Вдвоём под звёздами.

***

По поместью господина Пака всегда разгуливает пустота, подобравши пальцами угольное платье и спрятавшись в один из уголков. Или же она всюду, просто никто внимания не обращает. Господин Пак, кажется, тоже. Он привык ко всему, что находится под боком.       Количеством света, льющегося в ночное время из свечей, поместье тоже не блистало, но не потому, что господин Пак беден, вовсе нет. Просто свет не жалует и ту терпкость тепла, которая от него исходит. Гадость, не иначе. Наверное, единственное, чем может блистать поместье Пака, — длина коридоров, тянущихся далеко-далеко и очень долго. Все поместье, кажется, невозможно обойти за четверть дня.       По коридорам бродит мрак, изредка путаясь под ногами, и владелец поместья раздражается из раза в раз, когда запинается о лакричные ступни. И дорогущий ковёр пинает, лишь бы тот не выступал волнами, лишь бы тот не мешал.       Его будто пытаются остановить, но ради чего? Он здесь в одиночестве обитает, не жалует ни людей (не стоит брать в учет тех, кто помогает по хозяйству), ни животных. Даже если кровь и первых, и вторых невероятно вкусна.       Господину Паку просто не свойственно любить кого-либо, потому что сердце ледяное, покрытое седым налётом холода.       Проходя мимо столовой, коя завешана кроваво-алыми полотнами штор, мужчина поправляет мантию, небрежно накинутую на плечи, и вглядывается в абсолютную темноту, от которой приятное ощущение страха разливается по небесным лентам вен. Ничего не видно, даже если очень захочется разглядеть напрочь сожженные свечи, расплывшиеся по стенам восковыми волнами.       Это ощущение одинокой свободы питает: позволяет сделать ещё один глоток воздуха, позволяет чувствовать комфорт от нахождения в пустоте и во тьме. Господину Паку это определённо нравится.       Позади слышится лишь шорох от мантии, шагающей по ворсу ковра тихо, с особой осторожностью, но шаги её отчего-то разнятся с хозяевскими. Так дело не пойдёт. Господин Пак останавливается неспешно, слышит один лишний шаг и приподнимает сухие уголки губ. — Господин Ли, Вы снова посмели оказаться в моих покоях. — конечно, речь идёт далеко не о спальне, кою вернее считать покоями, а о поместье в целом. Он ведь здесь один.       Господин Пак Сонхун ярко ощущает чужое присутствие и абсолютно уверен в своих словах, ведь никто не ведается к нему в гости без особой на то причины. Тем более, если речь идёт о сословиях ниже.       — Безмерно рад тому, что Вы снова здесь, господин Ли. Чего желаете в этот раз? — юноша, оказавшийся позади, очевидно, ждёт, когда к нему посмеют развернуться. Сонхуну известен весь этикет, только вот разговор он ведёт спиной к собеседнику. Некультурно как. За спиной слышится хруст нитей — мантия рвётся оттого, что серебряное лезвие по ткани шагает.       — Вашей смерти, господин Пак, но, увы, это невозможно. Ваша тайна мне известна, а остальной народ по-прежнему пребывает в неведении. Как же так вышло? Лживый помещик, живущий за счёт кровавой составляющей. Вы, черт подери, убили мою лошадь! — господин Пак со смеху прыснул и дёрнул головой.       — Не стоит трогать Адских существ, они Вам не помогут, скорее — навредят. — мужчина пальцами подбирает оставшийся кусок от лакричной мантии и кривит губы, ведь придется выкупать новую. — Как Вы проникли сюда снова? Я перекрыл выход через сад, господин Ли.       — Вы чрезмерно будете рады, когда выйдете в люди. Там полно Вашего любимого напитка. Или еды. Как Вам угодно, господин. — юноша позади, именуемый Ли Хисыном, улыбается приторно, отчего шея зудит. Господин Пак, признайся он честно, терпеть не может людских улыбок, ведь они похожи на солнечные лучи, огревающие и кусающие бледную кожу. Мерзость. — Господу Богу известно, как они там.       — Не стоило их убивать.       — Жалость давит? Вам жалко людей? — человеческое дыхание ощущается ярче, а страха будто бы совсем не было. Хисын настроен серьёзно, и это чувствуется. — Почему нас Вам не жалко?       Сонхун наконец смеет обернуться и предстать перед лицом человека с серебряным кинжалом. Именным. От отца достался, и почему-то господин Пак отлично помнит старшего Ли, которому был дарован этот кинжал за воинскую службу их деревне. Давно ведь это было, погиб мужчина тогда — послужил лично, став кровавым помощником.       