Параллели

Август 2022 За полторы недели, прошедшие с разговора с Юджином, Энид уже успевает проклясть как собственную идею написать книгу об исчезновении Ксавье Торпа, так и настойчивость, с которой она эту идею пробивала. За полторы недели она изучает все цифровые версии газет и журналов октября 1938 года, что были в сети — пусть и приходится раскошелиться на доступ к отдельным закрытым архивам, — собрать самый полный список американских музеев и галерей, где была выставлена хоть одна его картина, написать с полсотни писем кураторам, искуствоведам и историкам, чьи имена хоть как-то котировались в сфере американского искусства первой половины двадцатого века, и совершить примерно столько же телефонных звонков в галереи и аукционные дома. Сложность заключается в том, что годов активного творчества у Ксавье Торпа насчитывалось всего ничего — каких-то жалких восемь лет, из которых четыре года он прожил во Франции, обучаясь в парижской Школе изящных искусств. Быть такого не может, что половину своей карьеры Ксавье Торп провёл в Париже, и при этом во французском музее были всего две его картины, причём времён раннего творчества. Помимо Центра Помпиду, Энид находит ещё упоминание Музея современного искусства Парижа — и проклинает себя, что не пошла в него, решив, что современное искусство подразумевает поп-арт конца двадцатого века и абстрактные недоразумения начала века двадцать первого, которые Энид вообще за искусство не считает. А тут, оказывается, первая половина прошлого столетия — тоже вполне себе современность, ну кто бы мог подумать? Повинуясь минутному порыву, она даже открывает сайт авиакомпании и смотрит билеты до Парижа — но вовремя вспоминает, что Юджин не согласовал ей международные перелёты, а лететь в Европу за свой счёт слишком дорого — и решает отложить визит в Токийский дворец на гонорар со второй книги. Хорошая будет традиция: ездить в Париж после каждой книги. Так вот. О сложностях. За восемь лет, конечно, Ксавье Торп натворил немало — даже из работ французского периода многие хранились в художественных музеях Нью-Йорка, Филадельфии, Чикаго и созвездии городских музеев не такой значимости. Но ещё больше, как поняла Энид, убив несколько дней на разговоры с аукционными домами, хранилось по частным коллекциям, и если посмотреть на полотна в фойе престижных отелей и штаб-квартирах мировых банков ещё представлялось возможным, то о том, чтобы попасть в личную галерею или на яхту какого-нибудь ближневосточного милиардера, не приходилось и мечтать. Впрочем, даже попасть на яхту к саудовскому принцу, кажется, было проще, чем добиться встречи с куратором художественной экспозиции МоМА Лариссой Уимс. Энид послала уже три письменных запроса и задолбала звонками приёмную Уимс настолько, что те перестали брать трубку, прежде чем однажды утром ей не поступает телефонный звонок. Энид, протусившая до двух ночи в баре с неожиданно нагрянувшей в Нью-Йорк университетской подругой, с трудом разлепляет глаза и проводит пальцем по экрану, даже не проверив номер входящего. – Да? – Мисс Синклер? Приёмная Лариссы Уимс, Джанет. Мы с вами разговаривали во вторник. Весь сон как рукой сносит. Энид так резко подрывается в кровати, что умудряется зацепить складкой наволочки свежий пирсинг в хеликсе, и всё левое ухо ошпаривает болью. – Слушаю. – У миссис Уимс появилось окно в графике, и она предлагает встречу сегодня в шесть часов, после закрытия музея. Вас это устроит? Вечером они с подругой планировали сходить на «Гамильтона», вообще-то. Но разрекламированный мюзикл шёл на Бродвее почти каждый день, а свободный слот в расписании куратора Музея современных искусств был сродни Второму пришествию, так что выбор не стоял. – Да, конечно! Спасибо большое, я подойду! – Всего доброго, мисс Синклер. И только когда в трубке раздаются гудки, Энид понимает, что ей не сказали, ни к кому обратиться в музее, ни куда позвонить, когда она будет на месте. Чёрт с ним. Такой шанс выпадает не каждый день. Не говоря уж о том, что она терпеть не может мюзиклы. Энид мгновение смотрит на экран телефона — господи, да она проспала до одиннадцати, и спала бы и дальше, если бы не эта Джанет! — и набирает знакомый номер. – Бьянка? У меня есть предложение! Бьянка Барклай, конечно, от её идеи не в восторге, но, сама упёртая карьеристка, понимает, как много может значить встреча с нужным человеком, поэтому со вздохом соглашается пожертвовать билетами в театр ради похода в музей. В принципе, Энид готова отпустить Бьянку на мюзикл одну, пусть она потом и будет чувствовать себя бесконечно виноватой, но присутствие подруги подарит ей дополнительную каплю уверенности на встрече со столь важным человеком. К вечеру она перерывает весь свой гардероб в поисках наиболее солидного наряда — интуиция, которой Энид привыкла верить, подсказывает, что такой занятой человек, как Ларисса Уимс, вряд ли серьёзно отнесётся к девушке в драных джинсах и розовой кожанке. Найдя что-то более-менее приличное в виде тёмных джинсов без художественных дыр, розовой блузки и светло-голубого пиджака, Энид встречается с Бьянкой у входа в музей и одной из последних подходит к информационной стойке. – У меня встреча с Лариссой Уимс в шесть часов, – говорит она кассиру. – Энид Синклер. Со мной мой агент, Бьянка Барклай. Молодой парень поднимает трубку телефона, что-то