уже пол коридора, когда дверь позади открылась. Торопливо застучал шаг, не прошло и секунды — Матвей вздрогнул, когда кто-то влетел ему в плечо. Матвей уже открыл было рот, сделал вдох, да так и застыл на полуслове. — Ай, сорян, я думал ты левее! — со смешком бросил Шнифт, деловито поправляя повязку, и собирался было пойти дальше, как вдруг его глаз озарился узнаванием. — Э, погодь, ты-то мне и нужен! Матвей уставился со злобным недоумением. Шнифт сделал пару быстрых шагов навстречу и махнул следовать за ним. Шнифт вообще был очень суетливым парнем. Таких людей в Мавке было раз-два, и обчелся. Все стремились куда-то подевать время, их без конца терзал его избыток, а Шнифт вечно куда-то торопился. Матвей не был уверен, но предполагал, что это и отличало инженеров от обычных парней — пресловутое созидание. Самые веселые азартники иной раз маялись от скуки, но он не видел ни одного инженера, который бы не знал, чем себя занять. Шнифт был мозговитый, но упрямый и вспыльчивый — ужасная смесь черт, если речь шла о малолетке, особенно вкупе с тем, что Матвей нашел его симпатичным. Все знали, что воровской закон Шнифт не уважал. Он так и не простил ему глаз. Он подошел к двери из которой вышел секундой ранее и вместо ручки сначала ухватил воздух. Он кашлянул в кулак и посмотрел на Матвея, но тот не сдвинулся с места. — Чё те надо? — с усердной выученной грубостью буркнул Матвей, ссутулившись окончательно. Ему нравился Шнифт, правда нравился — не нравилось ему то, что это было невзаимно. Он подумал про него то же что и Нуныр, он подумал про него то же, что и Иришка. Они все считали, что он извращенец. — Он сказал мне, что я неправ. От удивления снова отнялась речь. Путаясь оторопью Матвей прикидывал в голове — невыносимо вредная привычка обо всём подумать заранее. Кто сказал? В чём неправ? Матвей посмотрел исподлобья, как он это умел: и виновато, и недоверчиво, и совершенно отупело одновременно. — Чего? — Я зря на тебя нагнал, — Шнифт взглянул на него серьёзно и безуклонно. Его лицо омрачилось сожалением. — Он сказал мне, что ты его не доебывал. — Кто? — нетерпеливо выпалил Матвей, и тогда за место ответа Шнифт сделал эту штуку. Ну, вот эту смешную штучку. Он пожал плечами и закатил глаз. Жест вышел смазанный — не совсем то, и не совсем так, но то, что за ним стояло, угадывалось легко. Он сделал это, как делал Иришка. Матвей обомлел и медленно покрутил головой, выискивая, нет ли в коридоре кого еще. — Ты с ним разговариваешь? — неуверенно пробормотал Матвей, заскользив глазами по полу. Шнифт посмотрел на него устало и раздражённо. Матвей не был уверен, что именно ему так не понравилось, но Шнифт все же ответил. — Мы пересекаемся иногда, — это было уклончиво и размыто, но лучше сказать и нельзя. Матвей тоже иногда с ним пересекался. — У него хобби присаживаться людям на уши, — Шнифт неопределённо махнул рукой и открыл дверь. Он посмотрел на Матвея с выжиданием, и на сей раз он последовал за ним. Комната под номером двадцать восемь бесхитростно звалась инженерка. Первое, что Матвей отметил, прикрывая за собой дверь: здесь густо пахло едой. Повсюду сушились какие-то фрукты, там и сям что-то шкварчало и булькало, на стенах висели какие-то самоделки из склеенных фантиков и оберток — это было удивительно уютное место. Матвей приткнулся на пороге, не зная, что с собой делать. Казалось, сделает он шаг, и посыпятся стены, обвалится потолок — нельзя ему здесь быть, не для него всё это. Он всегда ощущал, что всякое хорошее место пачкается от его присутствия. Когда Гошик впервые пригласил его в гости, Матвей вот так же стоял и мялся у двери его комнаты до тех пор, пока Гошик сам не дёрнул его внутрь. Матвей помнил, что сбежал спустя пол часа. Он его, правда, потом еще часто к себе приглашал. Вечно выдумывал какой-нибудь повод. «Блин, яб щас