Параллели

Октябрь 2022 Естественно, их путешествие не ограничивается «романтической поездкой» — и Энид понимает это, когда видит, что билеты у них не в Женеву, откуда ближе всего до Монтрё, но в Цюрих, где у «Горгона Инвестментс» есть собственные бизнес-интересы. Аякс, по дороге из её квартиры в Бруклине в пентхаус Петрополусов на Парк-авеню, со смущением признаётся, что да, он действительно сначала взял билеты в Женеву, но отец, узнав, что они собираются в Швейцарию, нагрузил его работой, и ему придётся несколько дней потратить на деловые встречи, но потом они переедут на Женевское озеро и вплотную займутся её расследованием… Энид не против. Она никогда не была в Швейцарии, и с удовольствием прогуляется по старинному европейскому городу, покатается на кораблике по озеру, может быть, съездит на знаменитый Райхенбахский водопад. В конце концов, что такое пара дней в сравнении с разгадкой почти столетней тайны? В Швейцарии они заселяются в дорогущий отель на берегу Цюрихского озера — Синклер поражается, насколько современный интерьер номера в стиле лофт контрастирует с классическим барочным фасадом отеля — и разбегаются по своим делам. Ну как — делам. Аякс заказывает машину с водителем от отеля и уезжает в банк, а Энид, отказавшись от предложения точно так же взять автомобиль, гуляет по берегу озера, покупает проездной на сутки и катается в цюрихских трамваях, рассматривая город из окна и с наслаждением слушая незнакомый язык случайных попутчиков. Немецкий звучит резко, кусаюче, шипяще — и она искренне не понимает, почему Аякс считает этот язык одним из красивейших языков мира. На её взгляд, переливчатый французский гораздо изящнее. На вокзале натыкается на бесплатный концерт классической музыки — и зависает там на несколько часов. Пока музыканты настраивают инструменты, она заходит в какой-то сетевой ресторанчик рыбы и морепродуктов и быстро обедает, потом находит почту, отправляет несколько открыток в Америку — Бьянке, Джеффу и Майклу, родителям с близнецами, Юджину, и на свой адрес в Бруклине. Интересно, что придёт первым? Открытка, или она сама доберётся до Бруклина? Да кого она обманывает… По дороге из Бостона они с Аяксом заехали в её квартиру и перевезли на Парк-авеню большую часть её вещей — видимо, в Бруклине она теперь появится нескоро. А по окончании арендного периода в следующем году так и вовсе можно будет прервать договор. Не забыть бы только уведомить за два месяца… Когда она возвращается на вокзал, концерт уже в самом разгаре. Энид записывает видео, закидывает его в социальную сеть, гораздо более длинный отрывок скидывает Аяксу и Бьянке — и только потом вспоминает, что между Цюрихом и Лос-Анджелесом почти двенадцать часов разницы. Ну и ладно. Посмотрит, когда проснётся. А если Барклай не выключает звук на телефоне — сама виновата. Могла бы привыкнуть за время поездок Энид в Японию, что она может присылать видео в совершенно неадекватное по Штатам время. «Нас завтра внезапно пригласили на день рождения директора банка,» — приходит сообщение от Аякса. — «Ты, случайно, не брала с собой вечернее платье?» Конечно, не брала! Она вообще не планировала, что они застрянут в Цюрихе на столько дней! «Радость моя, ты поганец!» — печатает она ответ. — «Что-нибудь придумаю» И остаток дня проводит в бутиках Банхофштрассе за любимым делом по подбору нового наряда. Хотя, конечно, скромные математические расчёты по переводу швейцарских франков в доллары США вгоняют в уныние. Бутики Пятой авеню и то дешевле. И во время примерки очередного розового — её любимый цвет, как-никак — платья Энид вдруг озаряет. Приём по случаю дня рождения партнёра Петрополусов — это не рядовое светское мероприятие, каким был поход в оперу. В оперу Аякс мог пригласить какую угодно подружку — но на вечер в честь своего коллеги в другой стране он явно не придёт абы с кем… Энид решительно впихивает розовое платье в руки консультантки и принимается дальше изучать вешалки — теперь уже подыскивая что-то в синем или голубом цвете, который обычно носит Аякс. Искомый наряд находится в третьем бутике — коктейльное платье тёмно-синего оттенка, с ассиметричной юбкой ниже колен, с жемчужной вышивкой на высоком декольте, и, удивительно, даже не такой безумной суммы, на какую она рассчитывала. В этом же магазине Энид покупает широкий браслет из искусственного жемчуга, а потом, найдя недорогой сетевой обувной, белые лодочки на высоком устойчивом каблуке — кто бы мог подумать, что ей понадобится вечерняя обувь в рабочей поездке на другой край света… Надо будет как-нибудь отомстить Аяксу. Допустим, утащить его в хайкинг на ближайшую гору… Но всё возмущение рассыпается под восхищённым взглядом Петрополуса, когда она демонстрирует ему платье вечером в отеле. Естественно, платье очень быстро оказывается на полу, и она не вспоминает о нём до следующего утра, когда Аякс уматывает на очередную встречу. На поездку в Райхенбах нет времени, и Энид берёт билет на кораблик по озеру. Пьёт отличный кофе на борту, снимает видео для соцсетей, закидывает фотографиями братьев и Бьянку и думает, что в какой-то момент вытащила счастливый билет, познакомившись с самым потрясающим парнем в мире. Спасибо тебе, Ксавье Торп. И тут её прошибает: она настолько увлеклась прогулками по Цюриху и своими отношениями с Аяксом, что совершенно забыла, зачем они вообще прилетели в Швейцарию… А от Цюриха до Парижа всего ничего… Ладно уж, сегодняшний вечер она переживёт, выступая красивой спутницей Аякса Петрополуса на приёме в честь его партнёра — но завтра она покажет, зачем она на самом деле примчалась в Европу! Она возвращается в отель и, пока мастер в отельном салоне делает ей укладку, бронирует на завтрашнее утро билет в Париж. Много времени ей не надо, от Цюриха до Парижа лететь всего час — да она дольше будет добираться от Шарль-де-Голль до центра французской столицы! Аякс, как ни странно, совершенно