будучи услышанным

То, что вы сейчас услышите, вам вряд ли понравится, но я все-таки соберу все свои крошки смелости, рассыпанные на дне черепной коробки, где завалялись какие-то эмоции, ошметки слов и незаконченные стихи. Я расскажу. Вы не сможете остановить, перебить, недослушать, как это часто делают, сидя передо мной, люди, которых я бы предпочел никогда не знать. А если и сделаете, то я не увижу, и от этого, наверное, мне должно быть легче.  Я собираюсь. В долгое путешествие, и не столько по стране, миру или всей Галактике, в которой я вынужденно обитаю, сколько по своему телу. Уставшему, выпотрошенному, со сквозными дырами от пуль и рваной раной где-то в области грудной клетки. Мне не больно. Уже давно нет. Крошки эмоций — все, что у меня осталось после моих самых ярких, как говорят старшие обитатели планеты, лет жизни. Мне кажется, кто-то лишил меня света, выкрутил лампочку, сделав из ее осколков хорошее орудие пыток. Поначалу я сопротивлялся, как-то барахтался, рычал, даже плакал. Раньше, но не сейчас. Крошки засохли, огрубели, у них есть острые углы, которые могут ранить в ответ. Но я научен защищаться.  Без слушателей моего мнения, которое, сколько бы ни заталкивали обратно в меня, лезло наружу. Без родителей, что с понимающими лицами поддерживали бы все мои жалкие, но резвые попытки ввязаться во что-то новое. Без знакомых, которых люди часто путают с друзьями, что непременно оставят еще и еще одно ранение. Возможно, даже фатальное для твоего жалкого тела.  Мысли в моей голове плавят каждую кость в теле, но все равно не останавливают мои руки. Связь потеряна. Мозг живет своей жизнью, а руки безостановочно сгребают ненужный хлам с полок, чтобы поскорее, без педантичной аккуратности, без порядка, в полном хаосе, но в своего рода эйфории, что прорывается наружу, слегка приподнимая уголки губ. Руки не слушаются, как и ноги, что носят мое тело по квартире в попытках ничего не забыть и забрать как можно больше.  Одежда, купленная на деньги родителей, несколько фотоаппаратов, из которых я все равно выбираю Canon две тысячи девятого года, потому что на него были сделаны лучшие кадры лучших людей в моей жизни. Мои бабушка с дедушкой улыбаются на снимке, что был сделан самым первым. Я пытался распечатать, но все равно было ощущение, что я что-то нарушил, какую-то тонкую связь. Фотография должна была остаться только в стареньком Canon, и я, ведомый этим чувством, оставил. Ничуть не жалею, потому что в особенно холодные вечера, когда одеяло становится бетонной плитой, мысли в голове зудящим нарывом пульсируют и чешутся, а ноги так и хотят сбежать из комнаты. Особенно в такие моменты мне помогают две улыбки на морщинистых лицах. У бабушки зеленые глаза, цвета самого чистого изумруда, а у дедушки — карие, цвета самой теплой первой любви. Они были прекрасной парой, книжным примером, моим домом и олицетворением слова «уют».  У всего хорошего есть свойство исчезать.  Мой уют ушел, растворился, как кофе в утренней чашке дымящегося кипятка, когда костлявая их забрала. Это случилось в один день, который пошатнул мою уязвимую психику, и после того я перестал говорить. Не потому что меня не спрашивали, как делали это часто, а просто потому что было незачем.  Я знал, что никто в мире теперь не поймет мою глупую шутку, никто больше не сядет со мной рисовать пионы на клочке бумаги поздно вечером, когда глаза болят от тусклого света, а линии, выведенные простым карандашом, сливаются с рубежом сна, который захватывает глаза и мозг. Больше некому говорить о чувствах к кошкам, о любви к мятному мороженому с шоколадной крошкой на палочке, больше некому рассказать свой самый глупый сон. Я практически перестал разговаривать в девятнадцать. Тогда же от меня решили избавиться родители, заставив поступить на факультет маркетинга, который я не любил никогда в жизни. Они заставили меня переехать, сняв квартиру недалеко от корпуса университета. Меня вообще мало что интересовало. Озеро, карандаши, чай с бергамотом и старый патефон, который то и дело соскакивает с нужной дорожки. Меня интересовали тишина, любовь в том виде, в котором она существовала между моими бабушкой и дедушкой, и немного широкие штаны, из которых я не вылезал. Обрадовать меня можно было также просто, как и вогнать в беспросветную тоску. Но были люди, которые справлялись со мной, любили меня, которым я был нужен.  Девятнадцать лет. В этот год я потерял все. У меня были по-прежнему живы и здоровы родители, по-прежнему был студенческий, который гласил о том, что я учусь в Сеульском Национальном Университете, по-прежнему была своя квартира, о которой мечтали все мои знакомые на тот момент. Но у меня не было любви и тепла, которое отобрала костлявая, а дарить никто не хотел, как и принимать мою.  Первый день в университете я помню отлично, потому что он был единственным, когда я туда пришел. Куча народу, слишком шумно для того, кто влюблен в тишину, яркие футболки, потому что на улице достаточно жарко, и бесконечно растерянный я. Толчок в плечо, выпавшие из рук бумаги, которые я должен был отдать в деканат, и мои глаза, направленные на девятибалльный ураган.  — Там в столовке сегодня острая лапша. Ты любишь острое? Нет? Если да, то пойдем. Я уже съел порцию, мне ужасно понравилось, хочу еще, — меня ухватили за предплечье и поволокли вперед. Я даже не знал, где та самая столовка находится. — Кстати, — резкая остановка, и я почти врезаюсь в спину своего похитителя, — я Ким Намджун. Будем знакомы, первокурсник, — он сделал паузу. Выяснять, откуда он узнал, что я на первом курсе, у меня не было желания.  Думаю, меня тогда выдали глаза, которые постоянно пытались ухватиться хоть за какой-то предмет во дворе корпуса гуманитарных наук, а Намджун, как я потом узнал, был на втором курсе и весь из себя такой герой решил помочь. Почему-то я подозревал, что он таким же зеленым стоял в том году посреди небольшой площади, хлопая глазами и открывая рот, как рыба, но решил, что меня это не особо интересует и не стал расспрашивать.  — Ким Тэхён, — моя пауза была слишком долгой, я даже не хотел открывать рта, но вопреки всему сказал свое имя, прокашливаясь. Кажется, я не слышал собственного голоса с пятницы, сейчас же был понедельник. Ужасно солнечный, как и улыбка на лице Намджуна, в момент, как он услышал мое имя. — Будем друзьями, — у меня почти вырвалось раздраженное «нет», но опять-таки, тратить силы и буквы, на которые, видимо, у меня внутри головы был счетчик, который близился к цифре ноль, я не хотел. Мне в руки всунули порцию острой лапши. Я ее, к слову, терпеть не могу, потому и не притронулся тогда к обеду.  Первый день в университете прошел шумно, раздражающе и наталкивающе на определенные мысли. После того дня я перевелся на заочное обучение и был несказанно этому рад. Намджун все-таки успел выпросить у меня номер телефона и стал написывать днями и ночами, рассказывая бесконечное количество историй из своей жизни. Я терпеливо читал каждое сообщение, иногда даже отвечал, а Намджуну много и не надо было. Он, наверное, тогда тоже был одинок, и его мозг боролся немного по-другому, чем мой.  В какой-то из дней мой новый знакомый не выдержал и все-таки тактично задал вопрос, который, я был уверен, он задаст, и даже иногда делал ставки, как скоро это произойдет. Намджун не выдержал одного дня до конца моей предположительной точки кипения. Я выиграл, но ему этого не рассказал, потому что спорил сам с собой, просто на интерес.  знакомый: почему ты молчишь? И я снова не ответил, потому что меня не научили разговаривать, постоянно затыкая рот. Мои родители не поинтересовались, каково было потерять бабушку и дедушку, каково справляться со всем кубарем проблем, навалившихся в один день, в одиночку. Их волновали более приземленные вещи. К примеру, поступлю я на платное или на бесплатное в университет, нашел ли я себе девушку и когда я уже наконец сменю свои огромные штаны на те, что по размеру.  С Намджуном мы сблизились. Штаны я так и не сменил, сейчас запихивая их все тех же размеров в чемодан. Руки дальше гребут, а я даже не читаю сообщения и закрываю глаза на звонки от единственного контакта в моем телефоне из трех там существующих, который действительно думает обо мне. Намджун — хороший друг, он помогал мне не раз и сейчас тоже помог, потому что неосознанно подтолкнул.  Буквально вчера в баре, недалеко от моей квартиры и его работы, на которую он вынужден ходить по выходным, чтобы откладывать деньги на свою мечту. На вопрос, который я задал о сущности его мечты, он мне не ответил, но я внутренне чувствую, что это гитара. Намджун умел играть, умел пленить, умел располагать к себе. Он немного неуклюжий человек с огромным сердцем и большими ладонями, которыми не раз гладил мою спину, успокаивая, когда эмоции брали верх. Такое было всего два раза, и за оба мне очень стыдно. Намджун говорит, что я глупый, раз так думаю, но я все же придерживаюсь своего мнения. Слезы — это слабость, а я слаб, но об этом знает лишь моя подушка и одеяло, которое регулярно закусывается, потому что стены в моей квартире картонные, как и родители, что настояли на снятии этой самой квартиры. А еще знает Намджун, который увидел меня слабым два раза и назвал тогда меня сильным, но я не поверил.  Вообще мне сложно доверять, но я попытался. Ким Намджун, разрывающий мой телефон, тому доказательство.  У меня в голове список вещей, которые я не должен забыть, а еще вчерашний вечер, бокал сидра, пинта пива, потому что у Намджуна болит желудок от сидра, и он вообще просто любит пиво, а не сцеженные яблочные внутренности, и красной пометкой светится изображение билета, который я заказал вчера, как только Намджун скрылся за поворотом, а я сразу же достал свой телефон и зашел в приложение, скачанное пару месяцев назад. — Ты прав, тебя тут ничего не держит, но если я вцеплюсь пальцами в твой худи, то могу сойти за якорь, что думаешь? — в моем хорошем знакомом пол-литра, во мне же меньше трети бокала, и я слышу через шум от плазмы и присутствующих в баре его слова.  — Думаю, что ты больше похож на ручку шкафа, за которую часто цепляешься карманами кофты, — я немного дергаю уголками губ, что не остается незамеченным Намджуном, и он дарит мне такую яркую и искреннюю улыбку, сопровождаемую смехом. Таким, что у меня в голове звенит, а уши вибрируют. В целом, мне нравится, когда он смеется, но я сейчас серьезен. Мне важен этот разговор, а Намджун даже не подозревает, что скажет минутами позже то, что расставит все знаки препинания и напишет заглавными буквами начало предложений в моих сомнениях. — Тогда сделай резкий рывок, порви карман, выдери ручку со шкафа с треском и высвободись, — вот оно. То, что мне нужно, те слова, которых я ждал, та последняя капля, которая должна снести плотину. И я цепляюсь. Не карманом кофты за ручку шкафа, а за слова, сказанные моим хорошим знакомым.  — Так и сделаю, — рука обхватывает стакан, и я делаю поспешные глотки, наперед осознавая, что опьянею. Пьяным проще совершать глупости или же вещи, на которые давно не решался. Я сейчас трезв и, кажется, ничуть не жалею, что испытываю тревогу, страх и натуральное беспокойство.  Я уезжаю. Собираю чемодан, закидываю в него все вещи, которые, как мне кажется, совсем мне не нужны. Я уезжаю, и я рад, хоть и ужасно боюсь. Все летит в пластиковый контейнер на замке без кода и тем более замка. Оттуда нечего воровать, а даже если кто-то заберет все лежащее в чемодане, я ни на секунду не расстроюсь. Молния вжикает, а моя рука двигается по прямоугольному пластмассовому корпусу чемодана. Даже не пришлось садиться сверху, потому что вещей действительно немного. Я потратил на сборы чуть больше часа, основное время все же будучи в раздумьях, рыская по извилинам мозга, как по лабиринту, ища выход, будто он мне нужен.  Единственный выход у меня перед лицом, и я без капли сожаления делаю шаг за порог ненавистной квартиры, в которой холодное одеяло на большой кровати так и осталось лежать в беспорядке странным комом. Квартира, в которой полная раковина немытой посуды, толстый слой пыли на полках, куча засохших цветов, которые я рисовал. Тут можно найти бесчисленное количество стружки от карандаша, с десяток упаковок чая, и каждая будет гласить «черный со вкусом бергамота», потому что это мой любимый, и он согревал меня в этих холодных стенах.  Там уже никто не найдет мою кошку Колли, никто не увидит раздвинутых на пару минут штор, чтобы прознать, полюбил ли я за эту неделю солнце, и убедились бы, что нет, потому что я бы их задергивал каждый раз обратно, морщась от ярких лучей. Там уже никто не почувствует запах сырного попкорна, больше ни одна из двух подушек на кровати не впитает мои слезы, из крана не польется кипяток, чтобы наполнить ванную, потому что я по-прежнему мерзну.  Меня там больше не будет. Я уезжаю. Забираю кошку, чемодан, что оказался намного легче, чем я думал. Там как-никак все мои пожитки за двадцать три года, но они настолько легкие, что будто намекают «мы ничего не стоим, в нас нет веса». Я заберу все свои эмоции, всю боль и страх отъезда, я заберу каждое утро с задернутыми шторами и отвезу его в другое место.  Я его найду. Я хочу его найти.  Лестничные пролеты не замечаются, таксист полностью игнорируется, и я приоткрываю окно, сидя сзади, чтобы выглянуть и попытаться запомнить улицы, по которым бездумно бродил все свои двадцать три года, чтобы увидеть людей, которые вечно куда-то спешат, гонятся непонятно зачем, в итоге теряя себя и тратя на неважные вещи свои ценные ресурсы. Они стираются в крошку, которую непременно потом захотят собрать, но она там, на дне ящика, покоится так же, как и мои эмоции.  Только вот я научился об них резаться, собирать и перекладывать обратно в себя, проглатывать, надрезая глотку изнутри, чтобы кровь стекала прямо по пищеводу, а меня начинало тошнить от самого себя. Я научился, а вот они учиться не хотят, потому и убегают, рассыпаясь. Я молчу и уезжаю.  Несколько длинных проспектов, переулки и четыре торговых центра проскальзывают перед глазами, даже не оставляя после себя след. Мне страшно и спокойно одновременно. Я правда хочу этого, я настроен. Оплачиваю поездку наличными и забираю чемодан, ни разу не взглянув на таксиста, потому что не хочу видеть людей, жителей этого города.  Сеул всегда был шумным, грязным и ужасно говорливым, забирающим время и силы, не отдавая в ответ ничего кроме жалких бумажек, за которые люди думают, что могут купить себе лучшую жизнь. Глупцы. Но не мне диктовать им правила в этой игре, где каждый выбирает сам себе фигурку, которой будет в лучшем случае семьдесят лет прыгать по игровому полю, пытаясь не наскочить на мины. Будут радоваться, когда их фишка прыгнет на поле «шанс», и непременно расстроятся, потому что там не всегда итогом будет выигрыш.   Мой телефон уже минут двадцать молчит, и я немного начинаю волноваться, потому что обычно Намджун привык идти напролом и до конца. Видимо, я слишком нерушимая стена или слишком слабое звено, и он не думает, что мне в голову придет что-то подобное. Я не веду соцсети, но у меня есть инстаграм, чтобы в случаях, когда я не беру трубку, включив режим полета, Намджун мог мне написывать там. Чем он, собственно, и занимался последние пару часов.  Почему-то мне приходит в голову мысль, что он может беспокоиться обо мне. Нахожу это странным, но она, как клещ, присосалась, и я, направляясь к своей платформе, понимаю, что не могу оставить своего хорошего знакомого без информации и просто исчезнуть. 