сдох за тарелку супа. А давай ко мне заскочим!» «Ты серьезно не смотрел Брата? Даже второго? Бля, чувак, у меня обе части на диске!» «Мать меня убьёт за матан, помоги с домашкой!» «А ты видел Бойцовский клуб?» А потом надобность в выдумке отпала сама собой. — Я всегда бешусь, когда они со своей хуйней в церковь лезут, — Шнифт шагнул в глубь блока и скрылся за одной из коек. — Мы ж следим, чтобы долбоебов не пускать, а ты нормальный вроде был. Я напрягся, когда он только к тебе подвалил, типа вы сто лет знакомы, а потом у вас какие-то рамсы пошли. Я слышал только, как ты нахуй его послал, но мне, в общем, хватило. Я просто расстроился, типа, мне казалось ты нормальный чел, и всё такое… Матвей совестливо поёжился. Шнифт капался где-то за ширмой из покрывала, а он стоял там и думал, как по-дурацки все получилось. Все и впрямь думали, что он хотел снять Иришку. Действительно, зачем иначе с ним разговаривать? — Почему ты решил, что я нормальный? — он бы пожалуй даже усмехнулся, так это было забавно, но в конце концов он почувствовал только горечь. Удивительно, как по-разному люди видят одно и то же. — Ну, не знаю. У тебя лицо такое… нормальное. — Ты единственный, кто так считает, — буркнул Матвей, и Шнифт тихо рассмеялся. — Ну, это все неважно, — он вынырнул из-за койки с поллитровой бутылкой и задумчиво взвесил ее в руке. — Я просто когда бешусь, вообще башка отнимается, но за слова отвечать умею, — Шнифт улыбнулся, но как-то кисло. Доказательство его слов пылало на его лице несмываемым отпечатком. Он протянул ему бутылку бормотухи и сказал: — Сорян, чел, зря нагнал. По-долбоёбски вышло. Матвей посмотрел на эту бутылку и вспомнил, как пил впервые. Она держит его за затылок, вино теплое и неприятно отдает в нос. Лампочка слепит до рези, но больше ему смотреть некуда. В уголках глаз собираются слезы, он послушно глотает до тех пор, пока в бокале ничего не остается. Тётя Маша смеется и хлопает в ладоши, у нее ужасно красивый смех. Она говорит, что он совсем взрослый, и мама со смехом трется носом о его щеку. Всем так радостно, что Матвей улыбается вместе с ними и просит налить еще. Всю оставшуюся ночь его тошнит в туалете. Мама к нему не приходит. С Гошиком они тоже иногда пили. Он брал полторашку пива или блейзер и морщился так, будто пьет чистый спирт. Он говорил, что вино напиток разведёнок. Матвей никогда не понимал, почему Гошик вообще с ним дружит. У него были и другие друзья — нормальные, с кучей свободного времени, но выдавался у Матвея выходной, и Гошик тащил его гулять чуть ли не за шкирку. Он говорил: нечего тебе дома тухнуть, и так уже тухлый; Леха и Костя долбоебы, они на самом деле только между собой дружат и за спиной всех обсирают; у Дрона своя тусовка, он по-моему серьёзно планирует сторчаться; Лене со мной интересно только если ей чето от меня надо; моя мама обожает тебя, ты в курсе? Они пили, и Гошик бесконечно затирал про новый диск Депеш мод, про каких-то своих знакомых, про секцию самбо и про хоккей, про то, что мама ему сказала, и про путевку в санаторий на это лето, про Лару Крофт в двух частях, про Убить Билла и про то, что хочет на юридический или в летную школу, потому что вокруг будут клёвые стюардессы в коротких юбках, хотя, вообще-то, не знаю, я пока еще не решил. У него была эта удивительная способность — много говорить ни о чем. Матвей иной раз его слушал и сам про себя задавался вопросом, как вообще жил раньше без этой его болтовни? У него жизнь расклеивалась, а Гошик зудел под ухом так, будто в мире вообще проблем не существовало. И тогда Матвей тоже рассказывал ему про что-то хорошее, про всякие мелочи — про то, как водил бежевую пятерку, про Чайф на магнитофоне, про огромного алабая по кличке Яшар у дяди Вереща на заднем дворе, про бабушку и Робинзона Крузо, про то, как ребята катали его в