не возмущён её спонтанным решением смотаться на день в соседнюю страну, замечая, что в этом и состоит огромное преимущество Старого света — всё рядом, всё настолько компактное, что за один день можно побывать сразу в нескольких странах. Потом, правда, хмурится, уточняет, взяла ли она обратный билет — взяла, на вечерний рейс — и предлагает подключить его кредитку к её «уберу», чтобы она могла в любой момент вызвать такси. Энид гордо отказывается. Поездка в Париж — это только её дело, и Аякс не обязан оплачивать её писательские хотелки, она и так позволила ему купить билеты в первый класс на самолёт и забронировать номер, наверное, в самом дорогом отеле Швейцарии! На следующее утро она просыпается ни свет ни заря, целует страдающего после вчерашнего приёма Аякса, быстро завтракает и на машине от отеля уматывает в аэропорт. Зарегистрировалась она ещё вчера, багажа у неё нет — так что сразу проходит на посадку, и через полтора часа приземляется в Шарль-де-Голль. Время ещё совсем ранее, так что можно устроить себе второй завтрак из французских круассонов и кофе — но даже в Париже кофе совсем не то, что пьют Петрополусы. В десять часов открывается Токийский дворец, и Энид одна из первых проходит в залы. Минует всё якобы современное якобы искусство — и тормозит в зале с картинами Ксавье Торпа. И теперь, глядя на его мрачные, тёмные полотна, краем уха слушая, что рассказывает экскурсовод группе рядом с ней, не может отделаться от мысли: Ксавье Торп — не просто загадочный художник, сгинувший в далёком тысяча девятьсот тридцать восьмом году. Не вундеркинд, в двадцать один написавший легендарных «Падальщиков» — «эта картина хранится в Нью-Йоркском музее современного искусства, но, несмотря на это, она считается одной из важнейших картин французской школы, а Ксавье Торп всё же учился в Париже и окончательно сформировался во Франции…» — не гений, чей талант был оценен ещё при жизни… Ксавье Торп — убийца, безжалостно вырезавший семью и друзей своей возлюбленной, и скрывшийся с нею в предвоенной Европе… Интересно, что ответит экскурсовод Токийского дворца, если Энид задаст вопрос об участии Ксавье Торпа в убийстве Донована и Тайлера Галпинов? Она фотографирует все без исключения картины Торпа в музее, пересылает самые впечатляющие Аяксу, парочку Бьянке; в музейном магазине покупает альбом с фотографиями его работ и… …и, по выходу из музея, приходит к решению, что не напишет книгу. Потому что Ксавье Торп — это имя. Это один из самых прославленных художников Америки, это великая тайна его исчезновения, это легенда, получившая собственную жизнь. И Энид не имеет права уничтожать её. Она выходит из музея, садится на ступеньки перед фонтаном и невидяще смотрит на верхушку знаменитой Эйфелевой башни на противоположном берегу Сены. К кассам под ней наверняка тянется толпа туристов, и Синклер на миг задаётся вопросом, сколько ещё страшных тайн великих создателей прошлого скрыто под пластом истории. Ксавье Торп был гением. Ксавье Торп был убийцей. Ксавье Торп был любовником Уэнсдей Аддамс. И, судя по всему, Ксавье Торп и Уэнсдей Аддамс были родителями этой таинственной Элизы Рауш-Деверо, что жила в Монтрё и возглавляла художественную школу, основанную — её отцом? Энид смотрит на часы на запястье — половина второго, есть время пообедать, а потом стоит отправиться в аэропорт, может, получится поменять билет на рейс пораньше, ей надо поговорить с Аяксом, она не будет писать книгу, разве что художественное произведение, вдохновлённое страшными, прекрасными в своём жутком романтизме реальными событиями, но так, чтобы никто не догадался, что речь идёт о Ксавье Торпе и Уэнсдей Аддамс… Некоторым тайнам лучше затеряться в истории. Она открывает сайт авиакомпании, проверяет расписание — но рейс на Цюрих отправляется всего через два часа, вряд ли она она него успеет, так что придётся провести время в Париже до вечера. Пообедает, прогуляется по Елисейским полям, дойдёт до Оперы Гарнье — может, там дают что-нибудь интересное в ближайшие дни, купит билеты, смотаются с Аяксом на один вечер в Париж в оперу, у неё уже и платье подходящее есть, а потом покажет своему жениху экспозицию Ксавье Торпа в Токийском дворце… Энид закрывает браузер на телефоне, открывает список контактов, находит нужный и на миг задерживает палец над экраном. Они с Аяксом хотели позвонить вместе, когда он, наконец, освободится от своих бесконечных бизнес-встреч. Но это её расследование, её книга, Аякс и так сделал уже слишком многое: предоставил свой архив, вывел на Уэнсдей Аддамс, добыл завещание Винсента Торпа, познакомил с Перри Аддамсом, именно его помощница нашла эту швейцарскую художественную школу… И Энид решительно нажимает на зелёную трубку вызова. – Collège Indépendant des Arts. Bonjour, – отвечают после третьего гудка. – Bonjour, – автоматически здоровается Энид. – Вы говорите по-английски? В Цюрихе, по крайней мере, по-английски говорил даже служащий туалета на вокзале. – Да, мэм, добрый день. Чем я могу вам помочь? Энид делает глубокий вдох. – Меня зовут Энид Синклер, – представляется она. – «Нью-Йорк Таймс». Могу ли я переговорить с мадам Элизой Деверо? – И выкладывает свой единственный козырь: – Я представляю мистера Аякса Петрополуса, «Горгона Инвестментс». В Цюрих она возвращается ближе к полуночи — хвалёная швейцарская пунктуальность даёт осечку, вылет рейса безбожно задерживается почти на час, а Энид на ногах почти с шести утра, и при выходе из аэропорта едва не падает от усталости, несмотря на стакан кофе, купленный в единственной работающей кофейне в аэропорту. Ночью в конце октября в Цюрихе холодно и промозгло, асфальт блестит росой в свете редких фонарей, изо рта вырывается пар, и даже Синклер зябнет. Застёгивает куртку, подтыкает вокруг шеи снуд и быстро юркает в одно из поджидающих пассажиров такси. По пути вспоминает, что за поисками кофе забыла написать