коротко говорит, потом протягивает им два беджа с маркировкой «гость». – У миссис Уимс сейчас переговоры, – сообщает он. – Ожидайте её в залах музея. Понятнее не становится, но они с Бьянкой проходят внутрь. – Твой агент? – вскидывает идеальные брови Бьянка, вешая бедж на шею. – Сделаем вид, что ты будешь заниматься продвижением книги, – улыбается Энид. – Когда ещё ты побываешь в МоМА после закрытия? – Учитывая, какой хайп ты словила своей книгой про Йоко Танаку, я сильно сомневаюсь, что тебе нужно дополнительное продвижение, – замечает Барклай. – Ты читала? – Конечно, читала! И, хочу тебе сказать, это была одна из двух вещей, что я прочитала в этом году, которые не относились к работе. С Бьянкой они познакомились в старшей школе. Сначала жутко конфликтовали — Бьянка была самопровозглашённой королевой школы, Энид же забрала себе титул королевы сплетен, ведя свой блог и админя несколько школьных чатов. Сколько раз Бьянка становилась главной героиней экспрессивно написаных новостей — и не счесть! Но Бьянка быстро раскусила, что с прессой выгоднее сотрудничать, чем ругаться — позиция, обеспечившая ей звёздную карьеру в сфере связей с общественностью — и сама принялась потихоньку сливать Энид грязные истории их однокурсников. Сначала она преследовала сугубо эгоистичные цели, но потом ей пришлось прибегнуть к помощи Синклер, чтобы замять скандал с собственным участием — и с тех пор девушки стали если не подругами, то единомышленницами и союзницами. Лучшими подругами они стали уже после, столкнувшись на факультете свободных наук и искусств Нью-йоркского университета. Энид изучала там журналистику, Бьянка — рекламу. Первые два года они делили комнату в кампусе, потом сняли квартирку в Бронксе. После выпуска Энид осталась в Нью-Йорке, хотя семья ждала её возвращения в Сан-Франциско, а Бьянка получила предложение от какого-то стартапа и вернулась в Калифорнию, устроившись работать в Силиконовую долину. Стартап, насколько знала Энид, очень быстро прогорел, и Бьянка перебралась в Лос-Анжелес, найдя место в музыкальной компании. Но они всё равно встречались хотя бы пару раз в год, и как-то даже ездили вместе отдыхать на Юкатан, когда Энид разругалась со своим очередным бойфрендом. Огромная пятиэтажная экспозиция уже пустеет, то и дело через динамики звучит механический голос, что музей вскоре закрывается, и всех посетителей просят покинуть залы. Толпы туристов тянутся на выход, когда Энид и Бьянка добираются до четвёртого этажа, где Ксавье Торпу посвящена отдельная экспозиция. – Депрессивно, – отмечает Бьянка, рассматривая картины. – Мне кажется, твори он в наше время, это была бы находка для психотерапевта. Энид, которая только за последнюю неделю была здесь два раза, бросает на картины не особо заинтересованный взгляд. – Он кажется мне кем-то вроде Курта Кобейна, – произносит она. – Прожил короткую, но яркую жизнь, творил всего несколько лет, но оставил после себя столько, что искусствоведы и историки уже которое десятилетие бьются над тайной его исчезновения. – Что, был первым членом «клуба двадцати семи»? – Кстати, да, – улыбается Энид. – Ему было двадцать восемь, когда он пропал. – Учитывая его картины… – Бьянка опять скользит взглядом по стенам, останавливая его на странном пейзаже с одиноким голым деревом, на котором сидит стая белоголовых сипов с человеческими черепами вместо птичьих голов. – Я бы предположила, что он либо повесился, либо умер от передоза… что там было популярно в конце тридцатых? Героин? Опиум? Энид коротко смеётся. – Ты только что озвучила самую популярную версию его исчезновения, – говорит она. – Но проблема в том, что Ксавье Торп обладал очень примечательной внешностью — почти двухметровый красавец с длинными волосами и огромными глазищами. Полиция всех Соединённых штатов не смогла бы пропустить такой труп, даже если бы он всплыл в болоте где-нибудь в Аризоне. – Да неужели серо-розовая мышка Синклер признала кого-то красивым? – хохочет Бьянка. – Пусть даже художника, сгинувшего уже сто лет как? – Что поделать, – с улыбкой пожимает плечами Энид. – Я люблю двухметровых красавцев с удивительными глазами. – Леди, – в их разговор вклинивается охранник. – Музей уже закрыт. Пройдите к выходу. – У нас встреча с Лариссой Уимс. – Энид гордо показывает бедж. – Она сказала ожидать её в залах. Видимо, что-то в бедже с простой надписью «гость» обозначает, что они не просто гости, потому что охранник отходит в сторону, что-то говорит в рацию. Потом кивает. – Ожидайте. К вам сейчас подойдут. – Спасибо, – кивает ему Бьянка, уже уткнувшись в телефон. Энид тоже достаёт смартфон, делает несколько фотографий пустого зала, селфи на фоне «Падальщиков» — она бы солгала, если бы сказала, что её тоже не очаровала эта картина с сипами — потом быстро листает почту. Куча рассылок, от которых давно уже пора отписаться; письмо от родителей с каким-то вложением — господи, папа, да пришли в мессенджер; регулярные оповещения из редакции, письмо от Юджина — прочитает потом; извещение о переносе концерта, на который она собиралась в ноябре… Звук каблуков звучит слишком громко, отдаваясь эхом в пустых залах. Энид вскидывает голову и тут же подрывается с мягкой лавки. К ним приближается женщина. Высокий, почти великаний рост, платиновый блонд волос уложен в сложную элегантную причёску, дорогой