ковше, про то, как впервые блевал от насвая, про то, как обжег все руки об борщевик и про то, как опрокинулась коробочка с фейерверками, про то, как в семь лет чуть не убило об волнорез. Веселых историй у него было немного, да и чувство юмора у него было так себе, но Гошик хлопал его по плечу и самым смешным обычно считал именно то, что Матвей никогда не шутил. Он рассказал ему о механизмах, и Гошик рассмеялся немного нервно. Гошик лучше всех на свете знал, что Матвей больной. А на позапрошлый свой день рождения Матвей напился так, что не мог от него отлипнуть. На том дурацком старом раскладном диване в его собственном доме, куда он Гошика до того дня никогда не звал, потому что было стыдно. Стыдно, даже если её никогда не бывало дома. Он вжимал его голову в подлокотник и целовал его щеки до тех пор, пока Гошик не начал задыхаться от смеха, а как протрезвел, стало страшно. Со страху он всегда начинал беситься. Ходил, точно к земле прижало, смотрел зло, как умел, и всё ждал, что же Гошик сделает. Ничего он ему не сделал. Ни-че-го. Ни в тот день, ни в следующий, ни в какой-либо другой, словно и не было ничего. Может, Гошик не помнил, а может лишь делал вид, а может и вовсе не видел в этом ничего зазорного, но вот штука, с которой Матвей никогда не мог в себе сладить — он злился, когда чего-то не понимал. И стоило их плечам коснуться, как он толкал, если хотел обратиться, то оскорблял, говорил быстро и колко, смотрел с презрением, потому что привык в этом опережать — потому что это было бы понятно. Его злоба была бы ему понятна. И Гошик разозлился. Его хватило только на пару дней, он дёрнул Матвея за ухо, резко и больно, и хрипло проговорил: «Что-то ты по-моему прихуел.» Оттолкнул его лицо и посмотрел с раздражением. Матвей подумал: ну вот и всё. Сейчас он скажет. Что-то такое он сейчас скажет. Матвей не знал точных слов, но это было бы что-то, чем всё закончится. Матвей хотел услышать это больше всего на свете. А Гошик глянул на него и сказал: «Думаешь, мне в кайф хуйню твою сучью терпеть? Да нихуя мне не в кайф.» Отвернулся и пошел дальше, засунув руки в карманы. «Ты или веди себя нормально, или отвянь пока башка на место не встанет.» Матвей стоял, потирая ухо, и смотрел в его спину, в эту коричневую кожанку. Лучше бы Гошик его ударил — он подумал об этом и молча прибавил шагу. А, как догнал — тихо извинился. — Только выпей до завтра, — посоветовал Шнифт. — А лучше вообще сейчас. Найдут — шкуру спустят. И верни бутылку потом, мне они нужны. Матвей потряс поллитровку в руке. Он всегда хотел пить больше и чаще. Иногда, выбирая между парой литров вина и ужином, он предпочитал отказаться от еды. «От алкоголя ты дуреешь» — однажды заявил Гошик, выдергивая из его пальцев недопитый пакет с вином, но правда была в том, что пьяным Матвей себе нравился. Он становился честнее и крепче спал. Наверное, он начинал чуть больше походить на своего отца. Матвей открутил крышку и выпил всё в три глотка. Шнифт удивленно округлил глаз и восторженно заулыбался. — Слушай, а ты мне нравишься! — весело сказал он, и Матвей шумно выдохнул через нос. От вина там было одно название. Какая-то фруктовая выбродившая бадяга, горькая и до отказа переслащенная. То что нужно. Матвей протянул Шнифту пустую бутылку и напряжённо сменился в лице. Такое лицо он делал, когда уж очень хотел показаться дружелюбным. На деле это была не совсем улыбка: он лишь поджимал губы в тонкую полосу и немного приподнимал брови, от чего его черты принимали слегка несчастный раздражённый вид, но сам он об этом не знал и продолжал выражать расположение именно таким образом. Шнифт расценил жест по-своему и бутылку принял слегка посмеиваясь. Матвей в последний раз осмотрелся и подумал, что больше ему здесь делать нечего, но перед уходом все-таки задержался. — А он тебе не предлагает?.. — Матвей