Аяксу, что приземлилась, и быстро отправляет ему сообщение. Одинокая галочка доставки никак не хочет меняться на двойную галочку прочтения, и Энид решает, что Петрополус, наверное, уже уснул. Сама же утром просила не ждать её допоздна, понимая, что в любом случае не приехала бы раньше одиннадцати. В номере отеля действительно темно и тихо, только неярко горит торшер в углу гостиной зоны. Энид стягивает кроссовки, даже не расшнуровав их, бросает на пуфик свои сумки и снуд, сверху куртку — утром всё разгребёт — и проходит в спальню. Аякс действительно уснул, хотя явно намеревался её дождаться — рядом с ним на одеяле валяется раскрытая папка с какими-то рабочими документами и карандаш с логотипом отеля, прикроватная лампа отбрасывает тусклый оранжевый свет на его плечи. Отрубился Петрополус, видимо, уже достаточно давно, потому что успел перевернуться на живот и очень смешно обнять подушку. Но смеяться не хочется. Его спокойный, умиротворённый вид вызывает такой прилив щемящей нежности, что Энид думает, что не будет она ждать до Рождества, даст ответ прямо сразу по возвращении в Америку, и даже согласится, если он предложит ей тут же рвануть в Вегас. Она убирает бумаги с карандашом на тумбочку, присаживается на краешек кровати и осторожно, стараясь не разбудить, отводит с его лба пряди волос, любуясь чертами лица. Но, конечно, какими бы лёгкими ни были её прикосновения, он просыпается. – Привет, – тихо говорит она. – Привет. – Аякс вслепую обвивает руками её талию и тычется носом в кашемировый рукав её свитера. – Как Париж? – Как обычно, – фыркает Энид, целуя его в макушку. – Постоянные пробки, куча туристов, запах шампуня и паршивый кофе за совершенно конский ценник. Аякс усмехается, потом наконец поднимает голову и приникает к её губам долгим, сладостным поцелуем, нежным настолько, что начинает кружиться голова, а в груди расползается тепло, согревая её всю, вплоть до озябших пальцев рук. – Устала? – До чёртиков. Сейчас по-быстрому схожу в душ и к тебе под бок. Мужчина улыбается и вновь её целует — всё с той же сводящей с ума нежностью, но теперь к этому примешивается голод и нетерпение. Энид послушно открывает рот, впуская его язык, и с такой же страстью отвечает сама — очерчивает языком его нижнюю губу, мягко прикусывает, чуть оттягивая. Запускает пальцы в растрёпанные со сна тёмные волосы, чуть царапает ногтями кожу головы. Аякс переносит руки на её лопатки и откидывается назад на подушки, утягивая её за собой. Энид послушно падает сверху, ни на мгновение не отвлекаясь от его сладких губ с едва уловимым вкусом мятной зубной пасты. – Да я даже раздеться не успела, – находит в себе силы сказать, когда его рот перемещается на её челюсть и влажными поцелуями опускается ниже, под подбородок и на шею. – Я сам тебя раздену, – улыбается в ворот её свитера. Одной рукой цепляет кромку одежды на её пояснице и тянет наверх, другой за плечо приподнимает девушку. Энид вскидывает руки, выпутываясь из свитера, потом опять припадает к его губам и одновременно нащупывает пряжку ремня. Пожалуй, не так уж она и устала. Приходится слезть с постели, чтобы стянуть с себя джинсы. Оставляет их на полу, рядом с уже валяющимся там свитером, и бодро забирается на бёдра Аяксу, сжимая его коленями. – Кто-то, по-моему, сам забыл раздеться, – усмехается она, проводя руками по белой футболке с логотипом SOAD. – Какая ты… – шепчет Аякс, садясь на кровати и сминая её в объятиях. – Какая? – игриво улыбается, цепляясь за его шею и отклоняясь назад. – Потрясающая, – отвечает он, скользя губами по её ключице. – Удивительная, – целует в ложбинку внизу шеи. – Сладкая, – опускается ниже, к скрытой скромным атласном лифчиком груди. – Самая-самая любимая… Нащупывает пальцами застёжку бюстгальтера на её спине, пару мгновений теребит ткань, потом расцепляет крючки и, потянув за лямки, спускает ненужный элемент белья по её рукам. Белоснежный атлас отправляется к джинсам и свитеру на пол. Губы Аякса скользят ниже, и на миг он замирает между её грудей, словно не может решить, к какой податься. Энид пользуется его замешательством, чтобы поднять руки, вцепиться в его скулы и заставить поднять лицо. – Какой ты… – шепчет она, глядя в его и без того тёмные глаза, но сейчас, в едва освещённой спальне, затуманенные поднимающимся желанием, они кажутся бездонными чёрными провалами, в которые она готова бросаться раз за разом. – Какой? – хитро блестят его глаза. И в который раз рядом с ним она, журналистка и писательница, напрочь забывает весь богатый лексикон английского языка. – Я так сильно люблю тебя, – только и может прошептать в его губы. – И как я люблю тебя… – отвечает Аякс. Мгновение всматривается в её лицо снизу вверх, едва заметно кивает, словно что-то решил — а затем резко переворачивается, укладывая взвизгнувшую от неожиданности Синклер спиной на мягкий матрац. – Аяаааакс! – заходится хохотом она, когда он легко пробегается пальцами вдоль её боков, щекоткой вызывая неконтролируемый рой мурашек по всему телу. Или, может быть, виной им вовсе и не щекотка… Совсем не щекотка, - понимает Энид, пока Аякс стаскивает с себя футболку и на коленях отползает назад, замирая у неё между ног. – Что… – не понимает она. Но он кладёт руку ей на живот, удерживая на месте. – Не дёргайся, – предупреждает он. Энид согласно подбирает ноги, когда он, наконец, стягивает с неё уже абсолютно мокрые трусики. Не глядя, отбрасывает их куда-то себе за спину, и кладёт ладони ей на колени, раскрывая её перед собой. Синклер с трудом отрывает голову от подушки, ловит его затуманенный взгляд — и внутри всё сжимается от предвкушения, и усталость от насыщенного дня испаряется, и вообще весь мир перестаёт существовать, кроме этого удивительного мужчины между её ног… А потом она вообще забывает, что это такое — думать, смотреть, слышать. Остаются лишь чувства — и её прошибает высоковольтным разрядом, когда