Враг моего врага

Когда ты был мал, ты знал все, что знал, И собаки не брали твой след. Теперь ты открыт, ты отбросил свой щит, Ты не помнишь, кто прав и кто слеп. Ты повесил мишени на грудь, Стоит лишь тетиву натянуть; Ты ходячая цель, Ты уверен, что верен твой путь. Но тем, кто не спит, не нужен твой сад, В нем нет ни цветов, ни камней. И даже твой бог никому не помог, Есть другие, светлей и сильней; И поэтому ты в пустоте, Как на старом забытом холсте: Не в начале, не в центре, И даже не в самом хвосте. Аквариум. «Второе стеклянное чудо». Алб. « Акустика» 1982 г.

Глава 1. Игра …Тот, кому доподлинно известно хотя бы одно правило его игры — счастливчик. Но обычно все устраивается таким образом, что люди знают лишь правила чужих игр, отчего случается множество нелепых недоразумений. М.Фрай. «Энциклопедия Мифов». Я просыпаюсь за мгновение до звонка телефона и успеваю протянуть руку и взять трубку, когда блестящий корпус начинает вибрировать. Даже не открывая глаз и не глядя на дисплей, я знаю — это Кира. Первые аккорды мелодии, забитой для опознавания абонента, разливаются по квартире, и я отвечаю. — Саш. Извини, что рано, ты помнишь, что сегодня очередная встреча акционеров? Не опаздывай, пожалуйста! — Кира, с чего вдруг такая забота? Я что, давал повод? Само собой я буду без опоздания, до встречи. Ухмыляюсь сам себе — вот уже несколько недель, с того самого совета, на котором милый женишок моей сестрички занял, как он полагает теплое, местечко президента, в моей жизни стали происходить странные вещи. По неведомым мне законам — приятное с лихвой компенсируется мерзким. Итак, в плюсе мы имеем обострившееся до нельзя чутье. Интуиция у меня всегда была отменной, но за последнюю неделю она превратилась во что-то экстраординарное. Я загодя знаю, кто мне позвонит, я знаю, как проехать к месту так, чтобы не попасть в пробки, я знаю, когда стоит рискнуть большой суммой денег, а когда надо прятать кошелек даже от самого себя. Да, чутье — вещь замечательная. За неделю мой счет в банке распух основательно, поскольку предоставленную возможность я использовал на полную катушку. Вот только что делать с тем, что к этому дару в нагрузку я получил постоянную ноющую боль в области сердца? Такое ощущение, что в эту наиважнейшую мышцу всадили иглу. Да что там — иглу, осиновый кол! И вот теперь я постоянно, ежеминутно, ежесекундно чувствую эту боль. С учетом того, что Кира постоянно напоминает о том, что у отца было больное сердце — есть о чем призадуматься. Бреду в ванную, залезаю под душ. Минут десять стою снулой рыбой, пока вода делает свое дело, возрождая меня к жизни. Еще один повод выставлять случайных ночных гостий за дверь как можно быстрее. Нет ничего хуже пробуждения поутру в одной постели с незнакомкой, которая дала тебе попользоваться своим телом и собирается требовать за это как минимум завтрак, а как максимум — твою жизнь и кошелек в придачу. Так я думал недавно. Теперь-то я знаю, хуже может быть то, что эта ночная фея увидит вместо страстного любовника развалину, держащуюся за сердце. Наконец я готов покинуть свою квартиру. Последний взгляд в зеркало — все безупречно. Итак — в «Зималетто». Дорога запоминается только ставшими привычными уколами в сердце — будто мой персональный кол ворочается в нем, стремясь занять место поудобнее. Паркуюсь возле здания и тут… Нет, пожалуй, дорога мне не к кардиологу, а в Кащенко… Я поднимаю глаза к небу и вместо здания из стекла и бетона обнаруживаю перед собой каменное строение, больше всего напоминающее замки на Луаре. Камни увивает плющ, в небе — стая ворон. Мотаю