не знал, как закончить вопрос. В животе приятно зашлось тепло, вести начало почти сразу — то ли привычка пропала от перерыва, то ли градус хороший. Счастье Матвей ощутил сначала ушами. — Он всем это предлагает, — Шнифт понял о чем он без лишних слов и вопрос смахнул торопливо и хмуро. Он помрачнел и отвел взгляд. Ирине Петровне он сострадал. — Он же ебанутый. Матвей кивнул себе. Ебанутый. Точно. — Не бери близко к сердцу. У него же реально крыша поехала, ты же понимаешь? — Шнифт склонил голову на бок, и его лицо неуловимо разгладилось. Мягкое у него было сердце, на самом деле. На дальней шконке кто-то недовольно завозился. — Попросил же, блять, тихо! — глухо гаркнули из-под одеяла, и от неожиданности Матвей вздрогнул. Шнифт посмотрел на него и поспешил успокоить: — Да эт Ёбыль, он не подслушивает. Матвей взглянул с сомнением, и Шнифт лукаво повеселел. — Э, Ёбль! — крикнул он через плечо, не отводя глаз. — Да мне похуй, отъебитесь нахуй от меня, мне похуй! — закричал Ёбыль, сильнее кутаясь в одеяло. Матвей недоуменно застыл в дверях, неуверенный, требует ли сцена его участия. Шнифт спокойно пожал плечами и улыбнулся. Вероятно, это было в порядке вещей. — Да всё, сорян, — сжалился над Ёбылем Шнифт и, под ворчание и возню, кивнул Матвею идти. — Спасибо… — неловко бросил Матвей, уходя, но Шнифт на это лишь усмехнулся.

***

На ужин Матвей спустился уже порядком пьяненький. По нему было не видно, не так уж и много он выпил, но красные уши и несвойственный водянистый взгляд слегка выдавали его нетрезвость, если знать его хотя бы немного. Настроение было вредное, но вредничал Матвей как обычно молча. Изнутри кололо, как несрезанная бирка: Иришка то, Иришка сё — свет клином на нем сошёлся, что ли? Не много ли чести? С кем только Иришка не пиздит — ничего особенного. Пожалел дурачка, сидел, наверное, ногами болтал и говорил Шнифту светским тоном: не суди строго, ничего не было, он мнётся как целка. А в перерывах между смешками рекламировал свои услуги — большое ли дело? Надо было эту бутылку ему же и всунуть, за такую-то доброту — по отсосу за каждые двести грам, а оставшиеся сто в подарок, из горячей глубиной любви. От этих мыслей голова пошла кругом — тут же и поплохело. Матвей злился на себя, за то что злился на Иришку, хотя он ничего ему не сделал, он злился на всех остальных с их херней, на которую Матвею почему-то было не похуй — на Цыгу с его подачками, на Шнифта с его благородством, на Ракшу с его сережкой и на Нуныра с его осуждением. Он устал от того, что всё на свете его колышет, устал от своего беспокойства, а теперь он еще и напился, и это даже не помогло. Жаром плыло всё вокруг, Матвей ел свои макароны, просто потому что знал, что иначе наблюет прямо здесь. А затем выронил вилку. Она звонко упала на стол, и он почувствовал взгляды. Он смотрел в свою тарелку со слипшимися сальными макаронами и вдруг окончательно выдохся. Заебало. Он упрямо поднял глаза и вопреки плаксивому пьяному расстройству громко позвал: — Эй, Нун, — его голос нетрезво смялся, но ему было все равно. Нуныр посмотрел на него с легким удивлением, и смерив его недовольным взглядом Матвей выпалил: — Я не извращенец. Нуныр выглядел немного сбитым с толку, но ни о чем его не спросил. Его взгляд вдруг виновато оттаял и потеплел и вместо любых других слов он добродушно ответил: — Я верю, дружище. Матвей гордо фыркнул и продолжил есть свои макароны, на сей раз полностью довольный собой. Это была его маленькая победа. Нуныр и Библ переглянусь. Нафик мудро потер усы и проницательно заметил: — Ты чё, бухой, что ли? И в ответ Матвей просто пожал плечами. Чеба наблюдал за ним с любопытством и наконец хитро спросил: — Ума, а кто ты тогда? Матвей шатко выпрямился и заявил без сомнений: — Я — разбитое сердце Джека. В ночь на четверг Матвею ничего не снилось.

