Токрев

Ты не помнишь, с чего именно началось. С того, что он опять не пришел? С того, что ты ждала два часа с остывшим ужином, переписывая в телефоне одно и то же сообщение и стирая его, потому что «не хватало еще выглядеть истеричкой»? Или с того, как он наконец появился — в половине двенадцатого, с каменным лицом и запахом чужих кабинетов, чужих сделок, чужой жизни — и просто сказал: «Я устал, давай не сегодня»? Ты уже не помнишь. Ты помнишь только, как внутри что-то щелкнуло. Как напряжение последних месяцев — всех этих его «извини», «давай перенесем», «я на встрече» — вдруг стало физическим и  удушающим, и ты сделала то, что никогда не делала раньше. Ты заступила ему дорогу. — Нет, — сказала ты. — Сегодня. Прямо сейчас. Где ты был? Тайджу остановился. Медленно перевел взгляд с двери спальни, куда он так хотел уйти, на тебя. В этом взгляде не было усталости, а только холодное и почти вежливое удивление, от которого тебе захотелось разбить что-нибудь о стену. — В ресторане, — ответил он. — Потом у инвестора. Тебе нужен полный отчет? Сарказм. Первый раз за три года — сарказм в твой адрес. Ты даже растерялась на секунду. А потом в тебе вспыхнуло такое, что ты шагнула вперед сама, сократила расстояние, почти вцепилась ему в рубашку. — Мне нужен муж, Тайджу! А не расписание движений! Ты вообще помнишь, что мы женаты? Или для тебя это просто пункт в списке — «семья, галочка, дальше»? Его глаза потемнели. — Ты несешь чушь. — Нет, это не чушь! — ты сорвалась на крик, хотя клялась себе, что не будешь кричать. Что будешь выше. — Когда в последний раз ты смотрел на меня не как на предмет интерьера? Когда мы разговаривали не о твоих долбаных ресторанах? Он сделал очень медленный и очень опасный вдох. — Я делаю это для нас. — Не надо! — ты почти смеешься, и в этом смехе — столько горечи, что у тебя самой сводит горло. — Не надо прикрываться «для нас». Тебе это нужно. Тебе. Твоя одержимость. Твой вечный бег. А мы с тобой — мы просто... сопутствующий ущерб. — Замолчи. Голос низкий и тихий. Такой, от которого у нормальных людей подкашиваются колени. Но ты уже не нормальный человек, ты — женщина, которую вымотали до нитки, и тебе плевать на его гребаный королевский тон. — Что, задело? — ты задираешь подбородок, чувствуя, как дрожат губы, но не позволяя себе расплакаться. — А ты думал, я вечно буду сидеть и кивать? «Да, дорогой», «конечно, дорогой», «я подожду, дорогой»? Я не собачка, Тайджу! У меня тоже есть чувства. У меня есть потребность быть нужной, а не просто удобным приложением к твоей жизни! Он делает шаг к тебе. Совсем близко. Теперь ты вынуждена задирать голову еще сильнее, и это бесит еще больше. — Ты думаешь, это легко? — его голос вибрирует. — Построить все с нуля? Удержать? Пока такие, как ты, — он почти выплевывает последние слова, — ныряют в сантименты? — Такие, как я?! — Да. Которые не понимают цены вопроса! Вот тут — здесь, в этой секунде — что-то внутри тебя обрывается окончательно и бесповоротно. Не как нитка, как чертов канат, который держал тебя на плаву все эти месяцы молчаливого ожидания. — Понятно, — говоришь ты тихо. Так тихо, что он, кажется, пугается этого голоса больше, чем твоего крика. — Значит, «такие, как я». Спасибо за честность. Ты разворачиваешься. Идешь к шкафу. Начинаешь вытаскивать сумку — ту самую, дорожную, которую купила в прошлом году в командировку с ним. Тогда он еще улыбался тебе по-настоящему. Тайджу застывает. — Что ты делаешь? — Пакую вещи, — отвечаешь ты ровно. — Ты прав. Я не понимаю цены вопроса. Но я отлично понимаю цену собственного достоинства. Ты кидаешь в сумку свои вещи, которые попадаются под руку, паспорт, не глядя. — Прекрати, — его голос становится жестче. — Нет, — ты даже не оборачиваешься. — Ты хотел тишины? Будешь иметь. Тишину, пустоту и идеально выверенную жизнь без таких, как я. — Я сказал — прекрати. Он хватает тебя за плечо, разворачивает