Параллели

But the horror... The horror was for love. The things we do for love like this are ugly, mad, full of sweat and regret. This love burns you and maims you and twists you inside out. It is a monstrous love and it makes monsters of us all. © «Crimson Peak», 2015

~~~~ Август 2022 – Энид… – Юджин Оттингер с сомнением закрывает папку с её предложением. – Ты уверена, что это хорошая идея? В кабинете пахнет бумагами, краской для принтера и мёдом. Предзакатное солнце заливает помещение сквозь опущенные жалюзи, окрашивая всё в тёплый жёлто-розоватый цвет, и атмосфера становится такой уютной, что хочется сбросить ботинки, забраться с ногами в кресло для посетителей и, обхватив руками кружку с медовым чаем, пуститься в пространные размышления о структуре будущей книги. Но Энид Синклер не может себе этого позволить. И пусть у них с Оттингером с первой же встречи сложились добрые, доверительные отношения, будто они были старыми друзьями, она ни на секунду не забывает, что именно от его решения зависит, получит ли она добро на свою не сказать чтобы ах какую оригинальную задумку. – Ты сам сказал, что если книга про Танаку побьёт стотысячный рубеж продаж, ты дашь мне карт-бланш на выбор следующего объекта для книги. – Ну я же не думал, что ты решишь удариться в историю! – Юджин делает неопределённый взмах рукой, и тёмные глаза за широкими линзами очков хитро блестят. – Йоко Танака — всё-таки живая легенда мира моды, последние двадцать лет не дающая интервью… Ума не приложу, как тебе удалось уломать её на несколько продолжительных встреч. – Хороший журналист никогда не раскроет свои методы! – широко улыбается Энид. – Ты вообще представляешь, чего мне стоило добраться до Микуниминато? – Микуни… где? – хлопает глазами издатель. Из-за сильных диоптрий его глаза кажутся ненормально огромными, что придаёт ему совершенно очаровательный, какой-то детский вид. И не сказать, что этот молодой мужчина с робкой улыбкой и копной чёрных кучерявых волос — один из самых успешных независимых издателей Нью-Йорка, чья компания только за последние два года выпустила не меньше десятка бестселлеров. – Именно! – смеётся Энид. – Три часа на перекладных от Киото! Я думала, с ума сойду, разбираясь в навигации! – Напиши об этом отдельную книгу. – Обязательно! Но сначала я хочу написать про Ксавье Торпа. Юджин, не прекращая улыбаться, качает головой. Потом захватывает дужку очков пальцами и, зафиксировав их в пространстве, несколько раз чуть дёргает головой вверх-вниз, словно хочет не поправить очки на лице, а наоборот — подстроить лицо под очки. Какая интересная привычка, думает Энид, отмечая в движениях издателя такой абсолютный автоматизм, что становилось понятно, что он и не осознаёт свои действия. – Не знаю, Энид, честное слово. Эта тема уже столько раз обсасывалась журналистами и писателями, что не представляю, что нового там можно узнать. – Да брось, последняя более-менее толковая работа про Торпа была в две тысячи десятом, как раз к его столетию, – взмахивает руками писательница. – И то это была сухая биография, обрывающаяся как раз на самом интересном! – А самое интересное — это его исчезновение? – Конечно! Энид едва не подпрыгивает в своём кресле, экспрессивно взмахивая руками. Глаза горят, отросшее каре растрепалось, кулон с бабочкой на укрытой белым топом груди то и дело позвякивает при очередном резком движении. – Это же одна из главных загадок двадцатого века! – с восторженным возбуждением частит девушка, найдя повод для продолжения разговора. – Успешный, популярный художник, любимец светской хроники — и вдруг так резко исчезает! И никто его не ищет, как будто его и не было! – Ну, чёрный пиар существовал уже даже тогда, – пожимает плечами Юджин. – Своим исчезновением этот художник здорово задрал стоимость своих картин. – Настолько, что даже сейчас они стоят под сотни миллионов? – в голосе Энид, несмотря на жизнерадостность, проскальзывает скептицизм. – Знаешь, я, конечно, ни разу не спец по живописи, но