головой, и — хвала всем богам! — морок рассеивается. Я стремительно миную вечно хмельного охранника, вызываю лифт. Сердце тревожно начинает ныть и, слушаясь его, пропускаю в лифт спешащих служащих, а сам снова вызываю лифт. Подбираясь к нужному этажу, я слышу из соседней шахты тревожный звонок вызова диспетчера: «Застряли». Меня это уже и не удивляет. Около лифта сталкиваюсь с сестрой. Она напряжена, впрочем, как обычно. Очень хочется напомнить о том, что старших братьев надо слушаться, но я знаю — это бесполезно, а потому молчу. Надо сказать, что Кира сильно подорвала во мне и без того хрупкую веру в женщин. Надо же было повестись на предложение Жданова, хотя всем ясно, что он преследовал одну цель — поскорее опустить свою задницу в кресло президента «Зималетто». Скучное заседание, бизнес-план, крысиная возня. Я принимаю в ней участие постольку-поскольку. Все это было бы интересно раньше, но не сейчас… Единственным развлечением является пикировка со Ждановым по поводу его секретарш. После завершения Совета (ох — ах! с большой буквы «С»), я иду в кабинет Жданова. Посреди комнаты стоят сам президент, его личный шут Малиновский и его верная Пушкарева Е. И вот тут-то мне становится так плохо, как никогда до этого. Кабинет в секунду превращается в огромный зал, мы все стоим в каких-то дурацких одеждах, в руках у каждого шпаги, рубашки запачканы кровью. Невероятной силы ветер заглушает звуки. Мы все молчим, зная, что в живых останется только один. Где-то на периферии зрения я вижу Пушкареву, но она скорее призрак, чем действующее лицо этой драмы. Мгновение — и я хриплю на мерзком красном диванчике, на руках Киры. — Сердце! У папы было больное сердце! — кричит она, словно это может мне хоть как-то помочь. Но все позади — кол в сердце превращается в иголку, и я снова могу дышать. Кира тащит меня в свой кабинет, усаживает на диван, притаскивает воду и таблетки, которые я незаметно засовываю под обивку дивана. Я знаю — они не помогут. А сестра уже листает свой ежедневник, находит нужный номер, посматривая на меня с тревогой, жмет тонким пальчиком кнопки телефона. Я закрываю глаза, распластываюсь по дивану и слышу, как сестрица договаривается с неким Львом Яковлевичем (многообещающее имя-отчество) о моем незамедлительном визите. Кира черкает что-то на бумажке, кладет трубку и протягивает записку мне: — Вот адрес, ты сам доедешь? Или хочешь, я отвезу? — Кир, спасибо, это недалеко. Я доеду сам. — Саш, обещай, что ты действительно туда поедешь, прошу, и позвони, я буду волноваться! Я целую ее в щеку, говорю какие-то банальности и ухожу. Добираюсь до места назначения быстро. Как обычно быстро — теперь как обычно. Небольшой флигель старого дома, притаившийся во дворе монстра-многоэтажки. Три ступеньки, звонок, дверь. Я делаю шаг и… …И с радостью понимаю, что иглу из сердца вытащила чья-то добрая рука. Мне бы развернуться и уйти, но я знаю, что этого делать нельзя. Все-таки я привык слушать свой внутренний голос, хотя разум вопит о том, что никакая это, к черту, не клиника. Скорее, барский дом, усадьба, неизвестно как попавшая в современную Москву. В глубине узкого коридора приоткрыта дверь, в образовавшуюся щель я вижу часть кресла и огонь в огромном камине. Уподобляюсь большому мотыльку и спешу на свет. Дверь безобразно скрипит, и я оказываюсь в небольшой, но весьма примечательной комнате. Чего тут только нет: чучела птиц и зверей, неимоверное количество книг, от ветхих, в кожаных переплетах, до современных, с аляповатыми обложками, коллекция бабочек, сваленная на колченогом столе, столик с напитками (столик