безмолвный: 

я уезжаю

Внутри волной обжигает желудок и далее по кишечнику. Мне почему-то очень сильно хочется закричать. Волнение топит каждую клетку, и я чувствую зуд на коже. Это приятно. Потому что я уже все решил, потому что в моей левой руке ручка от наполовину пустого чемодана, но это даже не имеет значения. Потому что в другой руке телефон, и он вибрирует, а я смотрю на экран, снова ловя волну переживания, как неопытный серфер, пытаясь ее оседлать. хороший знакомый: куда? Я ждал больше вопросов, просто из-за того, что Намджуну это присуще. Но, принимая его такой один и очень значимый, очень волнующий его сейчас после сотни, а то и нескольких сотен вышенепрочитанных мной сообщений, я отвечаю и практически позволяю просочиться грусти в кровь. 

безмолвный:

туда, где буду ждать тебя в гости

И отключаю телефон. Не выбрасываю сим-карту, не ломаю его пополам, чтобы все забыли о моем существовании, хотя некоторые сделали это уже ранее. Мои родители находятся в темном месте за какими-то программными кодами, которые не дают мне позвонить. В черный список они попали еще вчера вечером, и я немного даже расправил плечи. Я ему напишу, своему хорошему знакомому, как только освоюсь, как только мои легкие вдохнут на полную. Я так хочу этого. Желание — невероятная вещь, которая ведет меня. Я покупаю билет, я собираю чемодан, я вызываю такси, и я стою на платформе. У меня в кармане билет. Я уезжаю.  Слышу гудок поезда, и внутри каждая кость деревенеет, а мышцы сводит судорогой.  — Неужели я правда это делаю? — тихо, под нос, почти не задействуя связки, но используя вовсю сердце, которое колотится, будто это последняя минута его рабочего дня, а у него горят все отчеты. Злой начальник кричит, коллеги безостановочно пытаются выпросить минутку времени, потому что не понимают, как сделать задание, от которого будет зависеть их судьба в компании. А у меня последняя минута рабочего дня, я должен успеть все за шестьдесят секунд утекающего, словно вода сквозь пальцы, времени. Я работаю на себя. Мое сердце работает на меня, и я осознаю, что оно перестает на долю секунды — какое-то крошечное мгновение — работать. А для моего тела это физиологическое отклонение, это далеко не норма, и это надо исправлять. Я делаю глубокий вдох, сжимаю пальцы в кулаки и впиваюсь короткими ногтями в вспотевшие ладони. Снова гудок, и он действует, как дефибриллятор. Сердце запущено. Жизнь продолжается. Минута утекает, и за ней следующая, а я перехватываю удобнее ручку чемодана и прикрываю глаза. Я уезжаю.