что-то мне подсказывает, что без настоящего таланта через почти восемьдесят лет ни одна картина не будет стоить таких денег. Не говоря уж о том, чтобы быть в постоянной экспозиции Центра Помпиду в Париже. На гонорар с книги о легендарном японском модельере Йоко Танаке Энид осуществила свою давнюю мечту и два месяца колесила по Франции, закидывая родителей, братьев, а иногда и Юджина фотографиями цветущих прованских полей, старинных замков Луары, гламура Канн, идиллических сценок бретонской жизни и какого-то ненормального количества картин из парижских музеев. В Париже она провела две недели, из которых неделя ушла у неё на музеи. Энид выделяла себе два дня на Лувр, но в итоге осмотрела самый известный музей мира всего за шесть часов, зависнув только у «Ники Самофракийской» и «Пандемониума». Легендарная «Венера Милосская» терялась среди окружавших её шумных туристов, даже несмотря на свой великаний размер, а толпа китайцев с селфи-палками вокруг бессмертной «Джоконды» до сих пор являлась Энид в кошмарах. Зато Музей современного искусства в центре Жоржа Помпиду, который она как раз и рассчитывала посмотреть за полдня, отнял у Энид всё время до закрытия, и она ещё и вернулась на следующий день, чтобы досмотреть упущенное. И в зале иностранных художников начала двадцатого века наткнулась на две картины Ксавье Торпа – «Вороны» и «Река Стикс». От мрачных картин веяло какой-то неосязаемой тоской и желанием света, как будто художник, погрязнув в бесконечной тьме преисподней, неосознанно тянулся к скрытому за облаками солнцу. Пронзительный взгляд одной из чёрных птиц, казалось, преследовал девушку, пока она не скрылась в следующем зале. Придя вечером в отель, она открыла Википедию и нашла страничку Ксавье Торпа, но информация там, пространно охватывая его творчество, почти не касалась личной жизни. Родился в тысяча девятьсот десятом году, отец — незначительный чиновник в Вашингтоне, мать рано умерла, учился в закрытой школе для мальчиков в Массачусетсе, потом в художественной академии в Париже, после чего вернулся в Нью-Йорк, сразу снискав себе славу как один из самых одарённых художников своего времени. Блистал в свете, ему приписывались романы с первыми красавицами Нью-Йорка и звёздами Бродвея — пока одной октябрьской ночью тридцать восьмого года он не исчез, оставив всю страну гадать о своей судьбе. – Энид, я готов обсуждать с тобой классический рок и звёзд золотого века кинематографа, но как только ты начинаешь говорить об изобразительном искусстве — тут я теряюсь, – бубнит Юджин, беря со стола кружку с уже остывшим чаем. – Любой художественный музей для меня — сродни пытки. – Юджин! – взмахивает руками Энид. – Где твоя интуиция? Ты ведь точно так же не верил, что я смогу взять интервью у Йоко Танаки — а в итоге книга о ней восемнадцать недель продержалась на первой строчке бестселлеров «Нью-Йорк Таймс»! – Йоко Танака, всё-таки, живая, пусть и ведёт отшельническую жизнь и отказывается общаться с журналистами. – Юджин ставит кружку на стол и тянется к папке. – Ксавье Торп пропал в — каком там? — тридцать восьмом, и даже если ты найдёшь его следы, вряд ли он ещё жив, чтобы дать тебе интервью! – Юджииин! – Энид едва удерживается, чтобы не закатить глаза. – Так это же и интересно! Конец тридцатых годов, только-только закончилась Великая депрессия, мир на пороге войны — даже безотносительно своего исчезновения Ксавье Торп жил в удивительно интересное время! – То есть ты хочешь писать про время, а не про художника? – ухмыляется Юджин, откидываясь на спинку своего директорского кресла. – Хорошо. Если это будет не биография, а хроника светской жизни Нью-Йорка тех времён — так будет интереснее? – Энид сощуривается, вцепившись в сомнение в голосе Юджина. – Ксавье Торп крутился в самой верхушке общества, был знаком со многими известными людьми — это, думаешь, будет интересно? – Только если ты напишешь детективный триллер в интерьерах, – смеётся Юджин. – Чёрт с тобой, – обречённо вздыхает он, но улыбка