неплох — мечта антиквара) и прочее, и прочее. И ни намека на медицину. Ну и черт с ней. Со своим сердцем я договорился, а большего мне и не надо. — Проходите, милейший, — в одном из двух кресел сидит старик. На нем заношенный немодный костюм невнятного цвета, на ногах — шерстяные носки, седые волосы спадают неопрятными прядями на плечи. Крючковатый нос и белесые глаза алкоголика. Довершает картину стариковская палка в руках. Я послушно усаживаюсь в кресло, заранее брезгливо сморщившись. Кресло оказывается удобным и не продавленным, ненужные запахи меня не беспокоят, огонь притягивает взгляд. Так мы сидим несколько минут, пока мой визави не начинает смеяться. Смех больше похож на кашель. Отсмеявшись, он склоняет голову к плечу, и я покрываюсь мерзким холодным потом, потому что в это мгновение мне кажется, что передо мной — зеркало. И такая трактовка моего облика меня не вдохновляет. — Итак, молодой человек, вы пришли по поводу дел сердечных? — не дожидаясь ответа, старик продолжает: — Очень хорошо. Вы пришли в назначенный срок. Вы знаете, какое сегодня число? Славно. Значит, через две недели — 22 сентября, день осеннего равноденствия. А через полгода — 22 марта, день весеннего равноденствия. Славно, славно! — Я ничего не понимаю. Пожалуй, я пойду, — я намереваюсь встать, и тут старик вскидывает палку, которая превращается в клинок, и лихо упирается ей в мою шею — в впадину под кадыком. Я стою, не смея пошевелиться. Все же холодная сталь у горла кого хочешь убедит — это раз, а два — это то, как выглядит хозяин этого странного дома. Черты лица заострились и стали четче, черные глаза могут посоперничать блеском с огнем в камине, седые волосы уложены в косу, белая рубаха с широкими рукавами и завязками на груди, ботфорты вместо носков. Старик (старик ли?) убирает от моей шеи свою шпагу, и я падаю на место, а он опять принимает затрапезный облик пьянчужки. — Начнем сначала, — дребезжит он, — у вас, Александр Юрьевич, полгода срока и две недели форы. Слушайте меня внимательно, ибо то, что вы услышите сейчас, очень сильно повлияет на то, встретите ли вы следующее лето живым. Аргумент, не правда ли? Так вот, — он жует губу, щурится, глядя на огонь, — так вот, случилась такая штука. Несколько реальностей переплелись, а это непорядок. Придется распутывать. Только случается, что прорастают эти реальности друг в друга так, что и не разберешь — где человек, а где так — выдумка захмелевшего демиурга. Что тогда прикажешь делать? Вот то-то и оно. Приходится бедных людишек к этому делу пристраивать, объяснять правила их игры. Пусть сами барахтаются. Я сижу ошарашенный этим бредом, и если бы не место укола шпагой, которое до сих пор саднит, то взял бы я и наорал на этого чудака и пошел по своим делам. Но я сижу и слушаю. — И почему я должен возиться с вами? Но уж коли так выпало… — он бросает в мою сторону настороженный взгляд, трясет головой. — Мальчишка, совсем мальчишка… Значит, чутье? Я киваю головой, стараясь принять эту странную ситуацию, как данность. — Хорошо. Правильно. Мистика кончится, жизнь потечет своим чередом, но кое-что изменится, — он палкой цепляет столик и подвигает его к себе, наливает в бокал напиток, но мне не предлагает. — Еще решишь, что тебя опоили, — поясняет он. — И все же куда я попал? — пытаясь взять все под контроль, спрашиваю я. — Это не имеете значения. Важно другое. Ваша фирмочка и ее служащие стали прорастать в другую реальность, а это грозит катастрофой. Демиурги постарались… Все ничего бы, утрясли бы, но трое — ты, Жданов и Малиновский (я вздрагиваю) уж слишком стали реальны, а