***

В четверг Матвей был занят головной болью. Это было чудесно, потому что много думать не получалось чисто физически. У Матвея было свое понятие о приподнятом настроении, и сегодня это было оно — он не бесился и не норовил впасть в истерику, не особо о чем-то переживал, и для него этого было вполне достаточно. Неприятно было то, что он вроде выспался, но чувствовал себя совершенно измотанным. За пьянство было немного стыдно, но ничего совсем уж странного Матвей не сделал. Просто так уж по обыкновению он переживал похмелье — со стыдом. Еще на вечера четверга у них была баня. Почему это мероприятие называлось именно так, Матвей, по правде говоря, так и не вкурил. В его понимании баня должна была хоть немного греть — на деле же это был обыкновенный поход в душевые со слабеньким напором едва теплой ржавой водички. Душевая располагалась на первом этаже, и спускались туда уже босиком и при полотенцах — компромисс, чтобы друг у друга не воровали. На всю процедуру давалось от силы минут двадцать, и первую половину мылись ребята нормальных мастей. Матвей вообще любил мыться. Дома всегда торчал под душем, пока кожа не слезет, а потом трясся над счётчиками с магнитами и прочей криминальной ерундой. Еще в ванной он иногда спал. Однажды он проснулся от того, что она спихнула его с кровати — больно так ногой саданула в бок и отвернулась к стене. Временами ей просто не хотелось его видеть. С тех пор он иногда там спал, но ему так даже спокойнее было. А в детстве бабушка купала его в марганцовке. Ему это тогда каким-то чудом казалось, эта фиолетовая вода. Он там сидел и грелся, а бабушка мылила ему голову и говорила: «Смотри, как желтеет. Это потому что ты грязный.» Он так любил всё это дело, что каждый раз отказывался вылезать. Бабушка никогда с ним в этом не спорила, но холодно злилась и говорила: «ну и сиди.» И уходила. Запирала дверь, выключала свет, и тогда наступала тишина. Он сидел так, пока вода не остынет. В остальном он, конечно, был послушный, но вредничать начинал уже тогда. Гены, наверное. В Мавке Матвей мылся как солдат. В чужой и собственной наготе ему было не по себе. На воле он и то иной раз забывал, что под одеждой он голый, а когда вспоминал, почему-то заводился как черт — странно это было, ей богу. А со всеми этими ребятами комфорта не было и подавно. Раньше он мылся, чтобы прочистить голову и соскоблить грязь, чтобы спрятаться и побыть в одиночестве, а теперь у него и мыла-то не было. Он сполоснулся, как позволяли условия, и наспех вытерся. У выхода в раздевалку он столкнулся с Нуныром, и тот, увидев его, почему-то сразу опустил взгляд. Он ссутулился, как от тяжести, и быстро вышел из душевой. Матвей поплелся позади, просто из сложившейся здесь нужды вечно за кем-то следовать, а в раздевалке глазами вдруг напоролся на обиженных их отряда. Их всего было трое, они стояли по стенке, как и положено, но первым, на кого упал взгляд, почему-то стал Вобла. Матвей никогда прежде к нему не приглядывался, наверное, потому что в бане предпочитал ни на кого не смотреть, но теперь, когда он видел его, то на миг невольно остолбенел. Он был весь какой-то плешивый, будто бы грязный, светлые волосы на его голове росли неровно, какими-то клочковатыми пучками, он обнимал себя за резкие ребра тонкими венистыми руками, а на его лице, бледном до желтизны, белёсые глаза невидяще вперились в потолок. Его рот был безвольно распахнут, и, говоря о нем, Чеба действительно не соврал: у него и впрямь не было зубов. Вобла стоял там, голый и тощий, и всё его тело покрывали черные гематомы. Матвею не нужно было смотреть на его нашивку, чтобы знать, за что он сидит. Рядом с ним стоял Иришка. Воровать у петухов было некому — он был полностью одет и сосредоточенно ковырял заусенец на среднем пальце. Матвей видел, что его ноготь уже окаймился кровью, но Иришка будто этого не замечал. Он поднял голову, когда краем глаза заметил Нуныра, и тогда сделал странное: он махнул ему одними пальцами