Домашнее животное.

      Во время сна тяжелый вес на своем теле означает, что Гепард все еще не сдался. Следом ощущается рука на груди — как же приятно, словно сейчас наклонятся и нежно подарят поцелуй, говоря при этом: «Доброе утро.» Но отчетливое ощущение замаха заставляет полностью вынырнуть из сна и фантазий о нормальном пробуждении.       За одно мгновение происходит многое: Сампо почти падает с кровати, оттолкнув от себя парня, в то же время на месте его головы в подушку вонзается нож с бешеной силой, вываливаются перья, потому что Гепард, потеряв равновесие, потянул рукоять за собой и разрезал наволочку. А еще в этот же момент звонит будильник, который ставили ночью. И зачем он был нужен, когда такой красавец будит по утрам целой тренировкой?..       — Блять, Гепард… — устало присев на кровати, говорит Сампо, потирая переносицу и сонно натягивая одеяло на голые ноги, — Я все понимаю, но это подло.       — Вставай, — отрезает Гепард, как будто он только что не пытался его убить и встает с пола, — Я сделал завтрак.       Ну ничего себе! Думает Сампо. И довольно в приподнятом настроении встает с кровати, уходя в ванную.       

***

             — Так… и что ты туда положил? — задумчиво спрашивает Сампо, держа в руках вилку с ножом. Они уже за завтраком, напротив сидит его верный будильник и трапезничает. Но, разумеется, так просто не стали бы готовить, — Отбеливатель? Посудомоечное средство? Может быть, мой окислитель для разведения краски? Яды я не храню. Что ты положил такого, что оно не имеет едкий запах и, как я понимаю, вкус? Медикаменты?       Гепард лишь сверлит того взглядом, сразу снова закидывая в рот порцию простой яичницы, в то время, как у самого Сампо с этой яичницой идет бекон с поджаренными овощами, салат и какие-то очень красиво выглядящие бутерброды с вафлями в сиропе.       — …Не волнуйся. Я съем, — соглашается Сампо, — Все-таки… Ты наверняка больше готовить не будешь, — с его улыбкой Гепард неожиданно чувствует себя в опасности.       Этот чертов псих согласен есть еду, даже зная об ее отравлении, и он не представляет, что может пойти не так.       Это была бы во всяком случае провальная попытка — это аспирин, рассыпанный по всей еде. Это единственное дельное, что он нашел. Здесь их семь штук. Сампо бы во всяком случае не умер, нужно большее количество таблеток. Но хотя бы для сильного отравления сойдет.       — И как? Тебе это нравится? Наблюдать за этим? — когда чужая бровь выгибается, уже предельно ясно — в ловушке снова оказался Гепард, — Я вешу восемьдесят четыре килограмма… Сколько тебе понадобилось таблеток? Обычно таблетки специфичного вкуса. Должно быть, ты хорошо старался все утро, чтобы суметь скрыть это, — его слова раздражают, но, не заостряя внимание на этом, глаза Ландау внимательно наблюдают за ртом Сампо. Он действительно это ест — выражение лица спокойное, но не отменяет улыбки. Весь разговор начинает напрягать, и Гепард злится, ведь сам организовывал это все утро. Он признается у себя в голове, что боится выйти пострадавшим, — Какую дозу ты расчитал? Мне нужно съесть это все? Почему себе приготовил так мало? — задает кучу вопросов Сампо, но еду есть не прекращает.       Не добившись ответа от Ландау, который заметно напрягся, на некоторое время выпав из реальности и, видимо, анализируя происходящее, Сампо думает, что настало время тоже напасть.       — Знаешь… это было опрометчиво. В нашем положении… Любой бы догадался.       Гепард понимает, но не смог не сделать этого. За все пять дней, которые он тут провел, он пробовал многое. Попытался исподтишка напасть с веревкой, стоя за дверью, когда Сампо выходил из ванной. Угрожал своей смертью, но его даже не останавливали, ведь знают — Гепард не хочет умирать и не сделает этого. Еще пытался плеснуть кипятком из чайника — увернулись, отделались лишь парочкой слабых ожогов от капель. Пытался убить сегодня утром ножом — провалено… А сейчас… провалено дважды.       — А впрочем, знаешь… Я ведь предпочитаю делиться, — в чужих руках нож и вилка, которую перебирают в пальцах, а глаза блестят опасным блеском, заставляя придумать все возможные варианты смерти от этой вилки.       Сампо кладет кусочек последнего бекона в рот, при этом поддерживая зрительный контакт. Гепард успевает сообразить, к чему были его слова, и подрывается с места, но к этому были готовы. Синеволосый со стуком встал ровно в тот же момент и теперь загораживает собой путь к отступлению. Его выражение лица — не что иное, как введение в отчаяние, он прямо насмехается, приподняв в улыбке брови, показывая свое спокойствие. Гепард пытается сориентироваться, найти выход, но лишь хватает нож с плиты, собираясь драться.       — Неужели снова это?.. Ты меня оскорбляешь своей вечной попыткой убить, — со вздохом он уворачивается от резкого замаха в голову, ловит за запястье, но Гепард выворачивает руку, больно режет по предплечью.       Сампо злобно шипит, собирается ударить Гепарда в лицо левой рукой, но это блокируют, отталкивают от себя ногой и снова замахиваются ножом. В этот раз не увернуться, нож вонзается прямо в правое плечо. Он от боли пошатнулся, и Ландау, не теряя и секунды, четко попадает тому в лицо кулаком.       Ужасно больно, перед глазами разные цветные мушки. Кажется, из носа идет кровь, но в их драках эти вещи привычны. Сампо много времени не нужно, он так же сильно бьет парня по ногам, и тот валится, ударившись при падении головой о подоконник, к которому был загнан. Только в этот момент можно было выбить из чужих рук нож.       — Ты как всегда проигрываешь, — гулкий удар в скулу, а потом в нос, и еще, и еще. Гепард пытается собраться, но никак не может из-за сплошной череды ударов, — Преступим к завтраку, — когда еда грубо оказывается во рту, Гепард громко шипит и только потом давится. Вилка повредила губу и небо. В рот заталкивают еще одну порцию.       Когда пища смешивается с кровью, отвратительно; когда Сампо вдобавок ударяет по животу ногой, Гепард тратит все силы, чтобы не вырвать, лишь выплевывая содержимое во рту.       Наверное, вопрос, почему Гепард никогда не победит, заключается в том, что Сампо в процессе боя становится лишь сильнее, неконтролируемым — злость поглощает его перед любым врагом, даря вдобавок чувство превосходства, что, безусловно, преимущественно. Гепард не такой, если ему больно, он, как другие люди, выдыхается. Он привык сразу нападать во всю силу, пытался вести с Коски такой же стиль боя, как и у него самого, но из-за этого наоборот терял в силе.       — Что ты туда положил?! Отвечай! — хватая его за волосы, Коски трясет голову, неспециально ударяя о стену, злобно говоря слова. Но на деле он внезапно запереживал за Гепарда — боится, что там все-таки что-то сильно ядовитое.       У Гепарда больше нет сил, глаза закрываются, организм клонит в сон, все плывет. Кажущийся сейчас отвратительным вкус еды, кровь повсюду, куда он не посмотрит, ранения — это все вызывает тошноту. Но кровь не только его, Коски еще стоит с ножевыми ранениями, значит, и Гепард должен держаться. Он хватается за запястье синеволосого, пытается оттолкнуть от себя, сжимая челюсть, но сил нет, не получается, а болей слишком много. К тому же, он не в самом выгодном положении.       — П-простой аспирин… — шепчет Ландау, даже не чувствуя боль в пораненной губе. Он думал, что сейчас все-таки наберется сил и вмажет ему хотя бы еще раз, но рука даже сжаться в кулак не может, — Я больше не могу. Давай закончим… Я извиняюсь… — тихо произносит он, отворачивая голову, наверняка разрешая себе наконец отдохнуть, сдаться.       — Черт, — выругивается Сампо, вышедший из своей ярости, и с горечью понимает, что снова наступил на те же грабли.       Потому что помнит, как обещал другое. С трудом поднимая обмякшее тело, стараясь не пользоваться раненой рукой, он скорее уносит его в спальню.       