не сходит с пухлощёкого лица. – По крайней мере, не придётся тратиться на билеты в Японию. – Вот не надо, апгрейд до бизнес-класса я делала самостоятельно! – притворно обижается Энид. – Ага, три раза из пяти, – улыбается Юджин. – И ещё два перелёта я прострадала в экономе! – Другой издатель удержал бы эту сумму из твоего гонорара. – Другой издатель вообще не поверил бы, что я смогу разговорить Йоко Танаку, и тем самым лишил бы себя бестселлера! – парирует Энид. Юджин опять негромко смеётся и поднимает трубку телефона. Весёлый огонёк в его глазах мигом меняется на цепкий взгляд бизнесмена. В уме он уже явно просчитывает риски: сколько принесла ему книга Синклер про Танаку, какой аванс он готов выписать за книгу про Торпа — он всё ещё не уверен в успехе этой затеи, но готов рискнуть, веря в новую звезду своего издательства. – Эвелин, подготовь драфт договора на книгу, – говорит он. – С Энид Синклер. На обычных условиях. Только убери оттуда международные перелёты, хорошо? – он хитро улыбается, завидев притворную обиду Энид. – Вышли нам на почту. Помощник Юджина, видимо, отвечает утвердительно, и издатель возвращает трубку телефона на базу. – Ну посмотрим, как ты разговоришь Ксавье Торпа, – улыбается он. Август 1938 Август в Кентукки — неприятное время года. На самом деле, август — везде неприятное время года, но в родном Бостоне и так и не ставшим родным Нью-Хейвене от жары спасает прохладный бриз северной Атлантики, а здесь, среди сельских пастбищ и невысоких холмов Аппалачей, от жары не спрятаться. Беспощадное летнее солнце выжигает всю зелень, превращая прекрасный изумрудный газон в омерзительное жёлтое поле, режущее по глазам. Уэнсдей сжимает в руках бокал с охлаждённым шампанским — и пусть мать много раз говорила ей, что пить алкоголь до пяти часов вечера — это моветон, но она не сможет пережить этот день, если уже к обеду в ней не будет как минимум трёх бокалов игристого. После обеда она, так и быть, возьмёт в тонкую руку бокал с виски — и тогда, может быть, удержится от убийства своего мужа и его друзей, особенно если Хайд выиграет забег. «Черчилль Даунс» вокруг неё гудит предвкушением гонки. В день дерби здесь собрался весь свет Восточного побережья — нью-йоркские звёзды, промышленники из Иллинойса, бостонские и филадельфийские аристократы, гордящиеся, что их семьи ведут историю от первых переселенцев. В их ложе на втором ярусе трибун почти нет её друзей — ну разве что близнецы Руссо, приехавшие из Филадельфии. Зато Тайлер чувствует себя здесь как рыба в воде — постоянно с кем-то здоровается, весело смеётся, чокается бокалами — Уэнсдей отмечает, что, как бы она ни старалась захмелеть к концу мероприятия, Тайлер одержит победу, тонкий фужер с шампанским в его руках уже давно сменился бокалом бренди. Вечером ей понадобится очень много виски, если она действительно хочет не убить своего мужа. Взгляд опять пробегается по толпе, отмечая знакомых — хотя какие они знакомые, так, приятели её мужа, которым он представлял её, будто она была очередной породистой лошадью в его конюшнях. – Моя жена — Уэнсдей Аддамс. Вы, должно быть, читали её книгу «Тайны «Невермора», – так представлял её Тайлер, и Уэнсдей даже могла бы смириться с этими словами, если бы не омерзительное первое «моя жена». Взгляд царапает какая-то фигура справа — как будто увидела неправильный паззл в мозаике, чёрное пятно на фоне голубого неба. Уэнсдей поворачивает голову — но, разумеется, ничего не видит. Всё те же зрители, оживлённо обсуждающие перспективы сегодняшнего «Забега за розами». Шампанское начинает горчить. Уэнсдей достаёт из ридикюля портсигар и прикуривает, прячась от палящего солнца под широкими полами белой шляпы с чёрной лентой. – Вэнди, – тут же раздаётся над ухом голос мужа. Как же её коробит это «Вэнди». Она много раз говорила Тайлеру, чтобы он не называл её так — но тот только хлопал глазами и отвечал, что её полное имя слишком длинное и сложное, и как же ещё её ему называть? Только не «Уэнс». Она уверена, что