Аякс опускает голову и касается губами изнывающего клитора. Господиииии!!! Её вышибает куда-то за пределы физического мира, где нет ничего, кроме скручивающих ощущений, и она отдаётся им на откуп, уже не понимая, что делает, не контролируя своё тело и не соображая, кто она. Энид выгибается на кровати, жадно глотая воздух широко раскрытым ртом, потому что лёгкие тоже забывают, как дышать, а сердце забывает, как перегонять кровь, и… La petite morte, — придумали пошлое название французы. А она ещё даже не умерла… Аякс продолжает ласкать её языком, не сводя взгляда с её лица, и она то и дело в помутнении ловит его глаза. В них — похоть вперемешку с обожанием, бесконечная любовь и пугающее собственничество, и… Божееее! Она — его, как он — её. Мужчина опускается ниже, проникая языком внутрь, и Энид уже не задыхается, не кричит — она бесстыдно хнычет, то и дело подаваясь бёдрами вверх, лишь бы получить и почувствовать как можно больше. Запускает руки в его волосы и с силой сжимает пряди в кулаках, прижимая его к себе ещё плотнее. Слышит короткий мужской стон — и натурально воет. Хорошо, что в пафосном цюрихском отеле отличная звукоизоляция. Иначе она бы своим оргазмом перебудила весь этаж. – Ого, я от тебя такого никогда не слышал, – усмехается Аякс, отжимаясь на руках от матраца. Его лицо блестит от её влаги, и он вытирает рот углом валяющегося рядом одеяла. Энид вся подбирается, хватает его за шею, притягивает к себе и жадно целует, с извращённым наслаждением чувствуя на его языке свой собственный вкус — терпкий, чуть кисловатый, отдающий мускусом и сахаром. – Ещё… – хнычет она. – Кто я такой, чтобы отказывать, – кровожадно усмехается Петрополус. Он легко распрямляется, и они в четыре руки стаскивают его боксёры вниз по ногам. Аякс неловко переступает на коленях, окончательно избавляясь от белья, ногами отпихивает куда-то в сторону дорогой шёлк и послушно следует за её губами, когда Энид в поцелуе откидывается назад на подушки. И, так и не разрывая поцелуй, медленно входит. Замирает, погрузившись почти полностью, чуть подаётся назад — и сразу же быстро обратно, до основания, ударяясь лобковыми костями о её пах. Оооооох…..! Это слишком хорошо, слишком по-неземному, слишком невозможно, слишком… Просто — слишком. И полчаса назад она валилась с ног от усталости, мечтая только о том, чтобы сходить в душ и залезть под одеяло в его объятия? – Ещё… – умоляет она. – Ещё, сильнее… Аякс подхватывает её под ягодицы, толкая на себя. Заставляет сцепить лодыжки у него за спиной, опирается рукой в изголовье кровати и склоняется к её груди. В его касаниях уже нет прежней нежности и ласки — он с силой всасывает её сосок, сжимает на нём зубы, пока его свободная рука до боли комкает её вторую грудь. Энид вонзает острые ноги в его спину — мужчина коротко дёргается с гортанным звуком, но ни на миг не прекращает своих жёстких ритмичных движений. И вместе со второй волной оргазма на неё накатывает понимание странной простой истины: она пойдёт на всё ради него. Что бы с ними ни произошло дальше, она будет держаться за него звериной хваткой, и уничтожит любого, кто посмеет попробовать разлучить их. Она слишком его любит, чтобы даже пытаться представить свою жизнь без него. Она и так уже практически и не помнит свою жизнь до того, как пришла в пафосный офис на пятьдесят четвёртом этаже «Эмпайр Стейт Билдинг». – Ты мой, – заплетающимся языком произносит она, хватая его за подбородок и заставляя посмотреть в её лицо. – Ты мой, слышишь… Конечно, слышит. Аякс обхватывает ладонью её голову и целует — жарко, голодно, зубами. – Ты моя, – шипит он. – Моя, только моя… И замирает в особо глубоком толчке. Энид чувствует, как его разрывает внутри неё, как внутренние мышцы обжигает горячим наслаждением, как пульсирует его член — и её прошибает собственным оргазмом, размазывает только что произнесённой — клятвой? угрозой? истиной? Его, конечно, только его… И её тоже сносит к чертям, и она в очередной раз заходится протяжным воем, что тонет в бесконечно сладком поцелуе, и обмякает на кровати, придавленная тяжестью мужского тела. Короткое мгновение они пытаются отдышаться, потом Аякс сползает вниз и, обняв её за талию, удобно устраивает голову на её животе. – Если бы я знал, что ты усталая так кончаешь, я бы вообще тебе спать не давал, – самодовольно замечает он. Энид лениво перебирает руками его волосы. Усталость накатывает с новой силой, и она с ужасом думает, что так и не сходила в душ, и надо хотя бы почистить зубы, и вообще время уже второй час ночи… – Нам надо в душ, – бубнит она, перебарывая накатывающую дрёму. – Да, пойдём. Аякс на удивление легко поднимается, помогает ей встать, придерживая за плечо. Энид подхватывает с пола его футболку SOAD и, путаясь ногами, шлёпает в огромную ванную комнату. Пока она чистит зубы, накинув на плечи пушистый отельный халат, Аякс скрывается в душевой кабинке. Выходит через пару минут, быстро целует Энид в макушку и, укутавшись в такой же халат, возвращается в спальню. Энид с наслаждением встаёт под горячие струи воды, мгновение теребит волосы — но на то, чтобы их сушить, сейчас сил уже нет, так что помоет голову утром. Насухо вытирается, одевается в футболку Аякса и тоже возвращается в спальню. Достаёт из шкафа свежий комплект белья, натягивает трусики и, бросив халат на танкетку в изножии кровати, забирается под одеяло, обнимая мужчину за пояс и просовывая колено между его ног. – Я не буду писать книгу, – тихо признаётся она, устраивая голову ему на грудь. – Не про Ксавье Торпа. Может быть, напишу детективный роман о любви, допустим, скульптора или композитора и молодой кинозвезды. Но не буду рассказывать миру о том, кем был на самом деле Ксавье Торп. Он бы этого не хотел. Пальцы Аякса мягко перебирают её волосы. – С чего такое решение? – Я сегодня разговаривала с Элизой Деверо. – Уже? – Петрополус отстраняет её от себя