Токрев

Две свечи уже оплавились до половины, третья почти гаснет, но ты не обращаешь на это внимания. Потому что Такеоми, самый влиятельный человек в криминальном мире Токио, сидит напротив тебя и смотрит так, будто забыл, как дышать. — Что? — ты касаешься пальцами уголка губ, проверяя, не осталось ли там соуса. — У меня что-то на лице? Он не улыбается. Он вообще редко улыбается — так, по-настоящему, а не той вежливой маской, которую надевает для переговоров. Но сейчас что-то в его  глазах меняется. Становится мягче и опаснее одновременно. — На тебе, — тихо говорит он, — все красиво. Но я сейчас смотрю не на лицо. Его взгляд скользит по твоим плечам, открытым в этом красном платье, которое ты выбрала специально для сегодняшнего вечера. Красный — его цвет. Цвет крови, цвет власти, цвет «Акаши». Ты надела его как дань уважения. Но по тому, как потемнели его глаза, ты понимаешь: это стало вызовом. Такеоми поднимается из-за стола. Как хищник, который уже выбрал жертву и теперь просто наслаждается предвкушением. Он обходит стол, останавливается рядом с твоим стулом, и его длинные пальцы ложатся на твое плечо. — Два года, — говорит он, и в его голосе — непривычная хрипотца. — А я все еще не могу привыкнуть к тому, как ты на меня действуешь. — Плохо действую? Он наклоняется, проводит носом по твоей шее, вдыхает. — Смертельно, — шепчет он тебе в кожу. Его рука скользит ниже, по ключице, туда, где начинается вырез платья. Ты вздрагиваешь от контраста — его прохладные пальцы на твоей горячей коже. — Такеоми, мы не доели… — К черту еду, — он выпрямляется и протягивает тебе руку. — Иди сюда. Ты встаешь, конечно. Всегда встаешь, когда он так смотрит. Платье тяжело струится по бедрам. Туфли ты сбросила еще час назад — босиком на фоне этого роскошного дома, этой идеальной сервировки, этого короля преступного мира. Он ведет тебя к огромному кожаному дивану, на котором он обычно проводит бесконечные переговоры. Но сейчас на нем нет никаких бумаг. Только вы. Только сегодня. Такеоми садится, тянет тебя за руку, усаживает к себе на колени — верхом, лицом к лицу. Его ладони ложатся на твои бедра, сжимают их сквозь тонкую ткань платья. — Знаешь, что я вспоминал сегодня? — спрашивает он тихо. — Что? — Как ты шла ко мне, когда я стоял у алтаря и думал: эта женщина сейчас подойдет, скажет «да», и вся моя жизнь разделится на «до» и «после». Ты проводишь пальцами по его щеке — гладко выбритой, идеальной, как все в его мире. По шраму, который он принял только благодаря тебе.  — И как, разделилась? Вместо ответа он притягивает твою голову к себе и требовательно целует, не торопясь, но с полным осознанием того, что ты никуда не денешься. Его язык входит в твой рот как чертов приказ. Как напоминание: я твой муж, и ты подчиняешься мне. Но ты и сама не против подчиняться. Особенно когда он целует так, что подгибаются колени. — Такеоми, — шепчешь ты ему в губы. — Мм? — Забери меня отсюда. В спальню. Он улыбается. Наконец-то та самая редкая и опасная улыбка, от которой внутри всё переворачивается. — Нет, — говорит он. — Сегодня я хочу тебя здесь. Одним движением он расстегивает молнию на твоем платье, и ткань сползает с плеч, обнажая грудь. Его взгляд становится тяжелым и почти болезненным. — Ты даже не представляешь, — хрипит он, — чего мне стоило сидеть напротив тебя весь ужин и не сделать этого раньше. Он наклоняет голову и берет твой сосок в рот — влажно и горячо, с легким прикусом, от которого ты выгибаешься дугой. Его руки скользят под платье, сжимают твои ягодицы, притягивают ближе, чтобы ты чувствовала, что он уже твердый. — Такеоми… — Не называй меня по имени, — он поднимает голову, и в его глазах — огонь. — Сегодня ты будешь звать меня «мужем». Поняла? Ты киваешь, потому что голос куда-то пропадает. Он поднимается с дивана, увлекая тебя за собой, и в следующее мгновение ты уже лежишь на спине — платье скомкано под тобой, холодная кожа дивана обжигает лопатки. Он нависает сверху — все еще полностью одетый, в своей идеальной рубашке, в идеальных брюках — и это бесит тебя ровно настолько, чтобы захотеть испортить эту идеальность. Ты тянешься к пуговицам его рубашки, расстегиваешь их одну за другой, нетерпеливо, почти грубо. Он позволяет. Смотрит сверху вниз, как кот, который знает, что мышь уже не убежит. — Соскучилась? — спрашивает он, и в его голосе звучит усмешка. — Замолчи, — бормочешь ты, стаскивая с него рубашку. Под ней — шрамы. Старые, бледные, история его жизни, написанная на коже. Ты проводишь пальцами по самому длинному — от ребра до поясницы. Он вздрагивает. Единственный