светло-серый костюм в клетку в стиле шестидесятых годов, с массивной золотой брошью на лацкане, ярко-алая помада на плотно напудренном лице, пронзительные голубые глаза… Будто эта женщина явилась сюда прямиком из фильмов Хичкока, где отыгрывала образ «ледяной блондинки». – Мисс Синклер? – спрашивает женщина, останавливаясь перед девушками и перебегая глазами между Энид и Бьянкой. – Это я, – быстро говорит Синклер и протягивает правую руку. – Миссис Уимс? Энид никогда не жаловалась на свой рост, но сейчас приходится запрокинуть голову. Стараясь не палиться, она косится вниз — Ларисса Уимс, и без того высокая, подчёркивает свой рост как минимум трёхдюймовыми каблуками. Как она в них ходит с её-то ростом — загадка, которая, как думает Энид, должна остаться одной из тайн мироздания. – Прошу прощения за опоздание, меня задержали коллеги из Сан-Хосе, – говорит Ларисса Уимс, пожимая ей ладонь — пальцы Уимс затянуты в перчатку из тонкой белой кожи, что только добавляет ей шарма хичкоковской красавицы. – А ваша коллега…? – Бьянка Барклай, – представляет её Энид. – Она будет заниматься продвижением книги. Мало кто может смутить Бьянку, но при встрече с Лариссой Уимс тушуется даже она. Куратор музея окидывает их взглядом — Энид кажется, что в своих мыслях Уимс посчитала их с Бьянкой безмозглыми дилетантками, в их строгих джинсах и пиджаках из Zara — и картинно улыбается. – Мисс Синклер, у меня очень мало времени, – говорит Уимс. – Моя помощница сказала мне, что вы планируете написать книгу об исчезновении Ксавье Торпа, и хотели бы узнать о его коллекции в нашем музее. – Да! – Энид едва удерживается, чтобы не подпрыгнуть на месте. – Я изучала его историю, читала множество литературы, но обратила внимание, что все работы сосредоточены либо на его биографии, либо представляют собой спекуляции на тему его исчезновения. Я же хотела бы включить в свою работу круг его общения — Ксавье Торп был звездой в конце тридцатых, он крутился в высшем свете, был знаком со многими звёздами, политиками и влиятельными людьми той эпохи… – Мисс Синклер, вы, должно быть, не очень хорошо изучили ту эпоху, – качает головой Уимс. – Предвоенный Нью-Йорк представлял собой настоящую клоаку, где нищета Великой депрессии соседствовала с роскошью тех, кто обогатился за счёт обнищания других, и балом правила самая настоящая мафия… – Нет ни единого упоминания, что Ксавье Торп был как-то связан с теневой жизнью Нью-Йорка. – Давайте не обманывать себя, – снисходительно улыбается Уимс. – Даже у простых состоятельных граждан не было денег, чтобы покупать картины модного художника. Весь высший свет Нью-Йорка того времени так или иначе был связан с мафией. – Но Ксавье Торп — один из немногих, кто добился признания во времена Великой депрессии за пределами Америки, – возражает Энид. – Даже если большинство картин были приобретены его знакомыми, он был достаточно талантлив, чтобы сейчас его работы были в вашем музее и Центре Помпиду. – Творчество Ксавье Торпа можно разделить на два этапа, – ненавязчиво начинает экскурсию Уимс. – Парижский период, с тридцатого по тридцать четвёртый год, и американский, с тридцать пятого до его исчезновения в тридцать восьмом. Конечно, есть и более ранние картины, самая первая его работа датирована двадцать пятым годом, когда ему едва исполнилось пятнадцать лет. Но тогда он ещё находился в поиске собственного стиля, и его произведения отличались лаконичностью и, если позволите так сказать, даже наивностью. Уимс подводит их к небольшому акварельному пейзажу: простой осенний лес на берегу озера, пасмурное небо, мостки старого лодочного причала, на котором тёмными росчерками сидят с удочками две миниатюрные фигурки, одна повыше и потоньше, другая пониже и потолще. Энид не считает себя великим знатоком художественных стилей, но понимает, что в этой картине нет ничего примечательного. Сразу видно, что её написал ребёнок — очень талантливый, одарённый, но всё-таки подросток. В акварели ещё нет характерной чёрной тяжести более поздних картин Ксавье Торпа, но, вместе с тем, уже угадывается его любовь к тёмной палитре и угрюмому настроению. «Бостон, октябрь 1925» — гласит название на латунной табличке на раме. И ни слова, ни что это за озеро, ни что за два человека ловят рыбу. – Работы во Франции, особенно первых лет, отличаются мрачностью и, как сейчас модно говорить, депрессивностью — очевидно, что Торп переживал какую-то личную трагедию, но ни в одном архиве нет об этом никакой информации, – продолжает Уимс. – Жаль, что он не писал дневников. Как правило, это картины, не имеющие сюжета — «Падальщики», «Река Стикс», «Вороны». – Она подводит девушек к уже более профессионально написанным полотнам в тяжёлых рамах. Энид удивлённо переводит взгляд с монументальных «Падальщиков» на скромную, почти прозрачную бостонскую акварель. Трудно уложить в голове, что всего за несколько лет художник прошёл такой путь: поистине хрустальная тонкость юности творчества заменилась тяжёлым бархатом удушающего кошмара зрелых работ. На смену мягким, лёгким акварельным каплям пришли уверенные мазки тёмного масла. – Я видела «Воронов» в Париже, – кивает Энид. – Считается, что на его стиль повлияло именно обучение в парижской Школе искусств. – Да, «Вороны» — одна из самых знаменитых картин не только Ксавье Торпа, но и всего