и, нахмурившись, вглядывается в её лицо. – Мы же хотели позвонить ей завтра. – Я не утерпела, прости. – Поджимает губы. – Она согласна встретиться с нами в субботу. – Вот так просто? – Сначала она вообще не поняла, о чём я спрашиваю и чего я хочу, – принимается рассказывать писательница. - Знаешь, после чего согласилась? – Она запрокидывает голову и ловит взгляд любимых чёрных глаз. – После того, как услышала твоё имя. Так что, думаю, она знает, кто такой Аякс Петрополус. И вряд ли это ты. – В Монтрё? – Нет, в деревне в горах, она продиктовала мне адрес. Я, конечно, неправильно записала, потом пришлось искать по картам. – Энид устало хихикает. – У неё там поместье, так что она нас ждёт. Она, кстати, шикарно говорит по-английски, почти без акцента. – Господи, это Швейцария, – усмехается Аякс. – Тут последний бомж шпарит по-английски так, как не каждый американский профессор умеет. – Я уж заметила, – бубнит Энид, с трудом удерживая глаза открытыми. – Ты завтра опять на работу? – Нет, завтра встреч нет, хотел провести день с тобой. – Он опять целует её волосы. – Может, съездим в горы, раз уж у нас есть время до субботы? Или сходим куда-нибудь? Или поедем в Лозанну, оттуда до Монтрё совсем ничего… – Я хотела посмотреть Райхенбахский водопад, – вспоминает Синклер, закрывая глаза под накатывающей дрёмой. – Может, съездим? – Давай, – соглашается Петрополус. – А вечером можно переехать на Женевское озеро. Я закажу отель утром. – Хорошо, – отвечает девушка, уже с трудом улавливая, о чём говорит мужчина. – Всё утром… И проваливается в сон. Следующим утром они лениво собирают вещи, выписываются из отеля и, оставив багаж на ресепшене, отправляются в Райхенбах на кораблике. Энид ждёт, что Аякс по традиции арендует автомобиль, но он предлагает покататься на швейцарских поездах, и вечером, вернувшись с поездки на водопад, они устраиваются в первом классе обычного междугороднего экспресса и отправляются в Монтрё. Берут с собой в поезд кофе и сэндвичи, Энид ещё покупает у проводника две бутылки воды и, вставив наушники в уши, разглядывает идиллические предгорные пейзажи Швейцарии за окном. Потом, когда совсем темнеет, открывает на телефоне скачанные ещё до поездки «Тайны «Невермора» Уэнсдей Аддамс и погружается в чтение. Аякс напротив тоже слушает музыку, то и дело отвлекаясь на дела — в Америке самый разгар рабочего дня, и его постоянно дёргают письмами, сообщениями и звонками, несмотря на то, что он вроде как взял отпуск. Впервые за два года, как он с неудовольствием замечает, принимая очередной звонок. Энид только поправляет завернувшийся капюшон его толстовки, мимолётно целует и опять сосредотачивается на произведении Уэнсдей Аддамс. Книга идёт… со скрипом. Несмотря на захватывающий сюжет об убийствах в старинном поместье, язык написания настолько тяжёлый и сухой, что приходится продираться сквозь ненужную терминологию. Автор явно была больше сосредоточена на точном описании процесса вскрытия трупа, чем на переживаниях главной героини — а Энид, как стороннему наблюдателю, было бы гораздо интереснее читать, что думала и чувствовала эта самая Вайпер де ла Муэрте при виде тела своего дяди, чем на подробном описании расположения внутренних органов. Слава богу, книга небольшая. Двести страниц — и выясняется, что убийцей был оборотень, которого Вайпер рассматривала в качестве своего потенциального возлюбленного…. Господи, да как можно рассматривать кого-то в качестве потенциального возлюбленного? Разве можно вообще рассматривать романтические отношения с рациональной точки зрения? – Фигня какая-то, – выносит вердикт она, закрывая приложение и проверяя процент зарядки телефона. – Любопытный детективный сюжет, но очень тяжёлый язык, и главную героиню постоянно хочется стукнуть, потому что она старается всем доказать, что она лучше других. Даже остальные персонажи, по-моему, введены только для того, чтобы она их унижала, показывая своё превосходство. – Всё плохо? – усмехается Аякс, делая глоток воды. – Скажем так: начали за здравие, кончили «да заканчивайте уже быстрее», – фыркает Энид. – Неплохая детективная интрига, но при этом есть какое-то ощущение вторичности. Гибрид Агаты Кристи и Роберта Стивенсона. Но зачем такое читать, если есть Агата Кристи и Роберт Стивенсон? – Ну, явно не Керуак, хотя я и Керуака не особо понимаю, – усмехается Аякс и бросает взгляд на так и зажатый в руке телефон. – Будем в Лозанне через пятнадцать минут, кстати. – Ну наконец-то, а то у меня уже задница начинает подзатекать, – смеётся Энид. – На машине бы ещё больше времени потратили, – замечает Петрополус и встаёт со своего сидения. – Сейчас вернусь. Он быстро чмокает её в лоб и уходит в сторону туалетов. Энид снимает с крючка куртку, запихивает телефон в карман и собирает весь их мусор в один пакет, чтобы выкинуть на платформе. У них всего пять минут на пересадку на региональную электричку до Монтрё, и пора уже собираться на выход. В Монтрё вечером ещё холоднее, чем в Цюрихе — сказывается близость гор и озера, поэтому гулять по городу не хочется, и они ужинают в ресторане при отеле, а потом коротают время в номере за бутылкой местного вина и просмотром классического нуара с Ритой Хейуорт. Аякс до сих пор так и отвлекается на рабочую переписку, а Энид, устроившись под боком возлюбленного, чиркает в блокнот вопросы, которые завтра планирует задать вероятной дочери Ксавье Торпа. До финала она не досиживает — её срубает на сцене в китайском театре, и ей уже даже всё равно, с кем останется блистательная главная героиня, и останется ли она в живых вообще, и Энид смиренно закрывает глаза, лёжа головой на коленях Аякса. А утром просыпается в огромной мягкой кровати, укрытая одеялом и завёрнутая в тёплые объятия Петрополуса. Кажется, на улице идёт дождь. Энид долго лежит в постели, не шевелясь, слушая едва уловимое дыхание мужчины за спиной. Внутри всё сжимается в