будучи услышанным

Вечная привычка опаздывать в этот раз обошла меня стороной. Я успел. Тяжелые металлические колеса стучали о такой же холодный и твердый металл под собой, проглатывая литры масла и траву, что попадалась по ходу движения. Долгий гудок, и через считанные секунды — остановка. Вагоны останавливаются постепенно: первый тормозит задолго до линии остановки, а последние то и дело подталкивают огромные железные глыбы, наполненные людьми, их закусками и, конечно же, колодами карт в каждом купе.  Чувство внутри меня эфемерное, едва осязаемое, и я хочу ухватить его за хвост, которым он, даже не вполсилы убегая, волочит по земле, касаясь носков моих кроссовок. Только я ощущаю, что вот-вот, и оно будет у меня, я смогу ухватиться, прижать к себе, а потом хотя бы частично перенять его тепло и все, что оно будет способно мне дать, но в какой-то момент хвост этого приятного чувства надламывается и остается на земле, половиной лежа на носках моих кроссовок, а само оно убегает, как ящерица, довольное своей физиологической особенностью.  На перроне людей не много, но и те единицы меня немного напрягают, когда я понимаю, что практически все идут к вагону, в котором есть мое место. Выкупленное, уже наперед пропитанное переживаниями и моими мелкими молекулами сомнений, витающими в воздухе вокруг тела. Место, которое отвезет меня туда, куда мне сейчас хочется больше, чем чего-либо на свете. Возможно, еще раз написать Намджуну тоже вошло бы в этот список, но оказалось бы пунктом на порядок ниже того самого прекрасного места, которое не ждет меня. Но я еду.  Уже тянусь к телефону, чтобы включить, зажать кнопку и запустить неминуемый процесс. Одергиваю себя, засовываю обратно наполовину высунувшийся из кармана телефон и гоню мысли о том, что Намджун сейчас действительно пребывает в стадии неверия. Мне почему-то кажется, что он подумал, будто я шучу или просто еду куда-то загород.  Оно так и есть. Только «за городом» — понятие растяжимое, и кто его знает, как далеко увезут меня буквы на моем билете напротив строки «место прибытия». Нет, конечно, я не выбирал место наугад и очень долго присматривался. «Очень долго» это если по меркам бабочек однодневок. Вообще для меня один день, а если быть совсем уж точным, то четыре часа, из которых три с половиной я не мог найти карту, которая бы мне подходила по интерфейсу, это катастрофически мало. Мои решения всегда взвешены до последнего грамма, ровной стопочкой и только одной фирмы ручкой начертаны.  Но не это. Не сегодня и не вчера вечером. Времени думать было полно. Двадцать три года — это много, а я, кажется, хотел этого всю свою сознательную жизнь. Потому и место выбирал недолго, для меня ключевым фактором было лишь наличие одной очень важной детали, а остальное совсем неважно, пустяки, пыль, которая так и осталась на полках квартиры, в которую я, имею надежду, никогда не вернусь.  Чемодан не тяжелый, а потому я легко заношу его в тамбур прямо по решетчатым ступенькам, которые были выдвинуты проводником не только для меня, но моя нога на этой станции ступила первой по ее ребристой поверхности. В тамбуре пахнет сигаретами и немного машинным маслом. Второе я не люблю, а вот к первому где-то в стенках горла потянуло снова. Захотелось. И я почти не смог сопротивляться, но в последний момент, когда рука уже ползла во внутренний карман жилетки, вспомнил, что не купил.  Сегодня без сигарет, надеюсь, как и несколько месяцев, что ждут меня впереди.  Место я выбирал неприхотливо, важно было лишь его наличие и верный пункт прибытия, а об остальном мой мозг как-то и не парился. Но пройдя по вагону, цепляя чуть ли не каждый угол, потому что в поезде я не ездил примерно лет с двенадцати, то есть, примерно, полжизни назад, я понял, что сегодня мне везет. Нижняя полка, да еще и по направлению движения железного червя. За трехслойным окном был Сеул, огромный мегаполис, кишащий противными лицами без одного ему когда-то принадлежащего. Я тут. Приземляюсь на мягкую обивку места, к которому буду прикован ближайших восемь часов, на котором попрощаюсь с этим самым муравейником, оглушающим своим ультразвуком и не дающим моим легким дышать, толкая каждый раз в нос выхлопные газы.  