американского искусства первой половины двадцатого века — хотя французы тут с нами не согласятся, некоторые их искусствоведы до сих пор считают Торпа французским художником, потому что окончательно он сформировался именно в Париже. – Уимс кровожадно усмехается. – Их Музей современных искусств, насколько я знаю, до сих пор ведёт войну с Токийским дворцом за его коллекцию. Вы были там? – Нет, – признаётся Энид. – Сказать по правде, идея написать книгу про Ксавье Торпа пришла ко мне именно после посещения Центра Помпиду. Осмотреть его коллекцию в Токийском дворце я не успела. Но я планирую съездить туда в этом месяце, – нахально врёт она. – Не имеет смысла, – осаживает её Уимс. – Хоть они и гордятся, что у них самая большая коллекция его работ в Европе, она почти вся присутствует в постоянной экспозиции — а значит, есть в интернете, если не на сайте музея, то в блогах. Сэкономьте себе тысячу долларов, они вам наверняка пригодятся. Энид переглядывается с Бьянкой — глаза той вспыхивают огнём готовности к спору. Но писательница понимает, что Ларисса Уимс права. Какими бы серьёзными и солидными ни пытались казаться Энид и Бьянка, они — вчерашние школьницы рядом с одетой в пошитый на заказ костюм Уимс с дорогой ювелиркой в качестве повседневного украшения. – Очень много работ Ксавье Торпа в Америке хранятся в частных коллекциях, – продолжает Уимс. – Ездить по всем и собирать по одной картине бессмысленно, но я бы посоветовала вам обратиться к Филиппу Петрополусу. – Петрополус? – включается в разговор Бьянка. – Который «Горгона Инвестментс»? – Он самый, мисс Барклай, – кивает Уимс. – Семье Петрополусов принадлежит самая большая коллекция работ Торпа, причём она досталась им по завещанию самого Торпа. Не знаю насчёт журналистов, мисс Синклер, но в отношении музеев Филипп Петрополус очень лоялен — он всегда предоставляет картины Торпа на выставки. Когда в две тысячи десятом мы делали выставку, посвящённую его столетию, Петрополус предоставил почти треть экспозиции. – Петрополусы занимаются недвижимостью, инвестициями и финансовым консалтингом. – Чёрт знает, откуда Бьянка это знает, но Энид рада, что подруга подключилась в разговор с точки зрения бизнеса. – Почему у них картины Торпа по завещанию? – А это, мисс Барклай, одна из загадок Ксавье Торпа, – улыбается Уимс и смотрит на дорогие золотые часы. – Прошу меня просить. У меня вскоре видеозвонок с Сиднеем, мне необходимо подготовиться. Вот что, – она опускает руку в карман своего возмутительно дорогого пиджака и выуживает оттуда визитку. – У вас есть ручка? Энид поспешно лезет в рюкзак, достаёт оттуда ручку, мельком сожалея, что не взяла подаренный братом именной «Паркер» — но Уимс щёлкает кнопкой, не обращая внимания на марку, и достаёт из второго кармана телефон. Находит что-то на экране и принимается переписывать на визитку. – Я дам вам свою визитную карточку — я не всегда отвечаю на звонки, но почту проверяю регулярно, – говорит она. – И я запишу вам телефон приёмной Филиппа Петрополуса. Думаю, он сможет рассказать о Ксавье Торпе больше, чем любой искусствовед самого известного музея. – Я… – Энид принимает визитку, как будто это не миниатюрный кусок картона, а как минимум ключ к дешифровке Розеттского камня. – Спасибо. Вы не представляете, насколько вы мне помогли. – Пришлите экземпляр своей книги, когда её выпустите, – сухо улыбается Уимс. Кажется странным, что их встреча заняла от силы пятнадцать минут — у Энид идёт кругом голова от полученной информации, и самое ценное, что она разузнала сегодня — не давно известная всем биография Ксавье Торпа, но телефон приёмной Филиппа Петрополуса. – Вы бывали когда-нибудь в музее после его закрытия? – говорит Уимс, и на миг на её лице проступает хитринка, как у няни, которая подбивает детей на безвинную шалость в отсутствие родителей. – Я однажды заблудилась в Мет и просидела среди египетских саркофагов до десяти, пока родители меня не нашли, – хохочет Бьянка, и Энид благодарна ей за бестактность. Сама она вряд ли бы нашлась, что ответить. Уимс поджимает губы, явно оскорблённая упоминанием Метрополитена, но хитринка в глазах никуда не исчезает. – Почему бы вам не пройтись по пятому этажу? – предлагает она. – Экскурсоводы уже все разошлись, но охрана вас проводит, чтобы вы не заблудились. Бьянка удивлённо вскидывает брови, явно уже готовая отказаться — но Энид цапает её за руку. На пятом этаже находятся картины Ван Гога и Моне, там всегда столпотворение, увидеть их без толп туристов — всё равно что попасть в пустой Белый дом. – Спасибо, миссис Уимс, – кивает Энид. Куратор жестом подзывает охранника. – У этих леди персональная экскурсия по музею без сопровождения, – сообщает она. – Прошу вас, окажите им помощь в навигации. Всего доброго, мисс Синклер, мисс Барклай, – прощается Уимс, вновь обращаясь к девушкам. – Было приятно познакомиться с вами. Она разворачивается и, оглушительно стуча каблуками, исчезает в соседнем зале. Энид переводит взгляд на визитную карточку в своих руках. – Ну? – Бьянка толкает её плечом в плечо. – Стоило оно того, чтобы пропустить спектакль? – Ты даже не представляешь, насколько, – выдыхает Энид. – Даже не представляешь… Август 1938 Первая мысль — бежать. И он ей даже следует, позорно покидая «Черчилль Даунс» сразу после старта забега, а утром, страдая от привычного