в тот момент, когда Тайлер назовёт её этим её детским прозвищем, она вгонит ему в шею нож для писем. – Тут присутствует губернатор штата, я хотел бы представить тебя ему, – шепчет Тайлер, опаляя её шею своим дыханием. – Отложи сигарету. – А губернатор штата что, не курит? – поворачивается к мужу Уэнсдей, борясь с желанием выпустить дым прямо ему в лицо. – Вэнди, ты же знаешь, я не люблю, когда ты… Но она уже смотрит за его плечо, натягивая на лицо искусственную улыбку и беря бокал шампанского и сигарету в левую руку. – Губернатор Чандлер, верно? – произносит она, протягивая правую ладонь для приветствия. – Тайлер только что говорил, что хотел бы представить нас друг другу. Губернатор Альберт Чандлер-младший, крупный, тучный мужчина с видимыми залысинами надо лбом и широким крючковатым носом, поднимает её запястье в тонкой кружевной перчатке к своим губам. – Миссис Галпин, очень рад знакомству, – вежливо говорит он. – Моя жена в восторге от вашей книги. – Аддамс, – поправляет Уэнсдей. – Я не брала фамилию мужа — не хотела быть зависимой от его имени, – с нежной фальшивой улыбкой поясняет она. – А ваша жена тоже присутствует здесь сегодня? Мне было бы приятно познакомиться с ней. – О, нет, она посещает пансионат в Луисвилле, – сообщает губернатор. – Но вечером мы посетим ужин в доме вашего мужа, и Милдред, я уверен, будет в восторге от знакомства с вами. Альберт Чандлер-младший выпускает её руку, и Уэнсдей сразу же делает затяжку, ни на миг не прекращая улыбаться. – Я буду рада вас видеть, губернатор, – говорит она. Во имя преисподней, какая же ложь! После забега она максимум будет рада видеть бутылку виски и ключ от собственной спальни, чтобы Тайлер не мешал ей жалеть себя. Уэнсдей опять улыбается — губернатор приятный человек, он не виноват, что приходится общаться с Галпином. Но взгляд опять цепляется за что-то за плечом собеседника. Да что ж это такое? Кого она ожидает там увидеть? Родители никогда не выезжают за пределы Массачусетса; Пагсли ещё на прошлой неделе прислал телеграмму, что не сможет приехать — его жена только узнала, что беременна, и младший Аддамс не отходит от неё ни на шаг; дядя Фестер пропадает где-то в Европе… Бред какой-то. Наверное, не стоит больше брать шампанского. Или, наоборот, заказать целую бутылку. – Забег через десять минут, – замечает Тайлер. – У меня есть все основания полагать, что Хайд его выиграет. Вы уже сделали ставки, губернатор? – О, нет, я не могу, – смеётся Альберт Чандлер-младший. – Но порадуюсь за вас, когда ваш жеребец придёт к финишу первым. Уэнсдей делает шаг назад, позволяя мужчинам углубиться в разговор. Солнце продолжает нещадно палить, несмотря на то, что над трибунами гуляет слабый сквозняк. Привычка всегда носить чёрное играет с ней злую шутку. Уэнсдей очень хочется спрятаться в тень навесов — но в забеге участвует лошадь Тайлера, и будет странно, если она не будет смотреть гонку из первых рядов. Самым приятным событием сегодняшнего дня для Уэнсдей окажется проигрыш Хайда. В идеале он сломает ногу на старте — о, тогда она сама с удовольствием пустит пулю в голову любимой лошади своего мужа. Хотя, зная Тайлера, он вполне может списать жеребца, даже если тот придёт вторым. – Уэнсдей, дорогая, скажи, что у тебя ещё есть сигареты? – Дивина Руссо цепляет её за локоть и тут же поправляет шляпку свободной рукой. – Кент забрал мои. Уэнсдей улыбается — уже искренне, почти незаметно, едва подняв уголки губ — и протягивает Дивине свой ридикюль. С близнецами Руссо они познакомились в Нью-Йорке — те, наследники какой-то мебельной империи из Филадельфии, отличались редкой способностью молчать, когда надо было молчать, и бездумно озвучивать собственные мысли, когда тишина становилась невыносимой. Она бросает взгляд за плечо подруги — и видит, как Кент Руссо что-то втолковывает сразу трём барышням, развязно жестикулируя зажатой в пальцах сигаретой. Дивина принимается беспардонно рыться в её ридикюле и быстро извлекает наружу элегантный серебряный