Домашнее животное.

      Мысли сами по себе навязываются друг за другом, ему кажется, что, если он не сделает этого, то сойдет с ума. Он думает, точнее вспоминает о руках Гепарда, они совсем не женские, никакой нежности и ласки от них не исходит, но то тепло, тепло «человека сердца», оно вскруживает голову, как самый мощный наркотик. Он и одержим, и влюблен, эти вещи совсем разные, но вместе похожи на коктейль молотова, взрывное чувство недосягаемости и ужасного желания ощущать под пальцами своих рук чужое, присвоенное себе тело.       Сампо действительно сопротивляется этим желаниям. Он действительно иногда просто заставляет себя уйти после их сражения, где Гепард с трудом держится на ногах, хотя хочет извиниться за все боли, смыть кровь и расцеловать раны.       Он знает, если воплотит ту, свою навязчивую идею, — точно сделает больно Гепарду. Он так не хочет этого! Но не может сопротивляться собственной боли от желания.       Они оба не помнят, как это произошло, как Гепард оказался привязанным к трубе в каком-то подвале… это место чем-то напоминает бункер или даже канализацию, только без привычной грязной воды посередине дороги, наверное, это какой-то туннель… Ах, точно! Это подземный запасной выход под дворцом Верховной правительницы. Только как Сампо имел доступ к этому месту…       Ландау изо всех сил сопротивляется Коски, угрожает и ругается, хотя уже это так надоело, что хочется просто завыть от мучений болезненных усилий, не приносящих толку. Его никак не перестанут выцеловать, у человека напротив обкусаны из-за него губы, кажется, язык тоже кровоточит, Гепард не помнит, за что кусал, пока пытался имитировать что-то вроде драки, не имея возможности двигаться.       — Я… — вроде как начинает Сампо спустя долгое время молчания, вот только продолжить не может, ведь только отстранись он, чувства, которые вызывает картина с этим жалким и до чертиков злым командующим Среброгривых Стражей, захлестывает в еще одну волну эмоций — и как же тянет в паху! — Извини меня, пожалуйста, Гепард. Мне так жаль, — пытается извиняться Коски, зная, как ужасно поступает, но отступать уже не собирается. Когда получил то, что хотел так отчаянно долгое время, он не может отпустить по собственной воле, — Я знаю, я очень виноват перед тобой, — отчаянно в борьбе с самим собой изнывает синеволосый и снова затягивает в поцелуй.       Кровавый, невкусный, но с Гепардом, даже с собственной плотью, будет неплохо.       Гепард Ландау всегда был самым выносливым из отряда, всегда был самым устойчивым к стрессовым ситуациям, всегда собранный. Быть собранным и, несмотря на любую ситуацию, уметь всегда ясно обдумывать выход — это то, чему учили при подготовке на службу. Но его не учили, как защитить себя от сексуального насилия. Он знает, как защитить себя во время сражения, знает, как дать сдачу и использовать чужие действия в свою пользу, но тут совсем не то. Все идет только против него, и сдачи никакой он дать не может.       Его в первую очередь злит вся эта ситуация, он яростно дергает руками, моля цепи магически расстегнуться. Но лишь сильнее раздражает кожу запястьев, в некоторых местах даже костяшки рук, где они плотно связаны.       — Твои мышцы… Они так красиво напрягаются. Ты весь словно мрамор, — не контролируемо возбужденнно произносит Сампо и целует в плечо, где мышцы, словно искусно высеченная работа, приведенная в движение, извивалась. Пот, его полуголое тело, волосы, прилипшие ко лбу, выразительные глаза, следы на ключицах и шее и жалкие попытки выбраться выглядят чересчур привлекательно, все как в слоумо, — Ну же, скажи что-нибудь… Ты так резко замолчал.       Сампо снова актер, подает правильную интонацию, издевается, словно секунды назад не говорил, как ему жаль. Они разве в цирке, чтобы Гепард как выдрессированный принимал участие в его выступлениях? Но и другого дела он себе не находит; просить отпустить — бессмысленно, угрожать в таком виде просто смешно… И вправду, цирк.       — Мне… Мне отвратительно, — выдавливает из себя Ландау, скребя зубами, и отворачивает лицо, когда Коски приближает свое.       Это действительно единственное, что звучит правильно. Преступники, такие как Коски, которые понимают все, что делают, — опасней, они не станут идти на поводу у жертв лишь потому, что, даже понимая все, все равно пошли на это, поэтому он уже перестал просить его отпустить. Но на инстинктах, пробужденных из-за роли жертвы, он все равно надеется, что его отпустят, хотя бы прекратят эту мерзкую пытку, он будто уже весь в чужих слюнях.       Ландау старался не обращать внимания на чужие действия, продолжая свои, надеясь найти нужную цепь и развязать, в то время, как Коске мог беспрепятственно наслаждаться своими прихотями.       — Я понимаю… Извини меня… Я обязательно буду нежнее, просто я сейчас такой, словно с цепи сорвался. А ты меня прости, любимый. Я в другие дни так ни за что больше не поступлю, — успокаивает его Сампо и легким движением гладит его лицо рукой, с искренней грустью смотря в глаза, — Ты красивый и твои руки самые красивые, перестань их истязать, мне больно, — его театральный талант как всегда бесподобен, раздражает по самое не могу. Он был нежен, когда взял за руки, чтобы перекрыть дерганья из цепи, однако хватка на руках мертвая, в таком положении Гепарду действительно невозможно противиться, — Мне жаль, мне правда жаль, что я запру тебя… Но пути обратно уже нет. Ты меня не простишь, и я себе не прощу.       