***

             Как же извиниться перед ним в этот раз. Каких красивых слов еще сказать, чтобы это можно было замять? Сампо не знает. Он приходит каждые пять минут в комнату между уборкой кухни и надеется, что Гепард проснулся. Но тот все никак. Он жив, но Сампо перестарался. Он не хотел, но снова вышло так.       Коски в основном винит в этом Гепарда, ведь сам он с благими намерениями — он всего лишь хочет любить и заботиться, но почему же нужно так сопротивляться, чтобы доводить все до подобной ситуации? Что плохого или сложного в том, чтобы просто быть человеком, к которому можно будет возвращаться домой? Сампо не понимает. Понимает, что Гепард не любит в ответ. Неужели это единственная причина всех проблем?       У самого уже зашита и забинтована рука. После того, как он уложил Гепарда в кровать, он убежал в местную клинику подземья потому, что, если бы разрешил себе первым делом позаботиться о своей избитой любви, он бы истек кровью и наверняка умер в процессе. Ему кажется, что существование друг друга в своих жизнях это навсегда бинты на теле. Он только дней шесть назад избавился от прошлых.       Когда чужие глаза наконец открываются на следующий день, его лишь нечитаемо оглядели, перед тем, как отвернуться на бок, ничего так и не промолвив. Не то чтобы он должен был что-то сказать, не то чтобы он должен был как-то эмоционально отреагировать, но Сампо по какой-то причине надеялся. Они так молчат уже минут пятнадцать, и это невыносимо для одного.       — Извини меня, — произносит Сампо, в действительности полный искренности. Он всегда искренен, это ничуть не наигранно, не срепитированно — это заметишь, даже зная об его высоких актерских умениях, — Я правда…       — Закрой свой рот, — обрывает чужую речь Гепард. Он не намерен слушать эту бесполезную мыльную оперу. Она будет идти бесконечно. Она искренняя, да, но не имеет смысл, пока не перестанет повторяться.       — Гепард, послушай, я не…       — Нет. Ты все время говоришь о любви ко мне, извиняешься, обещаешь, что изменишь себя, даешь надежды на что-то человеческое в тебе, что, возможно, даже выпустишь, но каждый раз, словно одно и тоже. Одни и те же слова, в разных местах, в разных ситуациях. Я тоже… Тоже виноват сегодня в таком отношении к себе. Но разве я запер себя в твоем доме? Ты просто гребаный психопат.       Это болезненные слова. Ранят, словно тот нож, Коски понимает — эти слова правда. Но не хочет лишаться Гепарда, отпускать на волю. Все-таки животные, которых сажают в клетку, не подлежат свободе.       Слова ранят, да. Но не настолько, Сампо все это знает, он сотню раз за день копается в себе, и в Гепарде, и в их отношениях.       — Я знаю, что противоречу словам «люблю». Я извиняюсь за то, что обохожусь с тобой не так, как нужно, — тише говорит Сампо, дотрагиваясь до Гепарда и фильтруя каждое слово, не говоряя некоторые, что на самом деле будет правильнее, — Я очень тебя люблю. Я не хотел, я был зол. Я понимаю, почему ты так поступаешь со мной, потому что ты «жертва», но я не могу контролировать себя. Мне жаль, мне очень жаль. Я прослежу за тем, чтобы не наносить тебе больше болей. Я обещаю, что постараюсь в этот раз точно, — он целует в оголенное плечо, мягко перебирая в пальцах блондинистые локоны, надеясь, что сможет этими действиями успокоить.       Но Гепард думает, что это конец, этот человек непробиваем. С каждым их разговором Гепард все сильнее не знает, правильно ли относить Сампо к «психопатам», ведь тот прекрасно все понимает, у него есть эмпатия и сочувствие, сожаление о поступках. Но красноречивость Сампо была сегодня неестественна. К сожалению, они оба знают, какие слова он должен был произнести и почему не произнес. Гепарду кажется, что он вот-вот расплачется — не может вынести факта, что спастись невозможно. Это безысходность, от которой болит голова, сердце бьется как бешеное от небывалого страха за себя, он думает, что хочет вернуться обратно домой и никогда не выходить, находиться под защитой семьи, друзей, правительства, но не быть под одной крышой с этим человеком. Мозг никак не может придумать, как надеяться на чудо. Но из этой дыры его навряд ли спасут. Когда люди пропадают в надмирье, никто и не суется в подмирье.       — Ты очень приятный. Я бы гладил твои волосы вечно, — все не перестает Сампо, уже носом закапываясь в них. У хозяина этих мягких волос по спине идут неприятные мурашки, — Я не верю в то, что ты существуешь. Не верю в то, как невероятно ощущать тебя. Я так счастлив… Я никогда не прощу себя, если лишусь тебя, — он целует за ухом, словно закрепляя этим свои слова, а Ландау не верит в то, что можно быть настолько влюбленным и при этом вести себя как полный мудак.       