Чемодан прячу под сиденье, а сам устраиваюсь поудобнее, чтобы наблюдать, как фонарные столбы, за которыми буквально пылает город, исчезали, уступая место лесам, а потом и полям. Возможно, он даже будет проезжать через реку, а потом проскользнет, как змея в нору, в тоннель. Я жажду. Внутри все скручивает томлением. Чувствую себя подожженным шотом где-то в подвале, который именуют баром, а там не больше двадцати посетителей, которые стали почти родными братьями и сестрами за период, пока человек, заказавший меня — подожженный шот — решает, как бы ему выпить быстрее, чтобы не обжечься. А я обожгу. Сначала губы, потом кончик носа, из-за чего человек поморщится и задержит дыхание, а потом ротовую полость, полосну по языку прямо до корня, а дальше — в глотку. Обожгу каждую клетку в желудке, прорываясь с боем в кишечник. Я обожгу, но человек опьянеет, потому что подожженный шот куда более быстро реагирует с мозгом, чем тот же охлажденный кубиками льда коктейль.  Внутри все бурлит, а я прикрываю глаза. Дух захватывает, а в районе солнечного сплетения ребра пускают корни, чтобы потом набраться жизненных соков и расцвести самыми прекрасными бутонами. Прямо между ребер, прямо возле сердца и украсить мою дыру, которую проделывали тщательно лучшие копатели. Они кофейной ложечкой выедали эту яму в грудной клетке, но так и не добрались до сердца, потому что там клетка. Оно в заточении, и я безумно рад, что когда-то запер его, чтобы всякие поганые руки не тронули, не запачкали, не раздавили.  В девятнадцать лет мое сердце было заключено под стражу, а я его бережно охранял. И ничуть не жалею. Опрометчиво забыл купить еды в дорогу для себя, но Колли я бы не обделил никогда в жизни, а потому несколько пачек корма лежит в кармане портфеля. Радуюсь, что ездил на поезде в свои двенадцать лет в последний раз. Радуюсь, что теперь тут есть вагон-ресторан и куча снеков, шоколадных батончиков и даже пара пачек мармеладных червячков у проводника.  Мы отправляемся через тридцать четыре минуты после того, как мои ноги опробовали решетчатые ступеньки, после того, как мои легкие были вынуждены впустить в себя чужой сигаретный дым в тамбуре, и после того, как я приземлился на свое место, а потом провалился в себя. Я ужасно взволнован и уверен, что эти восемь часов пройдут незаметно, но если вдруг нет, то у меня всегда есть два скачанных сериала и одна неизменная игра в телефоне. И вообще есть окно, за которым уже начинают мелькать густые кроны деревьев и непроглядная роща.  На лицо сама по себе просится улыбка, и я позволяю уголкам губ вздернуться вверх. Чувствую, что это необходимо мне сейчас. В какой-то момент в голове картотека подбрасывает нужную папку, а я не без охоты ее открываю и понимаю, что написанное там — прекрасная идея. Хорошо, что мой излюбленный Canon лежит в рюкзаке, а тот стоит по правую сторону от меня, отгораживая от прохода. Как-то даже больше морально, чем действительно физически выполняя эту функцию, но мне спокойнее, а еще любопытно. Два снимка, на которых я, конечно же, серьезный, едва не со складкой между бровей, а еще с напряженным лицом, потому что без эмоций. Как оказалось, для меня показывать эмоции куда легче чисто физически, чем их прятать.  Ощущаю себя одним огромным противоречием, но не удаляю снимки, грея надежду, что когда-нибудь я их распечатаю и повешу на стену с помощью разноцветных кнопок. Железный червь быстро набирает скорость, потому что является скоростным червем, а не старой улиткой с потрескавшейся раковиной. Ночь также стремительно пожирает часть полушария, в котором я живу. В купе я один, а потому медленно, все еще находясь в своих мыслях о скорой смене обстановки, о месте, в которое через несколько часов приеду, о Намджуне, которому все еще хочу написать и объясниться, но все-таки предпочитаю не нарушать слово, данное самому себе.  «Когда освоюсь, тогда и напишу, расскажу, а потом, быть может, и правда позову в гости. Мне хочется.» Три полки вокруг меня пустуют, и я даже не знаю радоваться мне этому или нет. Просто застилаю постельный комплект, любезно оставленный проводником, заказываю черный чай с бергамотом у него же и сажусь, выключая свет, чтобы он не отбивал мое изображение на стекле, за которым уже достаточно темно, но небо, будто истинный воин, все еще сражается за светлые тона, в которые разукрашивает верхушки деревьев. Я наблюдаю за сменой пейзажей, иногда опуская взгляд на переноску с моим пушистым спутником, и почему-то ощущаю головокружение. Скорее всего это с непривычки так долго ехать в монотонном режиме. Такси я пользовался довольно часто, а вот поездом нет. Даже метро использовал крайне редко, потому что мой район был хорошо оснащен всеми благами жизни. Даже в центр ездить надобности не было. Только если мой хороший знакомый не решит в очередной раз «развеять по мне пыльцу взрослой беззаботной жизни».  Крайне редко, но у него все же получалось вытащить меня то в кино, которое я с радостью посмотрел бы дома с помощью проектора, ведь купил его как раз чтобы не вылазить из дома, ведь фильмы я все-таки люблю. Иногда ему удавалось утащить меня в более шумные места по типу боулинга или компьютерного клуба, но в последнем я вообще затухал, так как технику особо не жалую. Конечно, я не доисторический человек со шкурой мамонта вместо одежды, и в правой руке, зачастую, у меня телефон, а никак не копье, смазанное смертельным ядом. Но наш диалог, который повторялся с частотой, примерно, раз в два месяца был прежним. — Зачем было вытаскивать меня из дома, если ты впился взглядом в экран, а на меня реакции ноль? — иногда я веду себя, как истеричка, но мне правда непонятны его мотивы. — Чтобы проводить время вместе, — он так и не переводит на меня взгляд, продолжая облизывать глазами экран, на котором картинки быстро сменяются, а персонажи активно двигаются в попытке достичь цели. Какой? Я и сам не знаю, потому что не вникаю. Мой компьютер все еще светится заставкой главного экрана, а я вскипаю, как чайник — стремительно быстро.  — Я ухожу. Как только мое мягкое место отрывается от не менее мягкого стула, который я подминал под себя ранее минут сорок точно, Намджун кликает на кнопку паузы и смотрит на меня виноватым взглядом. Так происходит действительно каждый раз. Один и тот же разговор, и снова и снова его этот жалобный взгляд. Но я ведь не девчонка, чтобы вестись на такое, потому разворачиваюсь и направляюсь на выход. Намджун, как и ожидалось, идет за мной.  — У нас осталось еще время, за которое мы заплатили, — он вышагивает рядом, не касаясь меня, выровняв тон, не пытаясь меня вывести на жалость. Тактика не меняется, я снова успокаиваюсь и трублю внутри черепной коробки о том, что дорожу этим человеком. — Пойдем поедим те токпокки на набережной?  Намджун счастливо улыбается, когда я смотрю на него, и кивает. Согласен, доволен. Я его если и обидел, то уже наперед загладил вину, потому что за острую порцию рисовых лепешек в соусе точно заплачу я.  Три стука по дверной перегородке, и проводник проходит в пустое темное купе, ставя пластмассовый стаканчик передо мной. Даже в темноте замечаю эту странную деталь, и хоть я по природе своей предпочитаю не спрашивать лишний раз, но все равно не удерживаюсь и тяну свой хриплый голос, потому что сегодня я так ни разу ни с кем и не заговорил. — А почему стакан не стеклянный? — помнится, что в мои двенадцать лет сопровождающие нас взрослые, которые везли небольшую группу детей, приносили нам уже заваренный и с кубиками сахара, растворенного в кипятке, чай в стеклянных стаканах.  — Время идет, и все меняется. Стеклянные стаканы уже три года как вышли из обихода, — голос проводника спокойный, а ответ на мой вопрос льется так размерено, что я даже не хочу возражать. — Приятного чаепития и доброй ночи, мистер Ким.  