***

             Следующий их пункт назначения — сам дом Коски. Он не так плохо выглядит, как представлялось, кажется, просто подготовленный, хотя, возможно, прибрался, пока Гепард находился в отключке. В этот раз он не связан, его запястья хорошо обработаны и забинтованы и другие раны никак не обделены вниманием.       Он сразу понял, что, конечно же, просто так не удастся сбежать, его бы не оставили просто так, но все равно, накинув на себя какие-то вещи на стуле, рванул к выходу. Во всяком случае, он сможет сразиться с Сампо и этот раз точно не проиграет.       Но, как только он пересекает порог комнаты, чужая рука из ниоткуда неожиданно хватает за горло, в миг перекрывая воздух, и Ландау уже валится на пол. Удара об землю так и не последовало, его остановили, посадка была мягкой.       — Я хотел, чтобы ты не портил свои запястья, хотел, чтобы ты не чувствовал себя, как собака на привязи, но ты не даешь мне выбора, Геппи, — потерянные секунды чтобы откашляться превращаются в щелчок каких-то намудренных наручников, механизм которых он не поймет, просто гладя на них, но предпринимает попытку увидеть, как выпуститься, — Я знаю, что вас обучают вскрывать не только замки в дверях, — словно читает мысли, — Все таки… не один год за тобой наблюдал, — он улыбается, словно кот, и обнимает его, сев между ног.       А по спине другого проходят мурашки. Он думал, что они просто враги друг друга. Гепард, служащий стране, а Сампо — преступник. Думал, что их стычки сама разумеющаяся вещь, но все оказывается куда глубже.       — Хватит уже меня трогать! Выпусти! — бесится Гепард, говоря приказным тоном, словно руководит войском. Других слов просто не находится. Его раздражает, что он уже действует как обычная жертва, но понимает — других вариантов нет.       — Знаешь, я честно не хочу приносить тебе боли. Особенно той, которой мы занимались, когда играли в полицейского и преступника, но если ты будешь не достаточно хорошенькой кошечкой, я навряд ли не сделаю больно. Я лишь хочу окружить тебя заботой, позволь мне делать это, и не будем бить друг друга, — чужие горячие руки лезут под футболку и ласкают так осторожно, с трепетом и без той животной резкости, как вчера.       Собрав все силы в кулак, Гепард бьет сцепленными между собой руками по лицу Сампо и точно попадает по скуле. Когда это не произвело должного эффекта, он чувствует, как остро исходит опасность от человека напротив, потирающего место удара.       — Пойдем, — неожиданно говорит парень и тянет за волосы Гепарда, волоча за собой.       — Черт! — вскрикивает от боли Ландау и невольно подстраивается под Сампо, чтобы уменьшить боль, чуть ли не на коленях ползя за ним, — Придурок! Какого ты хрена себе позволяешь?!       Он толком не успел закончить свою злую фразу, как лицо грубо прижимают к полу и что-то начинает сковывать челюсть.       Это ни что иное, как намордник, а внутри, оказывается, еще и кляп.       — Я тебя убью, тварь! — кричит Гепард в ужасной ярости, пытаясь вырваться, но не успевает, застежки на затылке успешно застегивают.       Когда его отпускают, он сразу же замахивается на Сампо, но тот смог увернуться, ведь несложно догадаться, что такая выходка совсем выведет из себя Ландау и тот точно сделает это, ведь он, во чтобы то не стало, никогда не даст себя так унижать. И точно верен своим словам, он убьет его, как только сможет.       — Ты действительно выглядишь как собачка, Гепард! — смеется Сампо, перехватывая разбуяневшегося парня за талию, и обнимает за спину, уютно укладывая голову на чужое плечо, — Внутри, намордник обработан специальным наркотическим эффектом. Я получил это от Госпожи Кафки, мы хорошо спелись за последнее время. Как нибудь я познакомлю тебя с ней.       Сампо времени не теряет, тут же продолжает начатое в коридоре, ведет руками по разгоряченному телу, плавно переходя в штаны и разглаживая ладонями бархатную кожу внутренней стороны бедра, находясь все время чертовски близко к чужому члену. А кожа его бедер… там она то что надо. Реакции ждать долго не нужно, Гепард не может ничего сделать, его начинает знобить, а дрожь пробирается по всему телу и именно от чужих прикосновений, потому что в наморднике простое мощное успокоительное. А еще он чувствует подергивание его бедер от прикосновений.       