похмелья, уезжает из Луисвилля — садится на первый же поезд до Нью-Йорка, оставив Кенту и Дивине записку у портье, что срочные вопросы потребовали его присутствия в галерее. Надо бежать. Уехать как можно дальше: к отцу в Вашингтон, к родственникам матери в Луизиану, вернуться в Европу — куда угодно, только чтобы между ним и Уэнсдей Галпин оказалось как можно большее расстояние, чтобы забыть, не вспоминать, не думать. Забыть, что восемь лет назад Уэнсдей Аддамс носила две строгие косички и почти никогда не улыбалась. Не вспоминать, что в тот роковой день она не пришла в бостонскую мэрию. Не думать, что у неё теперь другая фамилия. Не видеть, какой она стала — бессмысленной иллюстрацией того, чем больше всего боялась стать, превратилась в почтенную жену солидного человека, в шляпке и перчатках, с бокалом шампанского в тонких пальцах, ручкающейся с элитой штата. Он уже даёт Роуэну поручение забронировать билеты на ближайший рейс до Шербура, предупреждает Аякса о скором отъезде обратно во Францию — и в последний момент всё отменяет. Потому что каким-то неотвратимым фатализмом приходит понимание: если он куда и поедет, то только в Кентукки. Но он запрещает себе даже думать об этом. Всё, что произошло на ипподроме, было всего лишь плодом его больного воображения. Он перегрелся на солнце, переборщил с коктейлями, запутался во множестве имён, с кем его знакомили. Да ни черта! Уэнсдей Аддамс стояла перед ним. Не будучи, при этом, Уэнсдей Аддамс. Уэнсдей Аддамс отвечала колкостью на вежливость, сарказмом на иронию, жестокостью на доброжелательность. Уэнсдей Аддамс смотрела взглядом, способным пригвоздить к месту, ставила себя выше других и плевать хотела на правила приличия. Уэнсдей Галпин смотрела кровавым взглядом загнанного зверя, прятала за напускной уверенностью дрожь в миниатюрных пальцах, вежливо парировала незначительные колкости и больше всего боялась посмотреть ему в глаза. Уэнсдей никогда не боялась смотреть в глаза. Её взгляд — жёсткий, немигающий, прожигающий насквозь из-под чёрной чёлки — въелся ему в подкорку, и его было не вытравить никаким сочетанием абсента и опиума в парижских притонах. Её голос — произносящий короткие, сухие фразы, до сих пор звучал в его ушах, и его не могли заглушить никакие стоны парижских шлюх и нью-йоркских старлеток. Её горячий срывающийся шёпот, когда она… Нет. Нельзя думать об этом. Потому что тогда он точно сорвётся в Луисвилль. Господи, Уэнсдей, что с тобой стало? Что произошло, что тебя не стало? На первые дни, после того, как он отменяет билеты в Шербур, он уходит в запой — капитально, так, как не пил даже первые месяцы во Франции в далёком тридцатом. Из этого состояния его, как и тогда, вытаскивает Аякс: вламывается к бесчувственному Торпу в его пафосную квартиру с видом на Центральный парк и, найдя друга в абсолютно невменяемом состоянии, откровенно пугается. Слишком уж знакомо Петрополусу это его состояние — в первый раз он вытаскивал его из Сены, готового заполонить свои лёгкие грязной водой французской столицы. Сейчас поблизости разве что пруд в парке, да Гудзон в нескольких кварталах, и Торп уже всерьёз думает, как бы дойти до них — но Петрополус его опережает. Тащит бессознательного художника в уборную, бросает в ванну и выкручивает холодную воду на максимум. – Пришёл, блять, в себя, придурок? – орёт грек, пока Ксавье отплёвывается от воды и пытается убрать с лица длинные волосы. Господи, да где он научился так материться? Потом совершенно не к месту приходит мысль, что стоит забрать у Аякса ключи от своей квартиры, так и повеситься не дадут — и Ксавье заходится безумным хохотом. Аякс на мгновение замирает с выражением откровенного ужаса на лице, потом замахивается и от души врезает Ксавье по скуле. Голова дёргается, во рту чувствуется привкус крови — прикусил язык. Но пощёчина несколько отревзвляет, и Торп цепляется за бортики ванны. – Совсем, твою мать, сдурел? – возмущается он. – Ну слава богу, очнулся, – постановляет Аякс и выключает воду. Только тут Ксавье отмечает, что его трясёт от холода. Аякс поспешно накидывает ему на плечи полотенце, но при промокшей насквозь одежде от него никакого толку. – Какого хера ты ко мне вломился? – Ни Роуэн, ни твой отец не могут дозвониться до тебя третий день, – сообщает Аякс. – А Роуэн в панике, если ему больше дня не давать поручений. Я сказал, что у тебя незапланированный отпуск на выходные, и на все вопросы ты ответишь во вторник. Так что, будь добр, приведи себя в порядок к девятому, если не хочешь, чтобы я вызвал санитаров. Ксавье зажмуривается. Потом делает взмах рукой, прижимает два пальца к губам и красноречиво протягивает ладонь. Аякс фыркает, но достаёт из кармана портсигар, прикуривает и вкладывает уже тлеющую сигарету в пальцы Торпа. Тот делает длинную, почти в половину сигареты, затяжку. – Во вторник меня ведь не Роуэн допрашивать будет? – доходит с запозданием. – Бинго! – Аякс садится на унитаз напротив. – Так что у тебя есть полтора дня на репетицию речи перед Винсентом. Иногда Ксавье даже жалеет, что так хорошо подтянул Петрополуса в английском языке. Глядишь, обошёлся бы и без сарказма. Откидывается на бортик ванны, делает две затяжки, стряхивая пепел прямо на брюки — плевать, всё равно сдавать в стирку — и говорит то, что не мог бы сказать никому, кроме Аякса: – Я столкнулся с Уэнсдей