Наверное, у Коски какое-нибудь психическое расстройство. Его слова, его настрой и поведение слишком быстро меняются. Недавно он бил, как будто ненавидел больше всего, потом раскаивался, а сейчас уже трепетно целует, несмотря на тему разговора. Сампо не может совладать с самим собой, не понимает границы своих чувств и чужих, не понимает, что своей попыткой быть счастливым делает больно другим, это все действительно опасно, от него не сбежать.       Гепард не может промолвить и слова. Думает, что нужно сказать тому перестать, потому что это противно и совершенно неуместно, но больше склоняется к тому, что это будет бесполезно. С Сампо все бесполезно. Больше всего он ненавидит эту чужую неуязвимость.       — Сампо, — зовет его Гепард, наконец поворачиваясь к нему. Чужие глаза напротив светятся огнями, в их глубоком зеленом цвете можно было бы действительно утонуть, если бы не их ужасный обладатель, — Какая у меня должна была быть жизнь, чтобы в ней не было тебя?       Некоторое время Сампо в ступоре, не знает, что ответить. Ему ужасно обидно, но и больно, словно предали. Но эти слова означают сильное отчаяние. Гепард спрашивает с готовностью вернуться в прошлое, уничтожить свою карьеру, свернуть мечты, а может быть, опозорить даже величественную фамилию «Ландау». В его глазах сейчас тоска и грусть со всеми синонимами к слову «боль», но это действительно прекрасное зрелище. Лишь по причине: «Я не смогу выбраться из твоих рук.»       — Никак, — смеется Коски и, приблизившись к его лицу, целует.       Это прекрасный момент, когда Гепард послушен. Прекрасный, потому что, все еще пытаясь сопротивляться, кусая до крови за чужую губу, он желает, чтобы зализали его собственную, пораненую. Гепард кажется котенком, который требует ласки после плохих хозяев, которые не давали любви, и он не может принять новую, царапая и кусаясь. Сампо тает от каждого миллиметра рта свой любви, он мягко скользит по поврежденному небу, словно это залечит что-то, и приоткрывает глаза. Лицо напротив чертовски горячо. Его еле заметные покрасневшие щеки так и требуют продолжений этой ласки, а ресницы трепещут, словно боясь чего-то.       Гепард нежный, нежный до боли в груди, до ненависти к себе, до появления вновь этого чувства, когда Сампо не понимает, как можно заставлять испытывать такие эмоции, словно грудную клетку и легкие вспороли. Словно дышится с удвоенной силой. Когда рука Коски пробирается под одеяло, сжимает бедро с внутренней стороны, не забыв огладить живот перед этим, кажется, что у Гепарда тоже начинает твориться неладное с легкими, воздуха не хватает слишком сильно, а еще сводятся ноги. Он пытается отстраниться, чтобы вобрать воздуха, но ему не дают сделать это полностью, кусают мягко за губу, оттягивая и все-таки отпуская, напоследок оставляют поцелуй на губах, заставляя тех холодеть без тепла.       — Я действительно тебя люблю… Даже если я так поступаю, я все равно… очень люблю, — каждое его слово для Гепарда наверняка будет еще сотню раз повторяться, поэтому слушать их бестолку. Он не хочет их слушать, сейчас бы просто хотел продолжить то, чем они занимались. Он позволил это сделать с собой, потому что устал, сил сопротивляться нет и он не хотел открывать глаза, знать, с кем имеет дело, поэтому держал глаза закрытыми из-за всех сил, но открыть их все равно пришлось.       Но у Сампо горит все тело, он счастлив до дрожи в руках. Гепард такой теплый и отзывчивый, это кажется сбывшейся мечтой. Коски не знает, что делать с собой, такое впервые. Куда деть прилив адреналина, который так и напрашивается на освобождение, ведь сердце, кажется, не выдержит.       — М-можно мы?.. — у Сампо тоже горящие щеки, все его чувства ужасно обострены. Он не может перестать трогать парня под одеялом и крепко сжимает кожу, чтобы не сорваться. Его нетерпимый вид завораживает, Гепарду кажется, что ему нравится видеть его вот таким, под властью, независимым от ответа.       Но нельзя. Гепард позволил ему сделать это, но не сможет продолжать.       — Нет, — наконец отвечает Гепард и сразу же продолжает речь, чтобы на него не успели разозлиться или вроде того, — Я не хочу, я не готов.       — Хорошо, любимый, — на удивление послушно отвечает Сампо и падает головой на грудь парня, заставив себя убрать руки от его тела и пытаясь успокоить себя и свое сердце, приходится так же утихомиривать свое возбуждение, — Ты был очень милым… мне так нравится это… — тяжело дыша, на одном выдохе произносит Коски и не глядя снова кладет руку на чужие волосы.       А Гепарду кажется, что питомцами могут стать и хозяины.       