портсигар с гравировкой "УА" — подарок Пагсли на её день рождения вскоре после замужества. Вытянув оттуда сигарету, Дивина ловко прикуривает от тут же протянутой кем-то из соседей зажигалки, ослепительно улыбается в знак благодарности и возвращает миссис Галпин её вещи. – Кент же помнит, что он женат? – уточняет Уэнсдей, поправляя ручку ридикюля на локте. – Его жена осталась в Филадельфии, а то, о чём она не знает, не может ей навредить, – хихикает Дивина. – Если бы ты знала, какая она зануда… Уэнсдей с благодарностью сжимает подруге руку. Дивина тоже замужем за каким-то не то бизнесменом, не то политиком из Род-Айленда, но Уэнсдей знает, что она ни дня не была верна своему мужу. Более того: Дивина вообще не интересуется мужчинами, предпочитая собственный пол. Уэнсдей на это плевать. В те редкие дни, что Руссо навещают их в Нью-Хейвене, Тайлер не боится оставить её наедине с друзьями, и она наслаждается этой призрачной свободой. Она позволяет Дивине целовать себя, и даже эти поцелуи не так омерзительны ей, как поцелуи собственного мужа. – Я постараюсь приехать в Нью-Йорк осенью, – говорит Уэнсдей. – Издатель хочет заказать мне ещё одну книгу, мне надо будет вести переговоры. – Ты не представляешь, как я буду рада! – произносит Дивина. – Ты произведёшь фурор! Пожалуй, тебе стоит познакомиться с нью-йоркской публикой заранее… Дивина выпускает её руку и принимается оглядываться, словно ищет кого-то. У Уэнсдей возникает нехорошее подозрение, что кто-то из этой нью-йоркской публики присутствует сегодня на дерби. – С нами приехал один наш знакомый. – Дивина вынимает изо рта сигарету и стряхивает пепел прямо под ноги. – Весь Нью-Йорк уже третий год сходит по нему с ума, пресса всё поёт ему оды… А, вон он! Уэнсдей прослеживает за взглядом подруги. Дивина смотрит на спину худого долговязого мужчины с ненормально длинными волосами. Будто в насмешку над строгими правилами дерби, он одет в лёгкую белоснежную рубашку и удлинённый чёрный жилет. Среди светлых утренних пиджаков и визиток остальных зрителей он кажется ярким пятном на монохромной палитре. Уэнсдей чувствует, как внутри всё обрывается. Вот за что цеплялся её взгляд ранее. Она знает эту фигуру. Знает этот наклон головы, знает разворот плеч и привычку засовывать левую руку в карман брюк. И уже знает, кого она увидит, когда Дивина решит представить их друг другу. Ей хочется сказать: Дивина, не надо, не стоит, я не поеду в Нью-Йорк. Хочется сказать: я не смогу, я знаю, с кем ты хочешь меня познакомить, не смей, не убивай меня… Но ужас сковывает нутро, сигарета выпадает из пальцев, бокал шампанского дёргается крупной дрожью. Этого не может быть. Спустя восемь лет, в Кентукки, на ипподроме — какие были шансы на встречу? Мизерные. Почти несуществующие. Один к двум: либо встретятся, либо нет. – Ксавье! – окликает долговязую спину Дивина. – Познакомься… Шум ипподрома, объявления диктора, слова Дивины — всё сходится в один протяжный монотонный гул. Уэнсдей не может поднять взгляд от пола. Смотреть на потёртые доски, на дорогие туфли Дивины, на пятно от собственного окурка — куда угодно, только не… Ксавье Торп не должен быть здесь. Ксавье Торп должен быть во Франции, писать картины в светлой парижской студии, гулять по Елисейским полям, скучать в музее Лувра, наверное, встречаться с танцовщицами варьете и, может быть, уже жениться на какой-нибудь миниатюрной благочестивой француженке со светлыми волосами и голубыми глазами. Ксавье Торп должен был исчезнуть из её жизни навсегда. Кто же знал, что «навсегда» — это восемь лет. Ксавье Торп стоит перед ней с почти незаметной улыбкой на длинном лице, и смотрит на неё с таким спокойствием, что Уэнсдей даже не уверена, а была ли она знакома с ним раньше. – Мисс Аддамс, – мягко произносит он, и его низкий голос привычно отзывается табуном мурашек, что проносятся по спине сверху вниз по позвоночнику, замирая где-то на пояснице. – Признаться, не ожидал вас здесь встретить. Уэнсдей с силой закусывает изнутри