кокетливо по-девчачьи, как у него это получалось, и жеманно растянулся в усмешке, но лицо у него при этом стало такое, будто ему на ногу наступили. Нуныр втянул голову в плечи и прошел мимо. Иришка фыркнул, но его глаз так и не коснулась улыбка. Тогда-то он и увидел Матвея. Он посмотрел на него, и от этого его взгляда робко повело сердце. Матвей хотел этот взгляд на себе так сильно, что и забыл, почему так в этом нуждался. Он ощутил куцую искру радости, какая вспыхивала в нем лишь тогда, когда он только начинал пьянеть. Иришкино лицо медленно разгладилось, он приоткрыл рот и вздохнул. А затем его глаза сползли вниз. Матвей раздражённо нахмурился, и наваждение тут же сошло на нет. Он ощутил, как краснеют уши, и торопливо прошмыгнул мимо. Взгляд в последний раз уцепился за враждебное лицо Ракши. Матвей уселся на скамейку, скрестил руки на груди и смущенно насупился. Может, ему это просто почудилось, но всего на секунду он был уверен: Иришка только что его заценил. *** Перед ужином Матвей хотел помыть руки. Для человека, привыкшего к грязной работе, у него было удивительное стремление к чистоте. Он обыкновенно пребывал в притупленном чувстве всего физического, но со вчерашнего дня ладони неприятно кололи от невидимой глазу пленки. Правая недовольно чесалась и дергалась, ей хотелось отмыться, даже если мыть было нечего. Перед дверью туалета, как и прошлым утром, как и всё то время, что он невзначай выискивал встречи, но не находил, он замер. Прислушался, поглядел на грязный кусочек штукатурки у косяка. Его на месте не оказалось. Он выдохнул и дернул за ручку. — Выметайся отсюда нахуй! Матвей вздрогнул. Так Иришка ругался в их первую встречу. Матвей замешкался у раковин, но только на секунду. Он сделал шаг вглубь туалета и осторожно выглянул из-за арки. Иришка сидел на полу среди кучи фантиков и ел конфеты. Рядом с ним никого не оказалось. — А, это ты, — буднично бросил он, лишь коротко мазнув взглядом, и продолжил жевать, как если бы не нашел в этом ничего странного. Всё на свете Иришка воспринимал как должное. Он ел ротфронт из небольшой пачки — доставал по одной, разворачивал, бросал фантик и целиком закидывал в рот, а затем глотал, почти не жуя, и тогда начинал всё снова. Он ел не так, как обычно здесь ели конфеты. Без трепета, без аппетита, без оглядки на завтра. Он ел их так, будто хотел поскорее от них избавиться. — Почему тут? — спросил Матвей, отводя глаза. Смотрел бы дольше — обязательно бы затошнило. — Люблю перекусить в тишине, — спокойно отозвался Иришка, так и не удостоив Матвея взглядом. — Не отходя от кассы? — ляпнул Матвей что-то, за что в иной день съел бы себя заживо, но, вопреки своей природе, совсем не ощутил стыда. Только горечь. Этого же ему хотелось? — Да, что-то вроде того, — бесхитростно усмехнулся Иришка, не почуяв колкости. Это было для него даже не оскорбление. С кем бы Иришка не коротал вечер, его клиент только что ушел. Еще одна данность. — Хочешь? — Иришка протянул конфетку на разжатой ладони, и от этого милого жеста у Матвея внутри защемило. Вместе с тем стало гадко. — Нет. — Почему? — Иришка выпалил это так удивлённо, будто и представить себе не мог, как вообще можно не хотеть. — Не люблю, — коротко отрезал Матвей, поморщившись от фантомной боли в желудке. Он сжёг себе горло желчью. Рот наполнялся кровью, и тогда начинали выпадать зубы. — А что любишь? — поинтересовался Иришка, равнодушно вертя конфетку в пальцах. Он рассматривал ее придирчиво и брезгливо. Матвей устало оперся плечом о кафель и сложил руки на груди. — Ты в любом случае ничего не можешь мне дать. — Ну почему же? — Иришка игриво прищурил глаза и расплылся в ухмылке. — Кое-что могу. — Нет, — строго отрезал Матвей без колебаний, и Иришка раздосадованно отвел нос. — Ты знаешь слова длиннее? Матвей повернул голову и нарочито отчеканил: — Про-ми-ску-итет, — он не мог собой не гордиться. Длиннющее слово. Иришка смешливо выдохнул и снисходительно поинтересовался: — Ты хоть