человек, который может заставить Такеоми Акаши вздрогнуть — это ты. — Два года, — шепчет он, наклоняясь к твоему уху. — Два года, как я «провожу ночь» с врагами. И все равно ни одна ночь не идет в сравнение с той, где есть ты. Его руки спускаются ниже, стягивают с тебя трусики — одним движением, без лишней нежности. Он не привык быть нежным. И ты не ждешь этого от него. — Раздвинь ноги, — приказывает он тихо. Ты слушаешься. Всегда слушаешься, когда он так говорит. Он проводит пальцами по твоим уже скользким складочкам — смотрит на тебя, на то, как ты реагируешь на его прикосновения, как кусаешь губу, пытаясь сдержать стоны. — Громче, — говорит он. — Я хочу слышать. И когда его палец медленно и дразняще входит в тебя, ты не сдерживаешься. Стенешь так, что эхо разносится по пустой гостиной, среди догорающих свечей и остывшего ужина. Он добавляет второй палец, растягивает тебя, находит ту точку, от которой темнеет в глазах, и давит на нее — ритмично, неумолимо, доводя до грани и отступая. — Такеоми… муж… пожалуйста… — Что «пожалуйста»? — Трахни меня уже. Он усмехается. И наконец расстегивает брюки. Ты видишь его твердый и напряженный член — и внутри все сжимается от предвкушения. Он не спрашивает. Просто входит — одним толчком, до конца, и ты вскрикиваешь, потому что он большой, потому что ты соскучилась, потому что это Такеоми, черт возьми. Он двигается медленно — не в своей манере. Обычно он берет быстро и жестко, как и всев своей жизни. Но сегодня он растягивает удовольствие. — Ты моя, — шепчет он, нависая над тобой, ловя твой взгляд. — Два года назад ты стала моей. Ты и сейчас моя. И через двадцать лет будешь моей. — Твоя, — выдыхаешь ты. Он ускоряется — толчки становятся глубже и грубее. Диван скрипит под вами, свеча на столе наконец гаснет, и в комнате остается только полусвет от уличных фонарей и блеск его глаз. — Я люблю тебя, — говорит он внезапно, и в этом признании, таком редком для него, столько всего: и уязвимость, и сила, и обещание, что он никогда, никому, ни за что тебя не отдаст. Ты кончаешь от его слов, от его голоса, от того, как он двигается — и это оргазм, который вышибает дыхание, вышибает мысли, оставляя только его имя на губах. Он следует за тобой — через несколько секунд, сдавленно рыча, утыкаясь лицом в твою шею, сжимая тебя так сильно, что, кажется, сломает ребра. Вы лежите так долго. Его дыхание постепенно выравнивается, его тяжесть на тебе настолько привычная, и родная, что хочется плакать. — С годовщиной, — шепчет он тебе в ухо. Ты смеешься устало. — С годовщиной, муж. Он целует твою шею — нежно, совсем не по-своему. И ты знаешь: это только начало ночи. Ты лежишь на его груди, чувствуешь, как медленно выравнивается его дыхание. В комнате пахнет свечами, сексом, им — древесным одеколоном и чем-то еще, чем пахнет только Такеоми. Твое платье безнадежно смято где-то под диваном, трусики потерялись в процессе. Ты голая, потная и счастливая. — Жарко, — выдыхаешь ты, откидывая волосы с лица. Он проводит пальцами по твоей спине, лениво и рассеянно. — Включу кондиционер. — Не надо, — ты садишься на нем верхом, чувствуя, как он снова начинает реагировать. — Я хочу в бассейн. Такеоми приподнимает бровь. В его взгляде — смесь удивления и того самого голода, который ты уже знаешь. — Сейчас? Посреди ночи? — А мы заняты? Он смотрит на тебя секунду, а затем усмехается. — Иди. Я догоню. Ты соскальзываешь с него, не одеваясь, и идешь к выходу на террасу. Стеклянная дверь ведет к бесконечному бассейну с подсветкой: вода светится бирюзовым, гладкая, как зеркало. Ночное небо над Токио подсвечено городом, но здесь, в его владениях, тишина — только легкий шум воды, когда ты ступаешь на мокрый кафель. Ты спускаешься по лесенке — вода теплая, почти горячая, обволакивает тело, смывает пот и легкое напряжение. Ты плывешь к противоположному краю, проводишь ладонью по гладкой поверхности, как по шелку. Хлопок двери. Ты оборачиваешься. Такеоми стоит на краю бассейна — абсолютно голый, без капли смущения, с полотенцем через плечо, которое он, скорее всего, принес для тебя, потому что он всегда продумывает все на три шага вперед. Луна подсвечивает его шрамы, его широкие плечи, его член, который уже снова не расслаблен. — Ты слишком красивая для такого эгоиста, как я, — говорит он, спускаясь в воду. — Это комплимент? — Это факт. Он подплывает к тебе. Вода скрывает все, что ниже пояса, но ты чувствуешь его — как его руки находят твою талию, притягивают ближе. — Захотелось освежиться? — спрашивает он, наклоняясь к твоему уху. — Или захотелось, чтобы я трахнул тебя в