к себе. И тут ты взрываешься снова — потому что как он смеет прикасаться к тебе после его «таких, как ты»? — Отпусти! — Нет! — теперь он почти кричит. Тайджу Шиба, который никогда не повышает на тебя голос — он кричит. — Ты не уйдешь из-за какой-то дурацкой ссоры! — Дурацкой?! — ты вырываешь руку, отступаешь на шаг, и в твоих глазах стоят слезы, которые ты больше не можешь сдерживать. — Тайджу, я ухожу не из-за ссоры. Я ухожу, потому что ты перестал меня видеть. Потому что для тебя я стала мебелью. Потому что последние три месяца единственный, с кем я разговариваю по вечерам — это чат поддержки в банковском приложении! Слезы текут по щекам, и ты ненавидишь себя за них, за эту слабость, но не можешь остановиться. — Я люблю тебя, — шепчешь ты. — Так сильно, что это внутри все выжигает. Но я больше не могу быть одна в этих отношениях. Ты берешь сумку, поворачиваешься к двери и делаешь первый шаг. — Я готов потерять все. Ты замираешь, когда твоя рука уже на дверной ручке. Его голос сейчас чужой, сломанный, непохожий на того Тайджу, который минуту назад кричал на тебя. — Рестораны, — говорит он за твоей спиной, и в его голосе что-то хрустит, как лед под ногами весной. — Сделки, имя, статус… Плевать. Все, что я построил — я построил это, когда тебя еще не было. Я могу это потерять. Тишина. Ты слышишь, как он делает вдох — прерывистый, почти всхлип, хотя Тайджу никогда не плачет. — Но не тебя. Ты оборачиваешься медленно, как во сне. Он стоит посреди комнаты. Руки опущены. Плечи — обычно прямые, как струна — чуть ссутулены. И его глаза… Боже, его глаза. В них нет ничего от того холодного переговорщика, который вошел час назад. Только паника. Только животный и первобытный страх потерять то, что по-настоящему важно. Он смотрит на твою сумку. На твою руку на дверной ручке. На твое лицо, мокрое от слез. — Я справлюсь без денег, — говорит он тихо. — Без ресторанов, без имени, но я не справлюсь без тебя. Тайджу делает шаг к тебе. Осторожно, как к раненому зверю. — Я был… — он сглатывает. — Я был не прав. Я стал одержим. Я перестал… я не замечал. Прости. Он никогда не извиняется. Никогда. — Прости, — повторяет он, и это слово звучит так непривычно, так неправильно на его языке, что ты веришь. Потому что Тайджу Шиба не говорит «прости» просто так. Он говорит это только тогда, когда действительно раздавлен. — Я не хочу тебя потерять, — его голос ломается на последнем слоге, и он уже не скрывает этого. Ты роняешь сумку. Она с глухим стуком падает на пол, и этот звук снимает последнее напряжение. Ты делаешь шаг. Потом еще один. И ты уже бежишь, и он тоже движется навстречу, и вы сталкиваетесь посередине комнаты так, что у тебя искры из глаз. Его руки — сильные, до дрожи — сжимают тебя так, будто ты можешь исчезнуть и раствориться в воздухе. Он утыкается лицом в твои волосы, и ты чувствуешь, как его дыхание обжигает макушку. — Не уходи, — шепчет он в твои волосы. — Пожалуйста. Ради всего святого, не уходи. Ты обхватываешь его за шею. Чувствуешь, как бьется его сердце — бешено, как у загнанного зверя. — Идиот, — всхлипываешь ты ему в грудь. — Какой же ты идиот, Тайджу. Он коротко и почти беззвучно смеется, больше выдыхает, чем смеется. И прижимает тебя к себе еще сильнее. — Знаю. Знаю, прости. Я все исправлю. Только останься. Ты поднимаешь голову. Смотришь в его глаза и понимаешь, что он действительно готов отказаться от всего, кроме тебя. — Если ты еще раз скажешь «такие, как ты»… Он закрывает твой рот поцелуем. Жадным, соленым от твоих слез, отчаянным — таким, от которого мир идет кругом. И ты отвечаешь. Потому что любишь. Потому что никуда от него не денешься. Потому что он — твой Тайджу. Твой невозможный, упрямый, слепой, но твой. Его поцелуй все еще соленый от твоих слез. Ты чувствуешь, как дрожат его губы — Тайджу, который никогда не дрожит. Он целует тебя жадно, почти больно, будто пытается выучить твой вкус