"Король и Шут": воспоминания о былом и рассуждения о настоящем

      Я помню все так, как если бы это случилось совсем недавно. Май 2003. В моем родном большом городе стоит жаркая, летняя погода. На улицах и пустырях сушь. Пыль и песок витают в удушливом воздухе. Их крупинки едва заметно дрожат в предзакатном мареве. Мне не так уж много лет, и я, подавляя страх, собираюсь на концерт КиШа. Соврала маме, что пойду с подругами, а сама намереваюсь отправиться туда в одиночку. Я пойду туда совершенно одна… Так получилось — ни у одной из моих подруг не нашлось либо времени, либо денег на билет. Мне немного страшно, но я твердо намеренна идти. Желание увидеть боготворимую группу, увидеть казавшихся недосягаемыми небожителями Князя и Горшка, побеждает во мне все страхи. Перед выходом я подвожу глаза широкими, жирными линиями черного карандаша. Мой решительный взгляд отражается в видавшем всякое зеркале прихожей. Уже на подходе к спортивно-концертному комплексу, где будет проходить действо, я замечаю их. Панки. Наши местные панки собрались стайками-компаниями в парке перед возвышающимся над постройками вокруг белоснежным зданием СКК. Панки облепили парапеты и перила, расселись на ступенях и бордюрах. Они пьют коктейли из жестяных банок и пиво из стеклянных бутылок, гомонят, громко смеются и кричат «Хой!». Мне становится не по себе, когда я смотрю на них, но в то же время мне радостно, ведь я ассоциирую себя с ними, я острее ощущаю нашу общность. Я — одна из них. Такая же вольная, смелая и независимая, сильная, дерзкая и бесшабашная. Такой быть страшно, но очень круто! И этот возбуждающе-радостный страх гонит меня внутрь, туда, где я услышу и увижу нечто… Я иду, как взрослая, на свидание с теми, кого я уже давно мечтала встретить. Точнее, с теми, кого я даже не смела и мечтать встретить, но вот, неожиданно получила шанс, неоценимую возможность воочию лицезреть их. Увидеть КиШа, услышать вживую заслушанные на дисках и в радиоэфире сказочные песни. Уже одна мысль об этом переполняет смешанным со страхом возбуждением, приятно щекочет нервы, мгновенно поднимая уровень адреналина в моей крови. Самые первые аккорды этих песен заставляют меня трепетать. Я не верю ни глазам, ни ушам. Я знаю слова наизусть. А они, мои прекрасные кумиры, словно специально, исполняют самые любимые, самые лучшие. Вокруг меня волны, настоящий шквал, буря. И во мне бушует шторм из ощущений и сильнейших эмоций. Они высоченными валами накатывают со всех сторон и захлестывают сознание, напрочь снося крышу, лишая разума и всего напускного, искусственного, поверхностного, что было во мне. Остаюсь лишь я, я сама — радость, музыка, порыв, движение, энергия, сила. Я высоко прыгаю и оглушительно кричу, почти визжу, рядом и вместе с другими девчонками и парнями. Мы действуем как нечто единое, скачем, выкрикиваем что-то, заряжаясь друг от друга сумасшедшим драйвом. До сих пор помню их размалеванные черным лица и разорванную на коленях джинсу, скрепленную булавками. Мне тогда тоже захотелось разорвать джинсы и нацеплять на них побольше булавок, чтобы выглядело понебрежнее, по-панковски, по-бродяжески. Чем больше я слышала и видела, тем больше мне хотелось слышать и видеть. Я жадно поглощала, впитывала получаемые сразу всеми пятью (или даже шестью) чувствами ощущения и хотела большего. Еще больше музыки, звука, еще больше басов, криков, прыжков, свиста и, конечно, голоса. Точнее, неземных, сказочных голосов Горшка и Князя. Я не могла на них наглядеться, не могла наслушаться… Мне казалось, что я вот-вот взмою вверх, над головами стоящих у сцены ребят, и стремглав метнусь к самому потолку. Тот концерт КиШа был и остается по сей день самым сильным позитивным эмоциональным потрясением и самым сильным душевным подъемом в моей жизни. Я не помню, как шла домой. Должно быть, я была в каком-то измененном состоянии сознания, сама не своя, как говорится. Мама с удивлением смотрела на меня, появившуюся на пороге. Она не узнавала свою изменившуюся дочь. А я выглядела почти как тот дурак, который смог поймать ослепительную молнию в свою котомку, из песни «Дурак и молния». Я была абсолютно счастлива. И еще несколько дней не могла отойти от концертных впечатлений, так они были глубоки и всеобъемлющи. И дело было не только в музыке, зрелищном шоу и особой анархистской панковской атмосфере. Там, на том концерте, кое-что произошло… Тогда я каким-то чудом сумела протолкаться совсем близко к сцене. Туда, где были они… Где был он — Горшок. На нем, помню, был его знаменитый кожаный плащ. Он выступал почти без грима, без игольчатой «концертной» прически. Просто растрепанные волосы, небритый подбородок, черные расплывшиеся круги вокруг больших темных глаз. Я смотрела на него больше, чем на