знаешь, что это значит? — Ты знаешь лучше, — упрямо поддел Матвей, и Иришка усмехнулся снова. — Да по тебе Мегаполис плачет. — Чего? — Матвей аж челюсть выкатил от недовольства. Только деланная это была интонация — совершенно не его. — Ничего, — повеселел Иришка. — Смешной ты, говорю, — на его губах пригрелась улыбка. Матвей стушевался. Он всё еще злился, и злился достаточно, чтобы внешне оставаться холодным, но одно дело было чувствовать злобу, и другое — ей потакать. Он замолчал и начал подумывать о побеге. Иришка ухмыльнулся и задумчиво проговорил: — И почему ты так боишься меня обидеть? Матвей зыркнул на него и сердито буркнул: — Шутки у тебя плоские. — Я не виноват, что ты не отличаешь плоское от тонкого, — отмахнулся Иришка, в прочем, выглядя вполне довольным собой. Он продолжил, стряхнув фантики с коленей: — И вообще, всё очень серьёзно. Я начинаю подозревать, что я просто не в твоём вкусе. Или ты джентльмен? Учти, мне нравятся грубияны. Разговор нравился Матвею все меньше. С Иришкой никогда не получалось говорить по-человечески. Стоило ему привыкнуть к его закидонам, как их тут же становилось больше. Если быть честным, Матвей так и не понял, где для Иришки пролегала грань — где была его действительность, а где просто дурная шутка. Он не исключал, что Иришка в принципе никогда не шутил. — Ну чего ты притих? — ласково позвал Иришка, и Матвей в который раз убедился, что он просто над ним издевается. Экая радость. Небольшая рекламная акция, бесплатная безобидная услуга. И смысл в ней, в этой ласковости, если она для всех? Как бы там ни было, Матвей теперь точно знал, что он не особенный. — Правда не нравлюсь? — вдруг спросил Иришка и отчего-то прозвучал огорченным. Матвей посмотрел на него и заметил, как его улыбка померкла. Язвительная усмешка судорогой перекосила его лицо, и тут он быстро заговорил: — Тебя не устраивает, что я много прошу? Мама ничего тебе не присылает? Подойди к Скопу, у него синдром Плюшкина, если ты предложишь ему безделушку, которой у него еще нет, он сделает что угодно. Или тебе нравятся смуглые? Ракшу ты можешь уломать и бесплатно, если как следует его склеишь. Ему как раз нравятся темненькие, только не называй его Анюта, его это бесит. Или ты больше по блондинкам, да? У нас их как раз целых две, правда, Концык не позволит к себе подойти и на метр, вообще-то, он наверно тебя нахуй пошлет, но у него только язык такой острый, сам по себе он слабый, но он скорее сдохнет, чем позволит снова себя изнасиловать. Вобла бревно, но знаешь, что в нем круто? Он совсем не чувствует боли. Иногда я тушу об него сигареты, а он даже не просыпается. — Что ты несёшь? — новый прилив головной боли вышеб дух, и Матвей поморщился. Иришка кинул негодующий взгляд, и Матвей видел, как его стало мелко потряхивать. — Ничего, просто напоминаю, что тебе не обязательно за мной бегать, если я так сильно тебе не нравлюсь. Они замолчали. Матвей если и хотел что-то на это ответить, то понимал, что лучше не стоит. Он плохо знал Иришку, зато повадки его понимал, лучше собственных мыслей. Его дура, вот, слова не любила. Иногда ей взбредала в голову какая-то небылица, в спине начинал вращаться заводной ключик, защелкивался механизм, она приходила в движение и, чем больше получала сопротивления, тем сильнее старалась отбросить прочь. Логика не имела для нее никакого значения, когда ей просто хотелось поскандалить или поплакать, и Матвей её понимал. Он принимал всё, в чем она его обвиняла, и всегда делал это молча, даже если сидел с перевернутой тарелкой на голове. Иришка сидел на полу, приобняв колени, и с его лица не сходила наглядная упрямая скорбь. Он поднял с пола конфетку и развернул. Он посмотрел на нее так, словно в его руке извивалась личинка, и быстро положил в рот, как если бы просто не хотел её больше видеть. На мгновение показалось, будто его сейчас стошнит. Матвей глядел на него исподлобья устало и хмуро, пока сам для себя внезапно не сказал: — И стоит оно