заново, будто боится, что если отстранится хоть на секунду — ты исчезнешь, растворишься в воздухе, и он снова останется один в этой огромной холодной квартире. Твои пальцы зарываются в его волосы и ты тянешь, чуть сильнее, чем нужно, и он стонет низко, хрипло и почти жалобно прямо тебе в рот. — Прости, — шепчет он между поцелуями, не отрываясь от твоих губ. — Прости меня. Я идиот. Я слепой долбаный идиот. — Тайджу… — Нет, дай закончить, — он отстраняется ровно настолько, чтобы заглянуть тебе в глаза. Его зрачки расширены, а на скулах — этот жуткий и неестественный румянец человека, который не привык повышать на тебя голос и стыдится этого. — Я люблю тебя. Ты слышишь? Я люблю тебя так, что мне страшно. Я каждый день боюсь, что ты проснешься и поймешь, что с тобой какой-то сломанный урод, который не умеет говорить нужные слова вовремя. — Ты не… — Я, — перебивает он твердо, хотя голос все еще ломается. — И я клянусь — я исправлюсь. Я не знаю как, но я научусь. Я сделаю все, чтобы ты больше даже не думала о том, что ты мне не нужна. Я… Ты прижимаешь палец к его губам, заставляя замолчать. — Просто будь рядом, — говоришь ты. — Этого достаточно. Он смотрит на тебя так, будто ты сказала что-то невероятно глупое и одновременно самое важное в мире. А потом его руки скользят с твоей талии ниже — на бедра, и он подхватывает тебя, поднимает на руки так легко, будто ты ничего не весишь. Ты вскрикиваешь от неожиданности — и смеешься сквозь слезы, обхватывая его ногами за талию, цепляясь за плечи. Он несет тебя через всю комнату, не переставая целовать — твои губы, щеки, мокрые дорожки от слез, уголок рта, подбородок. Каждый поцелуй — как обещание. — Люблю тебя, — бормочет он твои губы. — Люблю. Люблю. Люблю больше всего на свете. Ты чувствуешь, как он садится на диван и теперь ты у него на коленях, лицом к лицу, и его ладони замирают на твоих бедрах, чуть сжимают. Он смотрит на тебя снизу вверх — затравленно, благодарно, жадно. — Ты даже не представляешь, как я скучал, — говорит он тихо. — По тебе. По нам. По тому, как ты пахнешь. Я думал, если я выстрою все — идеально и прочно — тебе не придется ни о чем переживать. А я просто… перестал быть с тобой. — Дурак, — шепчешь ты, проводя пальцами по его скуле. — Твой дурак, — он перехватывает твою руку и целует ладонь, прямо в центр. — Если ты меня еще хочешь. Вместо ответа ты наклоняешься и медленно, глубоко и со вкусом примирения целуешь его сама. Он выдыхает тебе в рот, и в этом выдохе — столько облегчения, что у тебя самой внутри затягивается тугой узел. А потом его губы начинают путешествие. Он целует твою шею — чуть выше ключицы, там, где бьется пульс, и ты чувствуешь, как его язык пробует кожу на вкус. Его руки скользят выше, под край твоей футболки, оглаживают поясницу. — Можно? — шепчет он, отрываясь ровно на секунду. — Ты вообще спрашиваешь? — Теперь буду спрашивать. Всегда. Ты помогаешь ему стянуть футболку через голову, и его горячий взгляд застывает на твоей груди. Он проводит костяшками пальцев — чуть шершавыми, потому что последние недели он почти не спал и не следил за собой — от твоей шеи вниз, до самого края, где белье встречается с кожей. — Такая красивая, — выдыхает он. — Ты всегда была самой красивой. А я перестал это говорить. Прости. Он целует твой живот — мягко, почтительно. Потом чуть ниже. И еще ниже, постепенно опускаясь, сползая с дивана на колени перед тобой, увлекая тебя за собой — так, что ты оказываешься лежащей на диване, а он нависает сверху, но не давит и не торопит. Просто смотрит. — Я все исправлю, — говорит он, проводя носом по внутренней стороне твоего бедра. От его дыхания по коже бегут мурашки. — С этого момента. С этой секунды. Его руки стягивают с тебя остатки одежды — медленно, почти торжественно. А потом он опускается ниже. Ты вскидываешься, когда его язык касается тебя в первый раз — влажный, теплый и настойчивый. Он