остальных, потому что он подходил ближе других участников группы к краю сцены, часто оказываясь в каких-то трех-четырех метрах от меня. Горшок говорил с нами, спрашивал, что мы хотим услышать, шутил, ложился и катался по полу, глядел на нас, своих фанатов. Так вышло, что те немногие ребята, что стояли передо мной, живой стеной отделяя меня от сцены и Горшка на ней, то ли пригнулись, то ли отошли куда-то в стороны, то ли просто были ниже меня ростом, но вдруг наши с Горшком взгляды встретились. И я поняла, что он смотрит мне прямо в глаза… Мне и никому другому из всей многотысячной беснующейся толпы его фанатов! Это было все… Я замерла от восторга. Лишь сердце гулко бухало в груди. Мои глаза, должно быть, горели от казавшейся невероятно прекрасной музыки, от безудержного, заразительного драйва, исходившего от сцены и людей вокруг. Я забыла себя саму, забыла, что я одна, что мне было страшно идти сюда, к нему. Мурашки бегали по телу, но от затоплявшей сознание острейшей эйфории, а не от страха. Я похолодела. Горшок смотрел на меня! Это длилось не более трех-четырех секунд. Я не уверена, разглядел ли он тогда, в дымящейся полутьме, мое лицо, но он точно видел мои глаза и (возможно, неосознанно) передал мне сообщение. И я ему тоже. Я помню его шальной взгляд, ошарашенное выражение лица, приоткрытый рот, растянувшийся в беззубую полубезумную улыбку. Я и сама была не лучше — широко раскрытые глаза, пылающие в диком концертном угаре щеки, растрепанные волосы, поднятая вверх рука. Он — человек и я — человек. Мы глядим в глаза друг другу. Мы разговариваем взглядами, соприкасается душами. Вот оно — настоящее живое общение, которое так ценно в эпоху заменяющих личность и реальность нейросетей, в эру ворвавшегося в каждую щель интернета. Но и тогда оно, это «общение» с Горшком, этот наш секундный обмен взглядами, был для меня как самый большой и важный подарок. Что-то настолько личное, настолько интимное, что о нем не расскажешь даже лучшим подругам. Я сразу поняла, что об этом лучше молчать, почувствовала, что должна хранить в тайнике души это бесценное сокровище. Это воспоминание о нашей с ним безмолвной беседе. А потом, под влиянием многих событий и происходящих со мной и вокруг меня изменений, я забыла, словно бы отринула, ту часть моей юности, которая когда-то составляла мое вдохновение, мою радость, мою мечту, давала мне силы, чтобы идти вперед, подниматься после падений, не сдаваться на милость обстоятельств. Я забыла про объединявший меня когда-то с подругами и единомышленницами романтический дух студенчества, забыла то пьянящее, бодрящее ощущение целой огромной жизни, которая вся еще впереди. И вот сейчас, в эти дни, после выхода посвященного группе «Король и Шут» одноименного сериала, я снова вспомнила о том времени, о пережитом в те годы. Я пересмотрела старые фото и снятые на цифровой фотоаппарат с разрешением 4 мегапикселя видео из универа. Я вспомнила об этом случае с Горшком, о нашем зрительном контакте. Что же мы тогда сказали друг другу? Трудно перевести с языка взглядов на язык слов. Мы обменивались эмоциями, а не мыслями. Одно несомненно — в них была радость от того, что с нами происходило. Воистину глаза говорят подчас красноречивее слов. В связи с этим утверждением уместно вспомнить один врезавшийся в память недавний эпизод. Возвращаясь из командировки, я, волею судеб, оказалась в Финляндии, а вскоре и на границе с Россией, которую должна была пересечь вместе с другими пассажирами рейсового автобуса, курсирующего между хельсинским аэропортом и петербургским автовокзалом. Послушно приготовив документы, я спокойно ждала своей очереди, чтобы протянуть их для проверки находившемуся в специальной стеклянной будке офицеру финской погранслужбы. Подошла моя очередь, и я двинулась вперед. А когда вгляделась сквозь чуть затемненное стекло, то увидела с другой его стороны стоявшего на возвышении, вытянувшись во весь высокий рост, статного молодого, лет двадцати пяти, и показавшегося мне очень привлекательным парня в бронежилете. Он посмотрел мне в глаза, когда я протянула ему свой паспорт. Взяв его в руки, раскрыв на странице с фото, этот сероглазый блондин-пограничник продолжал смотреть мне в глаза. В сам паспорт он так и не заглянул. Его взгляд, который он не сводил с моего лица, был тяжелым, суровым, осуждающим, негодующим. А мой ответный — решительным, гордым, бесстрашным и немного усталым. Я запомнила того красивого финского пограничника и его долгий взгляд. Мы с ними говорили точно так же, как я когда-то, двадцать лет назад, на концерте КиШа, говорила с Горшком. А потому я буду помнить эту короткую встречу, его холодные серые глаза и наше общение, как я, спустя годы, помню горящий, обращенный прямо на меня, взгляд Горшка.