Он выходит и закрывает деревянную дверь, которая легко скользит по дорожке своим колесиком. Я слышу щелчок, обозначающий, что дверь захлопнулась, и опускаю взгляд на пластмассовый стаканчик, который действует на меня слишком сильно, чем я того бы хотел. В этот момент осознаю, что просто устал. Потому завариваю чай, забывая о сахаре и о том, что пропустил и обед и ужин. Пью быстрыми глотками, немного обжигая горло и нёбо, а потом слишком резкими движениями, даже быстрее, чем хотелось бы, ложусь под одеяло и закрываю глаза, сильно зажмуриваясь.  Веки, как назло, не хотят слипаться, и сон не приходит в виде приятной дымки. Я задумываюсь. Все о тех же стеклянных стаканах, которые навевали что-то доброе и приятное, а теперь их просто так заменили на дешевую пластмассу. Она не только загрязняет окружающую среду, но еще и противно действует на меня внутри каким-то неприятным сорняком, разрастаясь во что-то дикое и необузданное.  Засыпаю как-то непонятно, хотя до этого я с легкостью мог рассказать утром, о чем думал перед сном. Но, видимо, не в этот раз. Последнее, что помню, как кто-то открыл дверь моего купе и зашаркал колесиками чемодана, а небольшое помещение окутал приятный цветочный аромат.  Сирень. Она, наверное, и усыпила мой взволнованный мозг. А я ведь даже не подозревал, что настолько сильно переживаю. Только вот о чем, сам понять не мог, хотя, наверное, и не пытался. Кое-как продрав глаза, и то только потому что кто-то из соседнего купе решил лет так пять назад обзавестись кучкой разговаривающих клеток, в которых есть гены от двух, видимо, влюбившихся людей. И этот «кто-то», наверное, не знал, что та самая кучка говорящих клеток может орать и рыдать на весь вагон. Имею надежду, что люди и вправду не были осведомлены, что дети имеют свойство закатывать истерику по любому поводу, им только дай, они тут же начнут истерить. Иначе я никак не могу оправдать их желание обзавестись кричащим комком с глазами, руками и ногами, а, ну и, конечно же, голосовыми связками. Последнее сейчас выдает такой вопль, будто с него сдирают живьем слой за слоем кожу.  Выбора особо не дали, потому я переворачиваюсь на другую сторону и вытягиваюсь, наперед осознавая, что слишком высокий, из-за чего ступни упираются в деревянную перегородку, щедро покрытую дорогим лаком, и колющая боль с пяток импульсом бежит прямо в паху. Странное ощущение. Не то, что я хотел бы испытать с самого утра, но опять-таки выбора не предоставили. Откинув одеяло, которое назвать так было огромной для него честью, потому что это просто кусок неприятного материала непонятного происхождения, который толком и не грел. Только мешал, комкался и то и дело из-за моих телодвижений, которые ночью достигают своей пиковой точки, переворачивалось вдоль и поперек, а потом по диагонали и даже пару раз падало на пол.  Невыспавшийся, с жаждой глотнуть прохладной воды и так и не открытыми глазами, я снова улавливаю легкий, но достаточно концентрированный аромат. Сразу же вспоминаю, что я тут не один. Все-таки разлепив веки, вижу перед собой букет нежных цветов, оттенок которых приятно щекотал зрительные нервы. Я вдыхаю поглубже и задерживаю этот приятный аромат на несколько секунд дольше положенного в легких. Дверь купе снова открылась и внутрь зашла девушка безумно похожая по своей природе на цветы, что сейчас оставляли легкий шлейф на свежем воздухе. Видимо, эта девушка открыла окно на проветривание, чтобы дать цветам подышать, а мне, хоть и не осознавая, подняла настроение.  Моя квартира была не самым чистым местом, но в ней всегда витал свежий воздух, потому что вопреки тому, что я всегда мерз, никогда не закрывал окна, оставляя хотя бы маленькую щелочку. Так я будто был спокойнее.  — Доброе утро, — голос у нее такой же мягкий, как и гамма природных красок на маленьких цветках, что были аккуратно собраны в небольшой букет и заботливо поставлены в воду.  — Доброе утро, — я хрипел, но она даже не поморщилась от противного звука, из-за чего я добавил ей плюс десять на шкале светлых чувств, что она у меня вызывала. Думаю, не только у меня, но и у всех окружающих ее людей.  