щёку. Хочется прокусить кожу до крови — может быть, это даст желанное успокоение. Обхватывает бокал с шампанским обеими руками, не протягивая ладонь для приветствия. Но бокал уже тёплый. Хочется бросить его под ноги, разбив на кучу осколков. По крайней мере, это даст ей повод уйти к бару. Мужчина сам не протягивает ей руки. Так и стоит, привычно засунув одну ладонь в карман брюк, а второй цепко сжимая стакан с мятным джулепом, украшенный омерзительным зелёным листиком. Хочется схватить его за жилет… Нет. – Миссис Галпин, – вскидывает подбородок Уэнсдей. – Признаться, ваше удивление взаимно. Кажется, в его глазах мелькает узнавание — конечно, живя в Нью-Йорке, трудно не знать фамилию Галпин. Вращаться в нью-йоркском высшем свете, быть популярной персоной, иметь лёгкие большие деньги — при такой жизни не знать, кто такой Тайлер Галпин, в принципе невозможно. И Ксавье Торп никогда не был дураком. Он быстро складывает два и два, и что-то в нём неуловимо меняется. Не в позе, не во взгляде, не в мимике лица — но как будто воздух вокруг него сгущается, заковывая мужчину в непроницаемый доспех. Рядом Дивина неловко перебегает взглядом между ними. – Вы знакомы? – Да, мы были знакомы ещё до того, как я уехал в Европу, – всё так же вежливо кивает Торп. – И давно вы миссис Галпин? – Три года. Уэнсдей достаёт из ридикюля портсигар, вытаскивает сигарету и поднимает её к губам, позорно надеясь, что ей удастся скрыть дрожь в пальцах. Торп — всегда джентльмен — подносит ей прикурить, и Уэнсдей с благодарностью опускает взгляд к огоньку. Всё что угодно, лишь бы не смотреть в непривычно равнодушные малахитовые глаза. – Тогда, наверное, уже поздно вас поздравлять, – замечает он, со звонким щелчком захлопывая крышку зажигалки и пряча её в карман. – Поздравляют обычно мужа. – Что же тогда говорят жене? – Удачи. Торп коротко смеётся. На щеках возникают ямочки. – И как ваш брак, миссис Галпин? Удачный? Толпа на трибунах принимается оглушительным нестройным хором распевать «Мой старый дом в Кентукки» — вот-вот стартует гонка, все стремятся занять место с лучшим обзором, опоздавшие бегут сделать последние ставки. – Надеюсь, лошади моего мужа сегодня достанется удачи побольше моего. – Уэнсдей рада, что теперь у неё есть повод не смотреть на собеседника, и тоже поворачивается к полю. – Вы уже сделали ставки, мистер Торп? – О, я не азартен, – с ухмылкой делает глоток коктейля. – Что же ты здесь делаешь? – а они уже и забыли про Дивину, что весь их разговор стояла рядом с выражением крайнего недоумения на красивом лице. – Тебе лучше знать! – Торп с коротким смешком разводит руками. – Твой брат был слишком настойчив, когда всовывал мне в руки приглашение на дерби. – Потому что знает, что в одиночестве его порвут на несколько маленьких Кентов, – кривится Руссо. – Не хочешь ему помочь? Ксавье Торп оборачивается туда, где Кент Руссо до сих пор продолжает наслаждаться компанией трёх светских девиц из высшего луисвилльского общества. Кажется, Уэнсдей узнаёт одну из них — сталкивались как-то в местном ночном клубе, куда её затащил Тайлер. – Сомневаюсь, что ему нужна помощь, – опять лучезарно улыбается Торп, но салютует им стаканом с чёртовым листиком мяты. – Но, так и быть, постараюсь сберечь его честь. Рад был видеть вас, миссис Галпин. Дивина. Коротко склонив голову, он разворачивается и отходит туда, где Кент над чем-то смеётся со своими собеседницами. Уэнсдей коротко смотрит в его худую спину в чёрном жилете — вопиющее пренебрежение утренним дресс-кодом — и резко отворачивается к полю внизу, делая длинную затяжку. – Ну и что это было? Конечно, глупо было надеяться, что Дивина ничего не заметила. Руссо — или какая у неё там сейчас фамилия — никогда не отличалась умом и проницательностью, но не заметить напряжение между женой Тайлера Галпина и знаменитым Ксавье Торпом не мог и слепой. – Это, – медленно произносит Уэнсдей, стряхивая пепел под ноги, – был не такой уж приятный привет из прошлого. Я такое называю всплывшими