Глаза у Хисына заплыли чернильными кляксами, кои часто появлялись на письмах от Пак Сонхуна, и спрятались меж светлой чёлкой, вымазанной сажей. Изорванная рубашка нелепо болтается на исхудавших (в прошлую их встречу он был, кажется, чуть плотнее) плечах, а нити-завязки свисают, открывая ворот и вид на серебряные ключицы. Коснёшься — получишь ожог.       — Вы бесчувственный, и мне об этом довелось узнать. И мне так жаль, что люди слепы! — юноша наступает, а вот Сонхун не делает ничего. Лишь поглядывает на играющие грифельные блики, тянущиеся к щели меж шторами, из которой сочится лунный свет.       — На другое я не способен, а жить мне нужно. Умереть, конечно, тяжело, но стать слабым — вполне реально. — серебро лезвия оказывается за чужой спиной, будто бы Хисын совсем не хотел воспользоваться им, а сам юноша оказывается запредельно близко. Дыхание его щекочет нос и подбородок, обрамляя бледную кожу теплом. Становится неуютно и чересчур жарко.       — Вы грешны.       — Вы тоже, господин Ли. Вы убили мою стражу. — холодному взгляду и подниматься не нужно, ведь в росте они равны, абсолютно. Наверное, это единственное их равенство. — Каждый должен заплатить за свои грехи, разве вру я Вам?       — К счастью, здесь Вы говорите правду. — кинжал вновь показывается из-за спины и стремительно направляется в рёбра господина Пака, который умело перехватил оружие, точнее — попытался.       Кажется, кинжал действительно из серебра.       Ладонь загорается терпким ожогом, коих давно мужчина не получал и надеялся, что больше не получит, ведь лечить их долго. Отчего-то радостный, пусть и немного, Хисын подается вперёд, словно надеясь, что господин Пак слабину дал. Если бы. Удар ледяного кулака проходится по солнечному сплетению, разогревает легкие невыносимо быстро и выбивает воздух практически сразу.       Но юноша крепок и, кажется, готов к противостоянию. Его кинжал вновь забавно тычется в чужое тело, но так ни разу и не попадает, ведь вампирские свойства превосходят человеческие. Сонхуну отчего-то жалко делается и хочется сдаться, но таких изысков в припасе у него не имеется.       Господин Пак бьёт по коленям, пытается сбить юношу с ног окончательно, но сам же получает по лодыжке, лоснящейся блеклостью. Боль ему свойственно ощущать, кажется, ведь кожа горит вновь, — неужто вновь кинжалом рассекли?       — Вы не справитесь под тягой серебра, господин Пак. — Хисын словами твёрд, но телом абсолютно слаб, поэтому после третьего удара валится на мягкий ворс ковра, не в силах держать отлетевший напрочь кинжал, напоследок сверкнувший в лунном свете и спрятавшийся во тьме.       Хисыновы руки заведены за спину чужими, крепко связаны тонким лоскутом мантии, оторванным у самой шеи. И держат чужие ладони ослабшее тело сильно, не позволяя двигаться.       — Меня Господь Бог за грехи не накажет, потому что я грешен с самого рождения. Не он меня породил, не ему меня и убивать. Может быть, Вы не зря обратились к существам Адским. — мужчина легко, быстро оседает на пол, вовсе не ощущая бархат ковра, и склоняется к медовой шее. Клыками водит по коже, стараясь найти необходимое ему место, пульсирующее долгожданной кровью.       — Кусайте уже, просто укусите меня.       — Я просил не возвращаться, Хисын, но Вы вернулись. И согрешили дважды. — Ли кажется, что сонхуново дыхание тёплое. Или ему просто становится неимоверно страшно.       Господин Пак кусает резко, цепляя кожу клыками чуть ли не изнутри, и губами обволакивает укусы. Кровь у Хисына сладка, с приторным привкусом гранатового сока и сахарного леденца. Вроде совершенно взрослый, а вроде — всё ещё ребенок. Прикрыв глаза, юноша роняет голову вперёд и сгорает из-за внутреннего жара, будто бы чувствует вину или стыдится чего-нибудь. Так странно. И кожа у него пылает, плавится, несмотря на холод чужих губ, покрытых стеклом крови.       — Согрешу пред Вами последний раз, Хисын. — юноша, сливовыми коленями впечатанный в бархатный ворс ковра и склонивший голову к полу, щеки изнутри кусает. Болит все, а слабость рвётся наружу солёными реками, да вот только нельзя. Господин Пак хватает осыпавшийся лоскут отрезанной мантии и накрывает дрожащие плечи. Холодное дыхание обжигает лишь плечо, а после — щеку, так же измазанную сажей. Может быть, и грязью, но значения это не имеет. Сонхуновы губы оставляют навечно кровавый след на щеке, сцеловывая все тепло с суховатой кожи.