Такой отзывчивый…       — Не волнуйся, не в этот раз. Я люблю тебя, так что не хочу пользоваться твоим состоянием овоща. Хочу, чтобы ты смог полностью прочувствовать мою любовь к тебе.       Честно говоря, Гепард не рад любым раскладам. Не рад тому, что над ним словно сейчас издеваются, делая наклон на его плачевное состояние. И не рад тому, что это все равно собираются сделать. Он в жизни не выходил из себя так, как сейчас, вечно холодный разум дал сбой, он не понимает, как выбраться из ситуации. В данной ситуации, он лишь сверлит свирепым взглядом Коске, а тот находит это забавным; свою безысходность почти приняли.       — Ох… хм… — пытается собраться Сампо, начав терять воздух из легких, увлеченно смотря на чужой внешний вид, — Я немного передумал. Ты уж извини, — не договорив полностью, он уже приступал к действиям, не давая Гепарду и секунды.       Снова эта поза, Гепард на коленях, а голова прижата за шею к полу — до чего же красиво! Сампо весь в предвкушении, жар тела добирается до сердца, заставляя его закипать в невиданных до этого момента ощущениях.       — Я чувствую себя так, словно думаю только своим членом, но это не так. Душой я люблю тебя так же, — резво смеется Коски и жмется плотно обтянутыми штанами членом о чужую промежность, — Мне надо было завязать тебе руки за спиной, а не спереди, — его слова тянутся, пока рука скользит по пояснице, — Выглядело бы лучше.       Ландау, словно дикая кошка: извивается, рычит, пытается сопротивляться, но это в разы слабее напора Сампо — успокоительное не дает возможности на большее.       — Просто подожди немного, — просит Сампо, неожиданно спустив с него штаны, — Ты сзади смотришься просто прекрасно! Твои интимные места розового цвета, это можно было ожидать от твоей светлой кожи! Я всегда думал об этом, — Ландау не хочет вестись на стыдливые провокации, но лишь сильнее заводится, пытаясь пинаться, — Почему ты так сопротивляешься? Я не сделаю ничего больного, разве ты мне не доверяешь? — с нотками обиды Сампо задирает футболку на спине парня и целует в позвоночник, вызывая мурашки.       То, что Гепард сопротивлялся, была разумеющаяся вещь, но теперь, когда он думает почему, не может найти точного ответа. Наверное, потому, что он не любит в ответ и потому что он, всегда испытывающий неприязнь, дискомфорт к таким отношениям между мужчинами, сейчас полон ненависти и отвращения. В будущем он хотел завести семью, закончить службу, но боится, что выйти отсюда можно лишь человеком, лишенным будущего. Все годы учебы, службы, тренировок словно идут напрасно, потому что в итоге он проигрывает самым ужасным способом. Он твердит себе: «Встань, ты ведь человек, который с детства не сдавался» — но силы покинули его перед Сампо.       — Не отвечаешь? Ну и ладно.       Следом он чувствует, как бедро сжимают в руке, оттягивая для большего удобства, а потом чувствует, как чужие пальцы проходят по промежности, задевая мошонку и член. Тело разогревается от возбуждения, не может не реагировать, тем более, первая сексуальная близость. Его тело, словно без участия самого Гепарда, дает зеленый свет на действия.       И больно без ударов.       — Эй, не плачь, — обеспокоенно произносит Сампо и переворачивает того на спину, как только увидел стекающую каплю по чужой щеке. Он явно не ожидал чужих слез, по крайней мере, так просто, потому что вечно сильный и воодушевленый боевым духом Гепард, никогда бы себе не позволил, — Я перестану. Ты не будешь больше плакать?       Гепард находится в странном положении: слезы текут, как в детстве перед страхом войти в комнату родителей после разбитой вазы, а телу было так хорошо, как никогда. Он почти признает, что желает Сампо, желает, чтобы он продолжил это. Но, собрав в себе хоть какие-то адекватные частички, Гепард кивает головой, прикрывая лицо поднятыми руками. Как же стыдно.       — Не плачь, Гепард, — его нежный голос приятно ласкает слух, но Ландау бы все равно заехал ему в рожу, будь на то возможность. А когда расстегивают намордник, хочется хотя бы плюнуть, но долгожданный свежий воздух заполняет легкие, и он на секунду забывается, — Твои слезы злят меня. Я больше так не буду, милый, — аналогично он говорил и в прошлый раз.       А Сампо злится не потому, что он считает слезы чем-то неправильным или непозволительным, скорее начинает слишком сильно разрываться между сторонами, где чувствует вину и где он хочет полностью присвоить человека.       Гложет вина, он пытается глушить ее, но слезы Гепарда топят эти попытки без остатка, это что-то вон выходящее, так нельзя, он не может позволить океану в его глазах выливаться за их пределы.       — Хочешь есть? Ты ведь даже не ел, я как раз готовил, — он ретируется слишком быстро, Ландау бессильно укладывается пластом на пол, вытирая влагу с лица, сжимая плотно зубы, чтобы не издать звуки плача.       Когда Сампо возвращается, Гепард успел как-то привести себя в порядок, а так же придти в себя. Коски без слов усаживает его за стол, просто заставив присесть на полу.       — Я тебя покормлю, — счастливо щебечет Коски, держа поджаренный тост с арахисовым маслом, которым любит завтракать Ландау.       — Я разве соглашался на еду? Я не хочу, — отпирается Гепард с обычной жесткостью в глазах, — Убери это от меня.       Сампо не прекращает дружелюбно улыбаться, играя с желваками челюсти, но еду все-таки выпускает из рук обратно в тарелку, — Раз я стал милой сучкой, ты думаешь, что и терпение стало резиновое? Поешь, пожалуйста, — не желая дальше ругаться, он пытается успокоиться, устало произнося последние слова, и толкает пальцем тарелку к Гепарду.       Вот у Ландау оно действительно нерезиновое, его злость почти достигает своего пика.       — Бесишь, — шипит он, но тянет в руку этот несчастный кусок хлеба. Со завязанными руками это действительно неудобно, хлеб почти упал из руки, так что пришлось держать двумя руками.       — Ха-ха-ха! Ты выглядишь так забавно! — его звонкий смех ужасно давит, а следующие слова добивают, — Но я не хотел, чтобы ты использовал руки.       Гепард недоумевающе смотрит на Сампо и боится представить, как по-другому.        — Положи обратно и используй только рот.       И Гепард послушно делает это, глотает чувство унижения, а потом и кусочек хлеба. Кажется, он хочет блевать.       — Ты милый, когда слушаешься. Вот бы всегда так, — он с трепетом, подложив руку под подбородок, наблюдает за парнем, не сводя взгляд, исследуя каждый сантиметр картины, — Как котенок кушает из мисочки, — приходя к этому заключению, он загорается по-новому сильно, — Съешь этот один, если не хочешь больше. Потом я искупаю тебя.       

***

             — Не смей! Не смей и пальцем меня трогать!       Сампо выгибает жалобно брови, словно он не причастен к такому нежеланию разрешить раздеть себя и искупать.       — Ты не сможешь помыть себе, например, спину. Все в порядке, я не буду тебя трогать, я обещаю! — напрашивается синеволосый, стоя на пороге ванны, держа дверь.       — Так развяжи мне руки! Дай мне хотя бы в ванной немного побыть одному! — Гепард злится и толкает Сампо в грудь, пытаясь находить обходные слова, чтобы случайно не ляпнуть: «Я боюсь оказаться перед тобой без одежды снова».       — Хорошо, я тебя понял. Дай руки, я сниму наручники.       Это был бы отличный побег. Банальный, но вполне возможный. Здесь окно и это первый этаж, но Сампо согласился лишь с условием, что заберет все вещи. Он и без слов понял, как уже травмировал Гепарда, поэтому голым он точно не сбежит.       В ванной он думал, что хотя бы немного расслабится и успокоится от всего, но то, как его ограничил Сампо, лишь нагоняет еще порцию негативных эмоций. Он впервые так загнан в тупик, а голова от всего пережитого и вовсе отказывается работать. Гепард не может ничего придумать кроме того, как пойти на убийство.