Аддамс на дерби. – Оу. – Аякс откидывается на трубу слива унитаза и зачёсывает назад отросшие волосы. – И что? – Она теперь Уэнсдей Галпин. Три года как. Грек резко поворачивает голову, смотрит на Ксавье абсолютно почерневшими глазами — и Торп видит, как у того дёргается верхняя губа, как у волка, почувствовавшего смертельную ловушку. – Блять, – только и произносит Петрополус. – Да, – со вздохом соглашается художник. – Блять. Они молчат с минуту, потом Аякс тяжело вздыхает: – Не хочу показаться мудаком, но повторю свой вопрос: и что? Ксавье глядит на друга, как на последнего идиота. – Она не выглядит счастливой. Аякс взъяряется: – Блять, Ксавье, да какого хера?! Мне казалось, ты всё это уже проходил! Сены тут нет, откуда мне тебя теперь вытаскивать, с «Эмпайр Стейт»?! Ну вышла она замуж, пусть даже за младшего Галпина, ну несчастлива в браке — тебя это как касается? Восемь лет прошло! – Он хватает Торпа за худое плечо и с силой встряхивает. – Очнись! Тебе не двадцать лет, чтобы топить себя в алкоголе! Не ты ли собирался делать предложение этой, как её, Бетти? – Бекки, – автоматом вспоминает художник. – И нет, не собирался. Мы не общаемся с июня. – Блять, я не успеваю следить за твоей личной жизнью! – Аякс опять откидывается назад и запрокидывает голову. – Ты главная сенсация Нью-Йорка последние два года — даже я это понимаю! Любая старлетка будет счастлива оказаться в твоей постели! А ты, чёрт бы тебя побрал, продолжаешь вспоминать то, чего не было восемь лет назад! – Было, – тихо возражает Ксавье. – Очень многое было… Сигарета уже почти полностью дотлела. Он делает последнюю затяжку и тушит окурок в луже воды между своих ног. – Восемь. Блядских. Лет назад, – шипит сквозь зубы Аякс. – Сам сказал, у неё теперь другая фамилия. Вот чего ты добиваешься, глуша алкоголь литрами? Ксавье делает глубокий вдох, втягивая лёгкими остатки табачного дыма в воздухе. Он и сам не знает ответ на вопрос друга. – Не должно быть… так, – слабо произносит он. – Ты, твою мать, это мне говоришь?! Аякс использует запрещённый приём — который всегда действует на Торпа безотказно. Пока Ксавье переживал из-за своих личных трагедий, Петрополус пытался построить жизнь в новом месте: сначала в результате бегства их семьи из Греции в двадцать втором, потом после собственного переезда в Америку в тридцать шестом. Слова друга действуют лучше любого холодного душа. Ксавье подтягивается на руках, садится на бортик ванны, с трудом перекидывает ноги наружу. С неудовольствием отмечает, что брюки испорчены — хорошо хоть босиком был, не придётся выкидывать туфли. – Отец, говоришь, звонил? – спрашивает он. – Несколько раз в галерею, – переходит на деловой тон Петрополус. – Мне Роуэн доложил, после того, как не смог дозвониться до тебя. Обещал позвонить во вторник, так что будь готов. – Блять. – И это всё, что ты скажешь? – А что ещё я должен сказать? – Не знаю насчёт сказать, но как минимум проветри квартиру. У тебя там дымовая завеса, как туман на Олимпе в январе. Ксавье усмехается. Он знает, что Аякс не любит вспоминать о своём детстве в Афинах, и если сейчас он заговорил о Греции — значит, дело плохо. – Пойдём. – Аякс подхватывает его за локоть, как будто Ксавье не способен ходить самостоятельно — в чём, в принципе, есть доля правды. – Приготовлю тебе поесть. – Который сейчас час? – Почти одиннадцать. – Утра или вечера? – Вечера, придурок. – Аякс вытаскивает его в коридор, потом тянет в сторону кухни, совершенно не заботясь о том, что Торп оставляет за собой лужи на дорогом паркете. – Поешь, выпей воды и ложись спать. Завтра проснёшься с адской головной болью, но тебе не привыкать. Действительно. Торп выдёргивает руку из цепких пальцев Аякса и внимательно смотрит на друга. Всё, что он хотел бы сказать ему, заключается в двух простых словах: – Спасибо тебе. – Потом поблагодаришь, – отмахивается грек. – Я завтра тебе нужен? – Нет. Отдохни. Я поеду в галерею, но доберусь самостоятельно. – Я тебя пристрелю, если ты завтра решишь сесть за руль, – грозится Аякс. – Твои суицидальные замашки однажды меня вконец доконают. – Да не так уж и часто… – возмущается Ксавье, но осекается. На самом деле, чаще, чем хотелось бы. – Возьму такси, – говорит он. Аякс с сомнением окидывает его взглядом, будто что-то ищет — и, видимо, находит, потому что медленно кивает. – Не сорвёшься? – для верности спрашивает он, толкая дверь в кухню. – Я знаю, где у тебя бар, так что вылью всё к чёртовой матери, если понадобится. – Невысокого же ты обо мне мнения, – усмехается Торп, чувствуя медленное, но неизбежное наступление головной боли. На кухне пахнет виски — утром Ксавье запустил бутылкой в домработницу, пришедшую, как обычно, убраться в воскресенье и приготовить ему еды. Промазал, попал в стену, чему потом был бесконечно рад, но этого хватило, чтобы Роза, красивая мулатка лет на пять старше его — трахнул бы, не будь она такой набожной и не рассказывай ему почти каждый день о школьных успехах своей дочери — с визгом бросилась к чёрному выходу. Надо будет послать ей телеграмму с извинениями. И сделать какой-нибудь незначительный подарок. Что там можно подарить служанке, исступлённо верящей в бога и обожающей мужа и дочь? Аякс красноречиво смотрит на пятно на стене и осколки на полу, потом снимает с полки банку с кофе, ставит чайник на плиту и