противный холодный узел: сегодня суббота, сегодня они встречаются с Элизой Деверо, сегодня они наконец-то узнают тайну Ксавье Торпа… Ей хочется вскочить с кровати, растолкать Аякса и прямо сейчас рвануть в ту самую деревню со странным французским названием, которое она и записала-то с ошибкой, и пытать расспросами почтенную пианистку, пока та не подтвердит все их самые пугающие теории… И вместе с тем — хочется не вылезать из кровати в номере отеля в Монтрё, хочется заказать завтрак в номер, и досмотреть вчерашний фильм, и забыть о Ксавье Торпе и Уэнсдей Аддамс, пусть они так и останутся лишь именами в исторической хронике, гениальными картинами и вторичным романом, и они не имеют никакого права рыться в их жизнях… Но пробуждение Аякса сводит на нет все её сомнения. Они расследуют не только историю Ксавье Торпа и Уэнсдей Аддамс — Аякс расследует жизнь своего прадеда. Они завтракают в отеле, а потом портье сообщает, что для них готов автомобиль. – Не «Мерседес»? – удивляется Энид, когда видит перед входом скромный паркетник «Ауди». – Да какая разница, – пожимает плечами Петрополус, залезая за руль. Дорога до деревушки со странным названием Лес Авантс занимает около получаса — Аякс сосредоточен на петляющей между холмов трассе, а Энид сидит рядом, чувствуя, как с каждой минутой холодеют пальцы рук, несмотря на солнечный день. Дождь прекратился ещё во время завтрака, но ей почему-то очень, очень холодно. В деревню они не заезжают — Аякс объезжает её по основной трассе, но через несколько минут сворачивает на боковую дорогу. Минует церковь на холме, съезжает на грунтовку… И останавливается у открытых ворот посреди высокой живой ограды. В конце подъездной аллеи Энид видит белый двухэтажный дом под серой крышей, с высоким крыльцом, с кустами каких-то цветов под окнами. Это кажется… странным. Это слишком не вяжется с именем Ксавье Торпа — роскошная квартира в Нью-Йорке, многочисленные статьи в газетах, постоянные скандалы, учёба в престижнейшей Школе изящных искусств в Париже, картины в самых знаменитых музеях мира — и тут вдруг простой дом в какой-то швейцарской глуши. – Готова? – спрашивает Аякс, сжимая её руку. Нет, конечно. Она прикусывает губу. Ещё не поздно пойти на попятную, уехать отсюда, сделать вид, что ничего не было… Но она никогда не была трусихой. – Нет. Но не отступать же? Аякс нажимает на педаль газа — и через мгновение их «Ауди» тормозит перед высоким крыльцом. Вот и всё. Энид на негнущихся ногах вылезает из автомобиля, забирает с задних сидений белый кожаный рюкзачок и нервно дёргает плечами. К тому времени, как Аякс глушит двигатель и тоже выбирается на улицу, дверь открывается и на крыльце их встречает темноволосая женщина средних лет в униформе горничной. – Мисс Энид Синклер? – с заметным акцентом спрашивает она. Писательница только кивает. – Проходите, пожалуйста, мадам Деверо вас ожидает. Они проходят в дом, и тут же им под ноги бросаются две собаки — породистая бернская пастушья и какая-то большая лохматая дворняга с добрыми глазами, помесь лабрадора с медвежонком. Собаки обнюхивают их ноги, пытаются подставить морды под пальцы, напрашиваясь на ласку, но служанка на французском резко что-то приказывает, и они, размахивая хвостами, отступают. – Прошу прощения, – говорит горничная. – Ничего, я люблю собак, – успокаивает её Энид. Горничная забирает у них куртки, вешает на вешалку у лестницы и указывает рукой на одну из дверей из холла, приглашая следовать за собой и не позволяя отвлечься на разглядывание интерьера. – Madame, Mademoiselle Sinclair et Monsieur Petropolus sont ici, – докладывает она и исчезает за их спинами, Энид и обернуться не успевает. Она, сжимая руку Аякса, проходит в просторную гостиную. Вдоль светлых стен стоит дорогая лакированная мебель из тёмного дерева – комоды, книжные шкафы и витрины, консоли, заставленные фотографиями. В ближнем к ним углу – огромный концертный рояль с поднятой крышкой. У противоположной стены, перед камином – удобные диваны, обитые тёмной тканью, столик с пузатыми лакированными ножками и стеклянной столешницей… И картины по стенам. Не так много, как можно было бы ожидать в возможном доме легендарного художника, но всё же. Горные пейзажи Швейцарии, сценки идиллической деревенской жизни, панорама Парижа с узнаваемым силуэтом Эйфелевой башни, рисунки птиц и собак. Всё такое светлое, такое солнечное, что на миг кажется, что они ошиблись, что художник, кто бы он ни был, никак не мог быть Ксавье Торпом. Но над камином — групповой портрет, написанный в характерных тёмных тонах. Энид, забыв, зачем они здесь, подрывается вперёд. На полотне — пятеро: мужчина и женщина средних лет, отросшие светлые волосы мужчины забраны назад, на щеках даже в таком возрасте проступают заметные ямочки от улыбки; чёрные волосы женщины уложены в сложный узел на затылке, тёмно-вишнёвые губы, кажется, вот-вот дрогнут вверх, несмотря на знакомый тяжёлый взгляд исподлобья. И вокруг них: бледный высокий мальчик со знакомым вытянутым лицом и чёрными волосами; похожая на него юная зеленоглазая девушка чуть старше, с двумя чёрными косами на плечах; и, неожиданно, светлоглазый юноша примерно одного с нею возраста, с широким лицом и нехарактерно русо-рыжими длинными лохмами. – Добрый день, мадмуазель Синклер. Энид вздрагивает. Она, опять, настолько зачаровалась портретом кисти Ксавье Торпа, что совершенно забыла посмотреть вокруг. Перед диваном стоит пожилая женщина — и как она её раньше не заметила? Несмотря на невысокий рост и возраст под восемьдесят лет, у женщины идеально прямая осанка, седые до белизны волосы заколоты в пучок на затылке, на чёрном джемпере резкой линией контрастирует длинная нитка жемчуга, крупные жемчужины-пусеты в оттянутых мочках ушей, на холёных старческих руках с длинными пальцами профессиональной пианистки — массивные кольца, дорогие часы и изящные золотые браслеты… И до