того? Иришка перевел на него взгляд, полный тихого обиженного мучения, и вдруг улыбнулся одними губами, совершенно безумно. — Ничто на свете того не стоит, — сказал он с набитым ртом. — И зачем? — в ледяной кафельной чистоте голос Матвея прозвучал сухо и совсем по-взрослому. Так родитель разговаривал бы с ребёнком, который намеренно сделал глупость и случайно поранился. Иришка с трудом проглотил непрожеванную конфету и с улыбкой сказал: — Я не смогу тебе объяснить. Матвей склонил голову на бок и попросил: — Попытайся. Иришка внимательно вгляделся в его глаза, и по его лицу вновь расплылась ухмылка. Он сгреб конфеты в пакет, поднялся на ноги и подошёл к унитазу. — Они не имеют для меня ценности. Меня от них уже блевать тянет, — он вытряхнул все оставшиеся конфеты в туалет и нажал на слив. Он обернулся и посмотрел на Матвея, томно прикрыв глаза. — Но, знаешь, тот мальчик, который мне их приносит — он ходит в церковь. Он молится о прощении и каждую неделю повторяет одно и то же. Мама собирает ему посылку, хочет, чтобы он ни в чем не нуждался и кладет всё самое нужное, пишет письмо от руки и присылает ему его любимые конфеты. А он приносит их мне и отдаёт за отсос, — от каждого слова Матвей хмурился сильнее, а у Иришки всё больше чернели глаза. — Ему стыдно смотреть на меня, но он думает, что ещё сможет это искупить. И приходит в церковь. Он не знает, но я забираю у него не конфеты. Он отдает мне кусочки своей души. Этот мальчик никогда не получит прощения и после смерти будет страдать вечно. Мне от этого радостно. Ты понимаешь меня, Матвейка? Он посмотрел на него с тусклой надеждой, и Матвей, возможно, был единственным на всём белом свете, кто действительно мог понять. Эту немую бессильную ненависть, эту детскую фантазию о маленькой несбыточной мести. Иришка был таким же несчастным воображалой, мечтающим утопить в слезах всех, кто хоть единожды причинил боль. Он так сильно хотел отнимать, что отдавал для этого всё, и, наверное, в этом бы его понял лишь кто-то схожей ублюдской породы. Только такой же конченный сумасшедший дурачок. — Совет тебе на будущее, когда будешь клеить девочек, — говорит она, подкрашивая губы перед зеркалом. — Никогда ни по кому не убивайся. Мужчины, женщины — все мы любим только тех, кому на нас всё равно. И еще одно, — она оборачивается и окидывает его безразличным взглядом. — Это сработает только если вырастешь симпатичным. Матвей замер и рвано выдохнул. Он постарался запомнить лицо Иришки, просто на случай, если этот разговор станет их последним. Он опустил глаза и спросил: — Кабан убьёт тебя? Иришка непонимающе захлопал глазами и ответил: — У него нет выбора. — А у тебя? — Я не понимаю, к чему ты клонишь, — вся веселость с Иришки сошла в мгновение. Теперь его лицо выражало лишь скуку. Матвей зажмурился от пульсации за виском, на секунду ему подумалось, что он сейчас заплачет. — Я просто подумал… — выдавил он, чувствуя, как растет тяжесть в легких. — Было бы круто… Если бы ты не умер. Он поднял глаза, и у Иришки было это простое слегка сконфуженное выражение лица, как если бы он только что узнал, что забыл поздравить его с днем рождения. Как бы странно это ни звучало, у него было именно такое лицо. — Переживаешь? Матвей угрюмо промолчал. Иришка напряжённо проморгался и почесал нос. Матвей смотрел, какой он прекрасный, и не мог представить мира, в котором его не станет. — Ну что ты опять, — посетовал Иришка и смущённо обратил взгляд в потолок. — Да хера с два я ему дамся. Соображу что-нибудь. Матвей почувствовал, как от счастья забилось сердце, и от облегчения в одночасье чуть не разрыдался, но, в конечном счёте, он этого не сделал. Он никогда этого не делал. Он выдохнул с дрожью и взял себя в руки. — Круто, — как ни в чем ни бывало буркнул он, спрятав руки в карманы. Иришка улыбнулся, и в его голосе светло прорезалась тихая радость. — А всё-таки я тебе нравлюсь. Матвей безмятежно прикрыл глаза и не стал с ним спорить. В его ухе жила сколопендра.