открывает холодильник. Ксавье беспардонно залезает Аяксу в карман брюк, достаёт сигареты, прикуривает и, захватив полотенце, принимается собирать разбитое стекло. – Иди обуйся, придурок, – бросает ему друг. – Сейчас ещё все ноги себе изрежешь. Ксавье с сомнением смотрит на босые ступни, потом на мокрую одежду — но упрямо заканчивает собирать осколки, выкидывает их в мусорку вместе с полотенцем и уходит в спальню переодеваться. Заставив его более-менее плотно поесть и выпить пару чашек крепкого кофе, Аякс уходит, напоследок взяв с него обещание не открывать бар. Ксавье распахивает все окна в квартире, чтобы ночной сквозняк вынес из комнат шлейф его многодневного алкогольно-табачного забытия, сваливает в кучу в ванной мокрую и грязную одежду и падает на кровать, ставя рядом с собой пепельницу. Сколько раз и отец, и Аякс говорили ему не курить в постели, но чёртова привычка никуда не делась. Раз уж не спалил себя к чёртовой матери за столько лет, то вряд ли спалит в будущем. В воскресенье после полуночи даже Нью-Йорк замирает — ну или, может быть, это просто окна спальни выходят на пересечение Девяносто первой и Центрального парка, кому тут гудеть по ночам. Из парка доносятся привычные звуки леса: шум листвы, стрекот сверчков, почему-то журчит вода в водохранилище, пиликает какая-то птичка, потом всё это прерывается звонким кряканьем утки и знакомыми хлопками крыльев по воде. Веки тяжелеют, и последним усилием воли Ксавье тушит окурок и убирает пепельницу на прикроватную тумбочку. И, кажется, что он не в квартире престижного небоскрёба в центре Манхэттена, не лежит в своей мягкой кровати посреди воскресной ночи, а снова в Бостоне, и ему шестнадцать лет, и они загулялись до вечера, и сидят на берегу озера на мостках, бросая камни по воде и распугивая уток. Его камень делает четыре отскока и тонет. Уэнсдей одерживает победу: её галька подпрыгивает семь раз — наверняка пропрыгал бы и дальше, если бы не завяз в зарослях кувшинок. Уэнсдей поднимает булыжник и запускает его в стаю водоплавающих птиц, замерших неподалёку. – Утки-каннибалы, – бормочет она, когда стая с оглушительным гомоном улепётывает к противоположному берегу. – Почему каннибалы? – лениво интересуется Ксавье, растягиваясь на старых досках. Уже начинает темнеть. Наверняка ворота школы вот-вот закроются, если ещё не закрылись, но Ксавье проклянёт себя, если сейчас уйдёт. За первый год он в совершенстве постиг священную для всех учеников науку уходить и приходить незамеченным для сторожей и комендантов, и теперь совершенно не боится, что его застукают после отбоя. – Не знаю, – пожимает плечами Уэнсдей, садясь рядом с ним. – Пагсли их так однажды обозвал, и пристало. Она стаскивает с ног туфли, потом высокие плотные гольфы — от одного вида белых девичьих лодыжек у Ксавье перехватывает дыхание, и приходится изо всех сил закусить изнутри щёку, чтобы заставить себя отвернуться. Уэнсдей, не поднимаясь, подтягивается к краю мостков, отчего её плотное чёрное платье собирается складками вокруг бёдер, и опускает ступни в озеро. Ксавье знает, что вода осенью в озере ледяная — сам буквально на прошлой неделе окунулся во время тренировки по гребле. Но Уэнсдей болтает ногами по воде, будто сидит в тёплой ванной комнате. Ксавье внимательно наблюдает за ней снизу вверх. Строгое чёрное платье с белым воротничком, две извечные косички, прищуренный взгляд из-под нахмуренных бровей под длинной чёрной чёлкой. Тонкая шерсть обтягивает фигурку — изящную талию, худые плечи, маленькую, только появившуюся грудь… Он поспешно отворачивается опять. – Я удивлён, что Пагсли их всех ещё не перебил, – говорит он, только потому, что надо что-то сказать. – О, не волнуйся! – Уэнсдей резко поворачивается к нему, взмахивая косичками. – Как только начнётся сезон охоты, отец с Пагсли здесь ни одной утки не оставят. Ксавье это знает. Когда он в начале месяца был на семейном обеде в их доме, Гомес Аддамс лично пригласил его составить им компанию на осенней охоте. Ксавье обещал подумать и до сих пор не дал ответа. – Неужели ты не будешь охотиться? – усмехается он. Уэнсдей разворачивается, подтянув под себя ноги и усевшись на пятки. В наступающих сумерках кожа её коленок практически светится, и Ксавье, как завороженный, скользит взглядом туда, где задранная юбка прикрывает белоснежные бёдра. – Глупо охотиться на того, кто не знает, что на него ведётся охота, – поджимает губы Уэнсдей, и её голос заставляет поднять взгляд на её лицо. – Где же в этом спортивный интерес? Господи, Уэнс, зачем ты это сделала? Ксавье как во сне смотрит, как белоснежные зубы выпускают нижнюю губу — та, получив дополнительный приток крови, вспухает ещё больше, хотя казалось бы… Он протягивает руку и касается её колена. Уэнсдей, уже открывшая рот, чтобы что-то сказать, неслышно ойкает от неожиданности. Ксавье ловит её взгляд — она смотрит на него с удивлением, смешанным с ожиданием, что же он сделает дальше, и к этому примешивается толика непривычного для неё волнения. Он медленно проводит пальцами вверх, к чёрной шерсти юбки, ни на миг не отводя взгляда от угольных глаз над ним. Нежная кожа покрывается едва заметными мурашками. Уэнсдей едва ли осознанно сжимает коленки ещё крепче и закусывает изнутри нижнюю губу. Спортивный интерес может отправляться в пропасть. Он проиграл оглушительно, с