воде? — Оба варианта, — ты проводишь ладонью по его груди, спускаешься ниже, туда, где гладкая кожа переходит в жесткие волоски. Он перехватывает твою руку. — Не торопись. — А я хочу торопиться. Ты вырываешь руку — он позволяет, конечно, он всегда позволяет тебе ровно столько, сколько хочешь — и опускаешь ладонь под воду. Находишь его член. Он уже твердый, напряженный, горячий даже в теплой воде. Такеоми выдыхает — резко, сквозь зубы. — Вот так? — ты проводишь большим пальцем по головке, чувствуя, как он дергается. — Прямо здесь? — Ты играешь с огнем, малышка, — его голос ниже на целую октаву. — Я знаю. Ты начинаешь медленно и ритмично двигать рукой, сжимая ровно настолько, чтобы ему было хорошо, но недостаточно, чтобы кончить. Вода смягчает движения, делает их скользкими, почти невесомыми. Ты смотришь ему в лицо — в темноте его глаза почти черные, зрачки расширены. — Ты сводишь меня с ума, — шепчет он, и его руки на твоей талии сжимаются до синяков. — Знаю, — повторяешь ты. Он не выдерживает первым. Разворачивает тебя резко, прижимая грудью к бортику бассейна. Холодный кафель обжигает горячую кожу — контраст, от которого у тебя перехватывает дыхание. — Держись, — приказывает он, и это единственное предупреждение. Он входит сзади — резко, глубоко, одним толчком. Вода расступается, смыкается снова, и каждое его движение создает волны, которые плещут через край бассейна на пол. — Такеоми… — ты впиваешься пальцами в край. — Муж, — поправляет он, вбиваясь в тебя снова. — Сегодня я твой муж. Не забывай. Он двигается быстро, почти грубо — совсем не так, как на диване. В воде все иначе: легче, но от этого только острее. Ты чувствуешь каждый миллиметр его члена внутри, каждый толчок отдается в позвоночнике. Он прижимается к твоей спине, кусает плечо — не сильно, но чувствительно, оставляет след. — Ты моя, — рычит он тебе в ухо, не сбавляя темпа. — Только моя. Никто другой не будет трахать тебя так. — Никто… — выдыхаешь ты, потому что говорить сложно — он входит слишком глубоко. Он кончает с низким, сдавленным стоном, утыкаясь лбом тебе между лопаток. Ты чувствуешь, как его сперма смешивается с водой, как пульсирует член внутри. Вы замираете на несколько секунд. Только плеск воды и его тяжелое дыхание. А потом он медленно и осторожно выходит, подхватывает тебя под мышки, вытаскивает из бассейна. Вода стекает с тебя ручьями. Ты дрожишь — то ли от холода, то ли от возбуждения, потому что он кончил, а ты нет. Такеоми укладывает тебя на кафельный пол — прямо на мокрый, холодный кафель, и ты вскрикиваешь от контраста. — Холодно! — Потерпишь, — говорит он, раздвигая твои ноги. Он опускается на колени между ними, и ты смотришь на него сверху вниз — мокрого, опасного, самого влиятельного человека в стране, который сейчас стоит на коленях перед тобой на мокром полу бассейна. — Ты не кончила, — констатирует он, как будто это нарушение всех его принципов. — Ты заметил. Он наклоняется — и медленно проводит языком по твоим складочкам. Ты выгибаешься, потому что он все еще горячий, а пол холодный, и этот контраст сводит с ума. — Лежи смирно, — командует он, придерживая тебя за бедра. Он лижет долго, со вкусом, находя каждую точку, заставляя тебя стонать так громко, что, наверное, слышно в доме. Пальцами он раздвигает твои половые губы, углубляясь, пробуя свой же вкус, смешанный с твоим. — Такеоми… — Муж, — поправляет он, не отрываясь. Его язык находит клитор, обводит кругами, давит — и ты вскрикиваешь, хватаясь за его мокрые волосы, тянешь, и он стонет тебе прямо в промежность — низко, вибрирующе, и эта вибрация добивает тебя окончательно. Ты кончаешь с криком — не сдерживаясь, не стыдясь, потому что это Такеоми, твой муж, и с ним можно быть любой. Он продолжает лизать сквозь спазмы, не давая волне утихнуть, пока ты не начинаешь умолять: — Хватит… пожалуйста… хватит… Только тогда он поднимает голову. Его подбородок блестит, глаза горят — и он улыбается. — С годовщиной, — говорит он. Ты смеешься — устало, счастливо, и тянешь его на себя, прямо на мокрый пол. — С годовщиной, мой король. Он прижимает тебя к себе — сильный, горячий, влажный — и шепчет в твои волосы: — Я люблю тебя. Даже когда ты заставляешь меня трахать тебя в бассейне посреди ночи. — Ты не жаловался. — Я никогда не жалуюсь на секс с тобой. Вы лежите на холодном кафеле под открытым небом, мокрые, голые, совершенно счастливые. Где-то в доме играет тихая музыка — та самая, что была на вашей свадьбе. Звезды над Токио не видны из-за огней города, но тебе и не нужно их видеть. У тебя есть он. И это больше, чем все звезды мира.