сумасшествия знакомые черты вытянутого узкого лица. Высокие скулы, острый подбородок, прямой нос и глаза удивительного зелёного цвета. Как малахит, – думает писательница. В Элизе Деверо столько аристократизма, что по сравнению с ней даже почившая полтора месяца назад королева Елизавета кажется простой деревенской старушкой. Когда Энид состарится, она хочет быть похожей на эту женщину. – Мсье Аякс Петрополус? – поворачивается к мужчине хозяйка дома. – Вот мы и познакомились. – Мадам Деверо, – здоровается Аякс. – Приятно познакомиться. Моя невеста мисс Энид Синклер. Это именно она нашла вас. Ложь, конечно — и она пока не его невеста, и это не она нашла Элизу Деверо — но у Энид нет слов, чтобы возразить. Мадам Деверо переводит взгляд на девушку. – Да, мадмуазель Синклер, я рада личному знакомству. Признаться, меня удивил ваш звонок. – Она указывает рукой на кресла вокруг журнального столика, и опускается на подушки дивана. – Хотя не могу сказать, что я не ожидала его. Энид с Аяксом переглядываются и послушно занимают предложенные места. Мадам Деверо опять садится на диван и поднимает со стола колокольчик на длинной ручке. Мелодичный звон растекается по всему особняку. – Вы выпьете чего-нибудь? – предлагает пожилая женщина. – Чаю, кофе, воды, сок? Разговор, думаю, будет долгим. В гостиную заходит встретившая их горничная. Аякс просит кофе, Энид только поддакивает. Элиза Деверо кивает, о чём-то по-французски даёт указание, и, склонив набок голову, внимательным взглядом смотрит на молодую пару напротив. Синклер пытается прочитать её лицо — но у собеседницы абсолютно пустое выражение, как будто все эмоции крепко заперты где-то глубоко, куда никто не может заглянуть. – Вижу, вас заинтересовал наш семейный портрет, мадмуазель Энид, – произносит Элиза Деверо. Она и в самом деле говорит по-английски практически без акцента, разве что «Р» звучит более гортанно, чем у носителей. – Отец написал его в шестидесятом. Мне здесь шестнадцать лет, как и Эмилю. Венсану только исполнилось тринадцать. – Эмиль? – удивляется Энид. – Светловолосый мальчик. – Мадам Деверо небрежно указывает на портрет, не сводя взгляда с гостей. – Его родители погибли во время освобождения Парижа, и отец взял его к себе, дал ему свою фамилию. Сейчас он живёт в Италии с семьёй, был главным врачом в клинике в Милане. А Венсан в Женеве, входит в советы директоров нескольких швейцарских и люксембургских банков. Опять появляется горничная, ставит на столик поднос с кофейником, разливает ещё дымящийся напиток по тонким фарфоровым чашкам с золотой каймой. Гостиную наполняет пряный аромат дорогого кофе. Мадам Деверо ещё что-то говорит по-французски, и горничная — Марта, как уловила Энид её имя — сосредоточенно кивает и выходит из комнаты. Энид добавляет в свою чашку сливки и сахар, делает глоток — и едва не урчит от удовольствия. Даже Петрополусы со своими прямыми поставками из Бразилии не могут похвастаться столь потрясающим кофе. Но нет. Она здесь не для того, чтобы наслаждаться уникальным кофе. Пора бы уже вспомнить, что она — опытная успешная журналистка, она разговорила саму Йоко Танаку, проводить интервью со странными людьми — её профессия, и нечего теряться, когда вот-вот получишь ответы на все вопросы. Энид достаёт из рюкзачка почти закончившийся блокнот, кладёт перед собой телефон и смущённо убирает за ухо прядь отросших волос. – Вы сказали, что ожидали звонка, – произносит она. – Мадмуазель Энид, – склоняет голову мадам Деверо, бросая взгляд на телефон на столике, и, несмотря на всё то же возмутительно нейтральное выражение лица, в её интонации проскальзывает бескомпромиссная сталь. – Я отвечу на ваши вопросы только потому, что здесь присутствует мсье Петрополус. Но всё, что я вам расскажу, будет вне протокола. Это личная беседа, и я не позволю записывать наш разговор. – Без записи, мадам, – сразу же соглашается Аякс, не давая Энид и рта раскрыть. – Это наш личный интерес. – Хорошо, – кивает швейцарка. – Диктофон выключен, ничего не пишется, – подтверждает Синклер. – Вы ждали моего звонка… – Не конкретно вашего, – пожимает плечами Элиза Деверо, беря чашку в руки. – Кого-либо, кто окажется достаточно настойчивым, чтобы найти Ксавье Торпа. – Она делает глоток кофе — чёрного, без сливок и сахара — и, кажется, едва заметно улыбается над ободком прозрачной фарфоровой чашки. – Мать сообщила мне их настоящие имена в двухтысячном, незадолго до своей смерти, уже после смерти отца. Вы знаете, она пережила его всего на семь месяцев. – Простите, мадам Деверо, но я должна спросить прямо, чтобы… исключить ошибку, – неуверенно произносит Энид. – Как звали ваших родителей? – О, а разве вы не в курсе? – Кажется, малахитовые глаза над ободком фарфоровой чашки вспыхивают лукавой улыбкой. – Эрик и София Рауш. – Пианистка делает ещё один глоток. – Но вы бы не были здесь, если бы это были их настоящие имена, верно? Ксавье Торп и Уэнсдей Аддамс, – припечатывает правдой. – Именно это вы ожидали услышать, не правда ли? И… всё. Можно благодарить за кофе, разворачиваться и уходить. Энид переводит взгляд на Аякса, но тот, кажется, совершенно не удивлён таким поворотом, хотя и отрицал до последнего, что Ксавье Торп и Уэнсдей Аддамс скрылись вдвоём после убийства Галпинов. – Вы согласились на встречу, как только услышали моё имя, – произносит он. – Получается, ваш отец рассказывал вам о своей дружбе с моим прадедом. – Родители почти никогда не рассказывали, как они жили до того, как нацистская Германия оккупировала Францию летом сорокового, – качает головой Элиза Деверо, опуская чашку на блюдце. – Знаете, какое у меня первое воспоминание из детства? Осень сорок пятого, мне два года, мы с мамой живём в Женеве, я сижу на кухне за столом и что-то рисую, идёт дождь, мама моет посуду после обеда — и тут внезапно смотрит в окно, роняет тарелку — я до сих пор помню, с каким грохотом она разбилась. А потом