***

             Обои пастельно желтые; если присмотреться с гостиной комнаты, можно увидеть на стене кухни пятна крови — их пытались стереть. Окна не открываются из-за специально забитых в проемы досок— не сдвинуть и на миллиметр, а постучав по стеклу, поймешь, что они далеко не из стекла. Если попробовать покопаться в двери, то можно узнать, что она закрывается только снаружи, внутри лишь обманка замочной кважины. Должно быть, хозяин пошел на это из-за него или, может быть, он просто так уверен в себе.       Сампо недавно покинул дом, а точнее его как два часа нет. А Гепард лишь успел поменять ноги местами, сидя все это время на диване гостиной, рассматривая это помещение. И все, что он надумал, это то, что этот дом мал для двух парней, Сампо наверняка будет менять его, если Гепард так и не сможет уйти. А еще, если присмотреться к спальне, то там, в углах, можно найти мелкие скопления пороха. Да и, честно говоря, этот дом выглядит так, словно ремонт делали совсем недавно, несмотря на пол, который сделан из старого, протертого и поцарапанного дерева. Выглядит… несочетаемо.       Все, чем занимается целыми днями Гепард, это пытается абстрагироваться в присутствие Коски. Но если его нет, почти ничего не меняется, он все так же пытается не думать об этом месте, просто становится тихо, когда он в одиночестве. И Гепард с удивлением узнал, что может провести около трех часов в одном и том же положении.       — Я дома, — оповещает его голос из захлопнувшейся двери.       Сейчас он снова пытается по звуку понять, куда Сампо девает ключи. Стук в стене, разделяющая гостиную и кухню — нет, кажется, это он так случайно ударил пальцем, когда вешал свой пестрый красный жилет. А вот и нужное шуршание, похожее на звучание погремушек в тумбочке, но стоит самому Сампо явиться в проеме, Ландау понимает, что это снова не то.       — Твои бывшие друзья мне дела спокойно не дают сделать, — жалуется парень, разводя руками. Его волосы причесаны, и наверняка он доставал расческу из тумбочки, где лежит разное барахло, от детских брелоков до непонятных запчастей, — Двадцатиминутная сделка как всегда закончилась двухчасовой пробежкой и сотней слов о том, какой я плохой. Все как всегда.       Сампо валится рядом с Гепардом и немного, все еще переводя дыхание, посидел, загребая парня к себе. Когда голова оказывается на его коленях, он начинает гладить по волосам, он любит это делать, а Гепард привык поджимать губы в нежелании.       В такие моменты кажется, что вся эта ситуация еще хуже, чем выглядит. Быть тут без единого шанса выбраться, пока снаружи течет жизнь, означает вечно находиться в меланхоличном состоянии, с отсутствием воли, будущего и нормальной жизни. Но эти слова он снова гонит как дурных бесов, он не хочет сдаваться.       — Я сегодня видел твою сестру. Ух, спасибо ей. Пока она пыталась избить кого-то из стражей, привлекла к себе внимание, я смог ускользнуть… Но все же, ненадолго.       Упоминание сестры вызывает странные чувства. Тоску и тепло в одном флаконе. Он даже улыбается этой истории и даже хочет поддержать разговор, узнать, как она там.       — Из-за чего она так взъелась?       — Из-за медленных расследований о твоем исчезновении.       Сампо говорит бодро, и ему даже более чем все равно на этот разговор, он увлечен другими делами, но Гепард начинает чувствовать тоску больше тепла. Понимает, по нему тоскуют тоже, он должен уходить отсюда как можно скорее, вернуться и сказать, что он снова рядом и больше не позволит кому-то лишать его свободы.       — Ты в эти дни хорошо себя вел, ты знаешь, да? Но… ты продолжаешь искать выход отсюда? — он выгибает бровь и поворачивает лицо Ландау к себе, заглядывая в глаза, — Но ты пойми… никакие сестры, никакие матери и отцы, никакие друзья и коллеги никогда не будут любить тебя так же сильно, как я, — он будто специально надавил на чувства Гепарда, которые пробудились от него же, и сердце сдавливает железной проволокой с шипами.       