трупами. – Мы знакомы уже пять лет, а я всё никак не привыкну к твоему юмору, – поджимает губы Дивина. – Почему всплывшими? – Знаешь, есть такие люди, которые остались в твоём прошлом, ты уже забыл о них, – Уэнсдей сама поражается редкой для неё откровенности; видимо, это в ней говорит третий бокал шампанского, помноженный на адреналин от неожиданной встречи. – И тут вдруг спустя много лет они вновь оказываются перед тобой. Как будто всплыл давно сгинувший в глубине озера Мичиган труп. – Вижу, знакомство у вас было не из приятных, – делает свои выводы Дивина. – Он — художник, ты знаешь? Его прошлогодняя выставка в Нью-Йорке произвела фурор. Говорят, сам Астор торговался за его картины, чтобы повесить их в фойе своего отеля. – Рада за него, – шипит сквозь зубы Уэнсдей и решает, что пора сменить тему разговора. – Вы с Кентом придёте к нам на ужин? Не уверена, что выдержу снобистскую компанию друзей Тайлера. – У тебя будет своя компания, – хохочет Дивина. – Ему будет как минимум восемнадцать лет. О том, как глубоко Уэнсдей увязла в своём алкоголизме, знают только её муж и близнецы Руссо. Но Тайлер слишком озабочен внешней картинкой их идеального брака, чтобы устраивать скандал, к тому же он сам часто бывает пьян. А Кенту и Дивине просто на неё плевать. Звучит столь приятный слуху звук выстрела стартового пистолета, лошади срываются в забег. – Ты прекрасно знаешь, что если не пить по вечерам, то утро всё равно лучше не станет, а вот вечер однозначно станет дерьмовее, – замечает Уэнсдей, лениво наблюдая за гонкой. Затылком она чувствует прожигающий взгляд — но, когда она оборачивается, там никого нет. – Завела бы ты себе любовника, – бормочет Дивина, опять протягивая руки к её ридикюлю. Уэнсдей только недовольно косится на неё — но перед мысленным взглядом против воли возникает знакомое лицо с тёмными кучерявыми волосами, модными тонкими усиками и ореховыми глазами за массивной роговой оправой очков. Она передёргивает плечами и, ещё раз бесмысленно бросив взгляд за спину, принимается смотреть гонку. По итогам забега день становится чуть веселее — Хайд проигрывает, приходит четвёртым, и Тайлер, уже навеселе, настолько разъярён, что прямо на ипподроме увольняет жокея и грозится пристрелить саму лошадь. Уэнсдей, с видом предусмотрительной жены забрав из его рук бокал, наблюдает за бешенством супруга со стороны, то и дело поднося бренди к губам. Боковым взглядом она следит за окружающей их публикой, не то боясь, не то надеясь увидеть знакомую долговязую фигуру в белой рубашке и чёрном жилете — но Ксавье Торп как в воду канул сразу после того, как отошёл к Кенту. К тому моменту, как они возвращаются в их дом, Уэнсдей уже порядочно пьяна, хотя и не настолько, чтобы мучиться с головной болью весь оставшийся день. Она предусмотрительно съедает тарелку супа, выпивает стакан свежего апельсинового сока и до вечера запирается у себя в спальне, сказав мужу, что хочет отдохнуть перед ужином. На ужине она уходит после второго блюда, сославшись на мигрень и усталость от жары — и сидит в своём кабинете, пока к ней не заходят попрощаться близнецы, завтра утром возвращающиеся в Нью-Йорк. После них к ней приходит Тайлер. Она стоит у окна и молча курит, наблюдая за отъезжающей машиной. Муж тянет за рукав длинного чёрного халата, обнажая ключицу, и припадает губами к открывшейся шее. Уэнсдей вздрагивает. – Не сегодня, – говорит она, отстранившись. – Я слишком устала. Эта жара меня доконает. Тайлер, обдав её алкогольным дыханием, делает почти незаметный шаг назад, смиряясь. – Я надеялся, тебе стало лучше. Во имя преисподней, Галпин, отправляйся уже в город и трахни какую-нибудь шлюху в одном из местных борделей! – Извини. Я действительно неважно себя чувствую. Муж опять вздыхает, поправляет воротник её халата, прикрывая обнажённое плечо, и направляется к двери. Уэнсдей стряхивает пепел в пепельницу на подоконнике. – Тайлер, – окликает она, когда он уже берётся за ручку двери. – Почему бы нам не переехать в Нью-Йорк?