это никуда не годится. Значит, к апрелю в живых останется только один. Так что, мальчики, большое дерби. — Что за чушь… — я вскакиваю на ноги. — Дослушай меня, милейший. Чтобы выжить, не надо махать оружием и вызывать друг друга на дуэль — это ни к чему не приведет. Условие одно и чрезвычайно простое — любовь женщины. — Всего-то? Одной? Я могу привести сюда с десяток, — я ухмыляюсь. — Одной. И совершенно конкретной: Екатерины Валерьевны Пушкаревой… Я начинаю смеяться: — А вы, собственно, кто такой? Воланд? — Скорее Морфеус, ну или на худой конец Кролик из Страны Чудес, — собеседник печально рассматривает меня, словно размышляя, гожусь ли я для того, чтобы пополнить его коллекцию бабочек. — Но друзья зовут меня Франк. — Франк, это какая-то ерунда… — Тогда и это ерунда, — он опять вскидывает палку, которая мгновенно превращается в клинок и стремительно вычерчивает у меня на груди то ли пятиконечную звезду, то ли первую букву моего имени. Боль пронзает тело, кровь заливает мои руки и рубашку, я даже не могу закричать. Только стон вырывается, вперемешку с проклятьями. Секунда, и ничего нет. — Черт! — всего лишь и могу сказать я. Рубашка порвана, но крови нет, я заглядываю под одежду. В области сердца остался шрам в форме причудливой фигуры. — Это тебе подарок, если вдруг опять решишь, что тебе вся эта ерунда привиделась, — спокойно говорит Франк. Сейчас он одет в джинсы и кожаную куртку, на вид ему — лет сорок. Поблизости ни палок, ни шпаг — и на том спасибо. — Но почему Пушкарева? — Так уж вышло, — он пожимает плечами. — Она краеугольный камень вашей истории. Кто сможет до марта полюбить ее сам, и кого из вас троих выберет она, тот и останется жить-поживать и добра наживать… — А остальные? — Остальные? Авария или остановка сердца, а может — бандитский нож. Всякое может случиться. Если ты откажешься, то можешь смело начинать подготовку к своим похоронам сам, чтобы родственникам потом не мучиться… — Кира? — хрипло спрашиваю я. — Что будет с ней и Крис? — Ничего. Их это не коснется. — Пушкарева и Жданов-Малиновский, знают? — Наконец-то ты начинаешь задавать правильные вопросы, — удовлетворенно кивает Франк. — Героиня этой истории не узнает ничего, даже если кто-то расскажет, через секунду она забудет об этом разговоре. Твои соперники узнают обо всем через две недели — 22 сентября, когда и начнется отсчет. — Почему я узнал первым? — У каждого своя сила. У тебя — чутье и ум. Ты сможешь получать любую информацию и использовать ее, плюс лично от меня — возможность за две недели обдумать ситуацию и спланировать свои действия. Роману будет помогать Ключник и Удача, им форы не нужны, они сами кому угодно ее дать могут. Рома всегда выпутается из сложных ситуаций. Андрею повезло в том, что Катя почти — заметь, почти! — его любит — такое преимущество у него. Но у каждого есть и слабость. У тебя — репутация, у Малиновского — дружба с Андреем и нежелание воевать, у Жданова — неумение любить. Так что все в равном положении. — Ты говоришь про информацию… — Тебе теперь и к гадалкам ходить не надо. Достаточно открыть наугад любую книгу, тыкнуть пальцем в любую фразу в газете, спросить о чем-нибудь первого встречного — и ты найдешь ответы на все вопросы. Понял? А теперь иди, у меня еще много дел. Я встаю из кресла, открываю дверь и шагаю в сумрак коридора, добираюсь до выхода, выхожу на улицу, все еще опасаясь, что мое сердце, которое привело меня сюда, снова заноет, но нет. Удивительная легкость наполняет все мое тело. Я закуриваю, стою рядом со своей машиной и смотрю на небо, решив отложить все размышления на потом.