стонет, чувствуя твой вкус, и этот звук отдается прямо в твоем позвоночнике. — Тайджу… — Шшш, — он не отрывается от тебя, и в его голосе прорезается та самая командирская нотка, от которой у тебя всегда подкашивались колени. Но сейчас она смягчена — приправлена чем-то другим. Нежностью? Благодарностью? Ты не можешь думать, потому что его язык движется именно там, где нужно, и мир сужается до одной единственной точки удовольствия. Он вылизывает тебя медленно, со вкусом — так, будто у него впереди вечность. Его руки придерживают твои бедра, не давая дергаться, но не сковывая — только направляя. Он пробует тебя на вкус снова и снова, иногда отрываясь, чтобы шепнуть: — Я люблю тебя. Ты моя. Только моя. И снова — язык, губы, влажные, настойчивые, сводящие с ума. Он находит идеальный ритм, тот самый, от которого у тебя темнеет в глазах. Ты хватаешься за подлокотник дивана, потому что иначе, кажется, уплывешь. — Не останавливайся, — выдыхаешь ты. — Пожалуйста. Он поднимает глаза на тебя — и в этом взгляде снизу вверх столько обожания, столько собственнической и темной нежности, что у тебя перехватывает дыхание. — Ни за что, — отвечает он. И его язык снова погружается в тебя, а пальцы находят клитор — давят, трут, дразнят — и ты уже не можешь думать, не можешь дышать. Тайджу работает ртом жадно, как человек, который чуть не потерял самое дорогое — и теперь хочет запомнить каждый твой стон и каждую судорогу твоего тела. Когда оргазм накрывает тебя — это как волна: огромная, темная, сбивающая с ног. Ты выгибаешься, вскрикиваешь его имя, но он не отрывается, только придерживает тебя, лижет сквозь спазмы, не давая волне уйти, продлевая удовольствие до тех пор, пока ты не начинаешь тяжело дышать и почти умолять пощадить. Только тогда он поднимает голову. Его подбородок блестит. Глаза горят. Он выглядит пьяным. — Прости, — шепчет он, нависая над тобой и целуя в шею — так, что ты чувствуешь собственный вкус на его губах. — Прости, что я был таким идиотом. — Перестань извиняться, — у тебя нет сил даже на улыбку. Ты просто тянешь его на себя, утыкаешься носом в его теплую шею. — Просто будь. Со мной. Сейчас. Он ложится рядом, укрывая вас обоих пледом, и прижимает тебя к груди — так, что слышно каждое биение его сердца. Оно все еще бьется слишком быстро. — Останься, — говорит он. — Остаюсь, — отвечаешь ты. Ты сжимаешься в его объятиях, все еще расслабленная после того, как он извинялся перед тобой с помощью своего языка. Теплый плед, его дыхание на макушке, мерный стук сердца — все располагает к тому, чтобы просто уснуть, забыться, не думать ни о чем. Но Тайджу не спит. Он не может просто уснуть. Ты чувствуешь это по тому, как его пальцы — те, что лежали у тебя на пояснице — начинают новое, другое движение. Не нежное и н е успокаивающее. Он проводит ими вниз, по ягодицам, сжимает — чуть сильнее, чем нужно для ласки, и ты замираешь, потому что в этом жесте вдруг просыпается что-то иное. — Тайджу? — твой голос звучит хрипло. Он не отвечает. Переворачивает тебя на живот одним движением — резким, почти нетерпеливым, но при этом подкладывает руку под твой живот, чтобы тебе не было жестко. Это противоречие — грубость и забота одновременно — заставляет твое сердце пропустить удар. Сзади слышится шорох — он стягивает с себя рубашку, потом брюки. Ты не видишь, но знаешь каждое движение: как он расстегивает ремень, как освобождается от ткани, как проводит ладонью по своему животу — нервный жест, который появляется у него только в моменты, когда контроль вот-вот треснет. Он нависает над тобой сзади, опираясь на руки по обе стороны от твоей головы. Его дыхание обжигает затылок. Ты чувствуешь его горячий и тяжелый член у своей промежности, но он не спешит входить, только водит головкой по влажной от его же стараний плоти. — Я сейчас тебя трахну так,.. — он делает паузу, и в этой тишине — столько всего: и гнев на себя, и паника