треском, ещё тогда, когда увидел её на прошлой Рождественской ярмарке. Она пришла туда с братом и родителями, и на фоне снежного сказочного великолепия и яркой праздничной иллюминации её семья смотрелась пятном раскрошенного угля на акварельной пасторали. Он резко садится, цепляет свободной рукой одну из её кос и тянет на себя. Уэнсдей послушно подаётся вперёд, замирая в каком-то дюйме от его лица, и продолжает так же ожидающе-взволнованно смотреть ему в глаза. Сложно сказать, кто потянулся вперёд первым. Ксавье хочется думать, что он. Но все мысли улетают вслед за утками, когда их губы соприкасаются — нежно, неуверенно. Её губы — мягкие, сладкие, со вкусом недавно съеденной груши, и Ксавье короткое мгновение упивается их вкусом, прежде чем медленно отстраниться. Девочка шумно втягивает воздух носом, не отводя взгляд, и ошарашенно моргает два раза. Но не шевелится, продолжая прожигать его знакомым тяжёлым взглядом тёмных глаз. В паху начинает ныть — чертовски знакомое ощущение, когда он думает о Уэнсдей. Летом на каникулах, проведённых сначала в Луизиане у бабушки с дедушкой, потом в Вашингтоне с отцом, он боролся с ним, ложась в своей кровати на живот и со всей силы зажмуриваясь — и старался думать о чём угодно, кроме Уэнсдей. Помогало не всегда. Но он быстро нашёл способ, что помогал. Потом чувствовал себя последним кретином, не рискуя посмотреть на бабушку с дедушкой; в Вашингтоне смотреть на отца было проще, тот обычно прятался за утренней газетой на завтраке и не обращал внимания на осовелый вид сына. Ксавье уже хочет сам шарахнуться назад, смутившись собственных мыслей — но тут Уэнсдей наносит удар. Мягко положив руку ему на шею, она медленно привлекает его к себе и опять целует — на этот раз уже уверенно, голодно, без толики скромности и робости. И он ей отвечает, сразу широко раскрывая рот и проводя языком по её губам, заставляя открыться навстречу. Уэнсдей охает от неожиданности, и это даёт ему возможность просунуть язык ей между зубов. Он уже готов к тому, что она сейчас оттолкнёт его, уложит на лопатки, приставит нож к горлу — чёрт знает этих чокнутых Аддамсов… Но Уэнсдей скользит холодной ладошкой по его шее, под ухом, и наконец замирает на затылке. Ксавье обнимает её за плечи, притягивая к себе, и она послушно выгибается ему навстречу, прижимаясь грудью к его школьному пиджаку. Внизу живота начинает свербить. Он убирает пальцы с девичьего колена, перехватывает её руку и кладёт себе ниже пояса. От прикосновения её маленькой ладошки в его возбуждению прошибает обоих. Уэнсдей резко дёргается, как будто хочет отшатнуться, но он крепко прижимает её к себе одной рукой, второй надавливая на её ладонь внизу, и спустя миг она понимает, что ему нужно, сама перебирает пальцами и… И Ксавье Торп резко садится в кровати в своей пустой квартире в Нью-Йорке, с силой вцепляясь в волосы и стараясь не заорать во весь голос. Да твою ж мааааать! Он минуту сидит посреди темноты спальни, пытаясь выровнять дыхание. Потом, поняв, что не получится, тянется к сигаретам на тумбочке. Дым проникает в лёгкие, даря секундное успокоение — но вслед за этим приходит ощущение знакомого напряжения под поясом пижамных штанов. Ксавье откидывается на подушки, опять поднося сигарету к губам. Вторая рука неосознанно скользит вниз — по ткани свежей майки, под завязки штанов — и смыкается вокруг вставшего члена. Чёрт бы тебя побрал, Уэнсдей Аддамс! Или Галпин! Чёрт знает, какая там у тебя сейчас фамилия! Он с силой проводит рукой по налитому кровью органу, вытаскивая в памяти родной образ — две косички, чёлка почти до глаз, хмурый взгляд, приоткрытые пухлые губы. Как неуверенно она касалась его в первый раз, не то брезгуя, не то боясь причинить боль. Да что они тогда, два глупых ребёнка, знали о боли?! Он продолжает двигать рукой, теряясь в воспоминании этого ощущения — её пальцев и губ вокруг себя, её тёмного взгляда, её шёпота и стонов… С силой надавливает на головку — и тут же подносит сигарету к губам, лишь бы заглушить рвущийся стон. Какая испуганная, но решительная, она была тогда, какая уверенная в своей силе над ним… Десять лет — и эта её власть над ним никуда не делась, как бы он ни пытался убедить себя в обратном. Он с силой выворачивает руку, уже не сдерживаясь. Всё тело сковывает и отпускает одновременно. Плечо начинает ныть от беспорядочного движения. Сбежать. Как можно дальше. Лишь бы не… Он уже не контролирует себя. Рука движется вверх-вниз, и ему хочется кричать — не то от отчаяния, не то от наслаждения. И при любом варианте причиной будет взгляд тёмных глаз исподлобья. – Уэнс… Хриплый шёпот разрывает тишину спальни, и он кончает прямо на пижамные штаны. Опять чувствуя себя последним кретином, как тогда, в шестнадцать лет, в луизинском особняке у бабушки с дедушкой на каникулах. Но ему уже не шестнадцать, и он уже не в Луизиане, и даже не в Бостоне, и Уэнсдей Аддамс уже не девочка из поместья по соседству с его школой. И это, блять, только всё усложняет. Он со отчаянным стоном поворачивается на бок, прижимает руку к лицу — и тут же в омерзении её отбрасывает, чувствуя прохладную липкость своего же излития. От сигареты уже ничего не осталось, и он сминает остатки в пепельнице. – Я сведу тебя с ума, – с невидимой улыбкой сказала Уэнсдей Аддамс в двадцать восьмом году. И, сука, как же она была права!