Имя почему-то знать не хотелось. Хотелось ассоциировать эту девушку с приятным запахом сирени и утром, слепившим своей безоблачностью.  — Моя остановка следующая, — сначала было непонятно, зачем она мне это сообщает, но я кивнул. — У меня много сумок и тяжелый чемодан, — еще один поток бесполезной для меня информации, на этот раз не сопровождающийся моим кивком, но она продолжила. — Не смогу взять цветы, да они и не мои, просто нашла их на лавочке на платформе, когда уже заходила в вагон. Если хотите, забирайте. Они красивые и совсем свежие, — девушка не напирала, не заставляла меня забрать сирень, но я почему-то захотел, чтобы этот аромат сопровождал меня до конечного пункта, назначенного мной самим.  — Хорошо, — мне показалось, что это тот аромат, с которым я хочу связать свое путешествие, свой маленький переезд, новый этап жизни. Я точно знал, что в том месте, куда я приеду она будет цвести еще долго.  — Спасибо. Безопасно добраться домой, — она взяла действительно много сумок в одну руку, а второй ловко перехватила ручку чемодана. Улыбнулась мне на прощание, даже не дав сказать ни слова в ответ, выскользнула за дверь, как только поезд начал притормаживать у станции, что была за две до моей.  «Добраться домой…» Останавливающийся поезд сделал несколько толчков, тормозя окончательно, спина неприятно столкнулась с деревянной перегородкой, на которую я опрометчиво облокотился, скользя в своих мыслях, идя по лабиринту извилин мозга, ища очередное дерево, которое годами впитывало в себя информацию, живя благодаря ей. Там воспоминание многолетней давности, когда мой детский мозг думал, что если я буду проездом в каком-то городе, если железный червь остановится, а я выйду на те короткие минуты, что даст мне расписание маршрута. Думалось, что я смогу всем сказать, будто был в этом городе. Будто я прошел много улиц, узнал самые неизвестные, но тем не менее одни из лучших кафе и баров в городе, располагающихся где-то в забытых людьми переулках. Думалось, что смогу именовать себя живущим в этом городе, проезжающим тут на такси, заходящим в торговые центры, чтобы купить очередное барахло. Будто у меня тут есть друзья и сюда приезжала моя любимая группа, на концерт которой я так и не попал. Почему-то сейчас провожу параллель с людьми. Потому что это не так. Будучи проездом в городе, сделав несколько десятков шагов по платформе, на которую прибыл мой поезд, я не имею никакого права назвать себя человеком, что посетил это место, этот город, рассмотревшим его и узнавшим хотя бы на маленькую долю процента. Также и с людьми. Ведь недостаточно просто поговорить с ними один или два раза, недостаточно спрашивать раз в пару дней «как у тебя дела», недостаточно, ведь если я делаю именно так, то я проездом в этом человеке. Я не оставлю и маленького следа, где-то в потайных барах, на улицах, куда редко забредают те, кто «не свои». Людей надо долго и кропотливо узнавать, чтобы точно сказать «я тут жил, я тут был, я не только турист, я житель». Глаза сами опустились на цветы, и я еще какое-то время рассматривал их, подмечая каждый оттенок, которым был насыщен букет. Мне захотелось нарисовать их в цвете, что было для меня странно, потому что я предпочитал рисовать лишь карандашом. Отчего-то эту композицию хотелось выполнить именно так, передав каждый подтон, играя цветом, создавая разводы, и я поставил себе первую пометку на чистом листе моей жизни, которую я захотел изменить позавчера вечером, что должен купить акварель и листы, потому что моя бумага совсем не годится.  Чай пить не хотелось, мозг до сих пор неприятно перерабатывал информацию о пластмассе вместо стекла. Поэтому купив два батончика и бутылку воды, я быстро позавтракал, то и дело возвращаясь взглядом к моему новому спутнику.  Ощущал спокойствие, и, кто знает, из-за запаха сирени, набивавшего мои легкие сладкими нотками, или из-за сладостного ощущения, что через полтора часа я ступлю на перрон «места прибытия», что черным по белому было указано на моем билете.