от только что пережитого страха, и звериная потребность напомнить тебе, да и себе тоже, что ты только его. — Так, что ты завтра не сможет сидеть. Ты не успеваешь ответить — он входит. Резко, одним толчком, до конца — так, что у тебя перехватывает дыхание и из глаз выступают слезы. Не от боли — хотя есть и боль, тупая, заполняющая — а от этого чувства наполненности, от того, как твое тело принимает его безоговорочно, как будто всегда ждало именно такой жесткости. — Ах… Тайджу… Он замирает на секунду, давая тебе привыкнуть. Его лоб упирается тебе между лопаток, и ты чувствуешь, как он дрожит — весь, от плеч до бедер. — Боже, — выдыхает он тебе в спину. — Прости. Прости, что я такой. Прости, что не могу иначе. Прости, что мне нужно чувствовать тебя вот так — всю, до конца, чтобы поверить, что ты осталась. Он начинает медленно двигаться. Сначала — длинные и глубокие толчки, от которых ты подаешься вперед по дивану, но его рука на твоем бедре возвращает тебя назад, насаживает обратно на его член. — Ты даже не представляешь, — его голос срывается на рык, когда он ускоряется. — Что со мной было, когда ты собралась уйти. У меня внутри все… — он не находит слова, просто выдыхает, вбиваясь в тебя все быстрее. — Я думал, у меня сердце, блять, остановится. Ты стонешь в подушку, пальцами вцепляешься в обивку дивана. Он берет твои руки, заводит за спину, держит одной ладонью за запястья — так, что ты полностью в его власти, не можешь двинуться, только принимать каждое его движение. — Ты моя, — цедит он сквозь зубы, и этот голос — низкий, вибрирующий, пробирающий до костей — одновременно пугает и заставляет течь. — Была моей и будешь моей. Ты поняла? — Д-да… — Скажи это. В его голосе — настоящая мольба, спрятанная за железными интонациями. Он входит резче, глубже, меняет угол — и ты вскрикиваешь, потому что он находит то самое место, от которого темнеет в глазах. — Скажи, что никуда не уйдешь, — он почти рычит, и его хватка на твоих бедрах становится невыносимо сильной — наверняка останутся синяки, но сейчас тебе плевать, тебе вообще плевать на все, кроме его голоса, его рук и его члена внутри тебя. — Скажи, что останешься. Что прощаешь меня, такого… такого ублюдка. — Я остаюсь, — выдыхаешь ты, и голос ломается, потому что он входит особенно глубоко. — Я прощаю. Я никуда, Тайджу, никуда от тебя не денусь. Он отпускает твои запястья — и тут же запускает руку в твои волосы, тянет, запрокидывая твою голову назад, так что ты видишь потолок и чувствуешь его дыхание у своего уха. — Я люблю тебя, — говорит он, и в этом шепоте — вся его трещина. Вся его тьма и весь его свет одновременно. — Так люблю, что хочу запереть тебя в клетке, чтобы никто не видел. Чтобы никто не мог отнять. Он двигается быстрее — почти грубо и почти невыносимо — но в каждом толчке столько отчаяния, столько благодарности за то, что ты не ушла, столько животного ужаса перед тем, что он чуть не потерял. Ты не выдерживаешь — кончаешь с резким, сдавленным стоном, сжимаясь вокруг него, и Тайджу выдыхает так, будто его ударили под дых. Еще несколько хаотичных и глубоких толчков — и он замирает, изливаясь в тебя с низким, протяжным стоном, в котором смешалось все: и облегчение, и боль, и любовь, и страх. Он падает на тебя сверху, не выходя, тяжелый, потный, все еще дрожащий. Нежно целует твою шею, почти просительно. — Прости, — шепчет он снова. — Я… — Замолчи, — перебиваешь ты. У тебя нет сил даже повернуть голову. — Замолчи и лежи. Он тихо и устало смеется, затем прижимается сильнее. — Ты останешься? — спрашивает он уже в полусне, и голос у него детский вдруг, совсем не командирский. — Останусь, — обещаешь ты. И чувствуешь, как его тело наконец расслабляется. Потому что ты здесь. Ты все еще с ним. И он — со всем своим дерьмом, со всей своей тьмой и любовью, с этой своей разрывающейся между нежностью и собственничеством душой — он твой. Только твой.