Внезапное желание ударить по лицу Сампо Гепард подавляет, но не может промолчать. Он не может позволить кому-то вроде Коски говорить об этом так.       — Что ты знаешь о любви? Что ты знаешь о тех людях, которые действительно любят? — с каждым собственным словом он заводится сильнее, убирает голову с чужих колен и, кажется, совсем не боится снова получить за то, что сказал, несмотря на недавние травмы, — Ты не из них. Ты не знаешь, что значит быть любимым, ты не имеешь права! Ты, мерзкий ублюдок, не заслуживающий…!       Если бы прилетел удар кулаком, Гепард бы ответил тем же, немедля, но когда прилетает звонкая пощечина, ему внушается, что слова, сказанные ранее, были неправильными, и он затыкается. Пощечина — это что-то другое, он ощутил это впервые. Ошарашенно глядя на Сампо, Гепард замечает, как тот смотрит непривычно строго, по-другому надменно, не злой, как обычно бывает, здесь что-то другое. Слова явно задели, но это не то, что Гепард бы назвал «травмирован в прошлом», он разбирается в этом, ведь не раз допрашивал преступников. И это не тот случай… И, к сожалению, это еще одна проблема, это подтверждает его неуязвимость как преступника.       — …Будь осторожен со словами, Гепард, и знай свое место, — его глаза сужаются с опасной хладнокровностью и видно, как он стискивает челюсть, сдерживая себя, — Впрочем… — с тяжелым выдохом, кажется, он успокоился, — Я хотел пригласить тебя на бал-маскарад. В надмирье. В честь кое-чего важного.       В удивлении Гепард расширяет глаза, вскинув брови, и тут же забывает о боли. В надмирье… Это ведь шанс… Шанс, который наверняка будет не так прост, как кажется. Наверняка в этом есть подвох, новая игра от Сампо. Он не может пустить его так просто наружу… но если он выберется, этот мерзавец не сможет ничего сделать против вооруженных людей, которыми Гепард…       — В честь твоего отстранения от службы.       — Что? — слова пугают до ужаса. Нет, Гепарда не могли отстранить от службы так быстро… Еще ведь даже недели не прошло с его исчезновения…       — Выйдешь на сцену… и под дулом пистолета сам сообщишь об этом. Сообщишь, что по личным причинам отказываешься от титула «Капитан Среброгривых Стражей», отказываешься служить стране как военнослужащий. И извинишься за то, что исчез, никому не сказав, — с этими словами он встает с дивана и собирается уходить, но в руку цепляются мертвой хваткой и смотрят с выразительностью ожесточения.       — Я не сделаю этого! Это было моей мечтой, это было мечтой моих родителей, мои сестры гордятся, в это звание была вложена моя кровь и долгие годы труда, поэтому я должен служить этой стране, пока имею право находиться в ней! «Капитан Среброгривых Стражей» — это достижение, которое навсегда будет в фамилии Ландау! — он тароторит, но даже ни разу не запнулся, не оговорился, он всегда знал, что для него значит быть капитаном, он всегда знал, что это мечта, которую он должен будет исполнять всю жизнь, но то, что говорит Сампо… — Это было…       — Какая из тебя гордость семьи Ландау, если ты находишься тут, в моей власти? — без всякого веселья смеется Сампо над этой речью, следом хватая за челюсть, плотно сжав, — Но ты прав, твоя задача служить, — вертя его голову, он внимательно рассматривает то, как эмоции злости меняют чужое лицо, — Однако все же… ты не хочешь мне служить и выполнить эту легкую задачу?..       — Никогда в жизни! — сразу отвечает Ландау и скидывает с себя руку Коски, с готовностью доказывать свою решительность.       — Ха-ха… вот как, — улыбается парень и под чужой взгляд достает конверт, — Тогда твоя приглашенная сестра потанцует со мной. Это будет прекрасно! Словно танец на лезвиях… Думаю, ты понимаешь?