мама бросается на улицу, несмотря на непогоду. Я слезаю с стула, иду за ней — и вижу, как перед домом она обнимает очень высокого мужчину. Это уже потом я поняла, что отец вернулся с войны. А тогда я очень его перепугалась. Энид закусывает изнутри губу, пытаясь представить себе эту картину — как Ксавье Торп, первый красавец нью-йоркской светской хроники конца тридцатых годов, простым солдатом возвращается с войны… Это просто… невозможно. Так не может быть. Ксавье Торп — легенда, он не мог оказаться настолько простым человеком, чтобы вернуться к своей семье со фронтов Второй мировой… Элиза Деверо встаёт с дивана, снимает с каминной полки небольшую шкатулку и протягивает её Аяксу. Петрополус осторожно откидывает крышку. Внутри — несколько старых коробочек, оклеенных зелёной и бордовой бумагой, какие-то письма в конвертах, и фотография внизу. Аякс вынимает верхнюю коробочку, снимает крышку — и их взглядам предстаёт медаль Французского Сопротивления с розеткой на красно-чёрной ленте. Энид поспешно вытаскивает из-под медали сложенный вдвое плотный лист бумаги, пытается вчитаться — но из всего французского текста различает только слова «Эрик Рауш». Аякс тем временем открывает две другие коробки. Там — одинаковые медали на зелёно-лазуревой ленте. – Медали Войны, – сообщает он, быстро окидывая взглядом два паспорта. – Присуждены Эрику и Софии Рауш за активное участие в организации и деятельности Французского Сопротивления… И поднимает шокированный взгляд на Элизу Деверо, что продолжает спокойно пить кофе всё с тем же нечитаемым выражением лица. – Удивительно, не правда ли? – только и произносит она. Энид вытаскивает со дна шкатулки фотографию — и охает. Сколько же тайн вы скрыли, Винсент Торп и Аякс Петрополус Первый? На чёрно-белой карточке — двое мужчин, снятых в ясный солнечный день, сидят на поваленном бревне на какой-то лужайке, весело улыбаются фотографу, сжимая в руках бутылки с пивом. У Ксавье Торпа — Эрика Рауша — нехарактерно короткая стрижка, он одет в светлые брюки, светлый джемпер крупной вязки с высоким горлом, тёмную кожаную куртку с овечьим воротником, левая рука знакомо засунута в карман брюк, на бедре болтается пустая пистолетная кобура. И рядом с ним — Аякс Петрополус в форме армии США. – Аякс… – севшим голосом зовёт Энид. Переворачивает фотокарточку. Каллиграфическим почерком на обороте выведено: Эрик Рауш и Аякс Петрополус, Нёйи-ле-Буа, октябрь 1944. – Прадед знал… – шепчет Аякс, всматриваясь в столь похожее на его собственное лицо. – Он, блять, знал, что случилось с Ксавье Торпом… – Единственное, что рассказывал отец об их жизни до войны, – говорит Элиза Деверо, – что у него был друг Аякс, и вы не представляете, какого высокого мнения он о нём был. Отец не пропускал ни одной новости о вашей фирме, и то и дело говорил, что Аякс — пройдоха, и он-то точно знал, что тот не пропадёт… Аякс Петрополус Второй улыбается, убирая фотографию в шкатулку — но Энид выхватывает карточку из его рук и включает камеру на телефоне. – Я сделаю копию, – говорит она, и это не звучит вопросом. – Для семейного архива. Элиза Деверо не успевает ничего ответить — дверь в гостиную открывается, заглядывает горничная Марта, уже одетая в джинсы и лёгкий пуховик. Пару минут они с хозяйкой поместья переговариваются на французском — Аякс, неплохо знающий этот язык, едва заметно усмехается, — потом Марта прощается и исчезает в коридоре. – Мадмуазель Энид, – окликает журналистку мадам Деверо. – Что вы будете делать с этой информацией? Исходя из вашего рода деятельности, я понимаю, что для вас это не просто праздный интерес. – Я… Ничего. – Синклер убирает телефон в рюкзачок и тянется к недопитому, хотя уже и остывшему кофе. – Я планировала написать книгу о Ксавье Торпе — о его творческом пути, о круге его общения в Нью-Йорке, о его исчезновении. Но теперь, когда мы узнали всю правду, я ничего не буду публиковать. Его истории лучше остаться тайной, несмотря на то, какой бы захватывающей ни являлась правда. – И я благодарю вас, – кивает Элиза Деверо. – Но если узнали вы, то и другие могут… – Не могут, – бескомпромиссно обрывает её Аякс. – Ключом к разгадке тайны Ксавье Торпа послужил написанный им в тридцать восьмом году портрет Уэнсдей Аддамс, который наша семья никогда никому не показывала. Без него связать Ксавье Торпа и Уэнсдей Аддамс невозможно, а я уж тем более теперь никуда его не передам. А вас мы нашли через завещание Винсента Торпа — удалось пробить банковский счёт, на который он завещал все деньги. Такую информацию точно не предоставят посторонним людям. – Но вам предоставили? – По этому же завещанию часть имущества Винсента Торпа была оставлена моему прадеду, – поясняет Аякс. – Поэтому наш семейный юрист смогла получить к нему доступ. – Что ж, это успокаивает, – кивает мадам Деверо, ставя чашку на блюдце. – Вы говорили про портрет тридцать восьмого года? – переспрашивает она, и вскинутые в едва заметном удивлении брови оказываются первым проявлением эмоций на её фарфоровом лице. – Как интересно… – Ты же фотографировала… – вспоминает Аякс, оборачиваясь к своей невесте, но она и так уже опять достаёт телефон. Находит фотографии из майямского особняка Петрополусов и протягивает аппарат дочери Ксавье Торпа. Несколько минут Элиза Деверо внимательно рассматривает снимки — всё с тем же безразличным выражением лица, и лишь едва подрагивающие уголки губ выдают, что она хочет улыбнуться. – Удивительно, – наконец произносит она, возвращая телефон девушке. – Отец был гениальным портретистом — в половине банков Швейцарии висят портреты директоров его кисти. Но маму он почти никогда не писал, только какие-то эскизы, которые он прятал в альбомы. Вы долго ещё пробудете в Монтрё? – неожиданно меняет тему разговора она. Энид с Аяксом переглядываются. – Можем задержаться на неделю, – неуверенно предлагает Петрополус. – В Америке сейчас будут праздники, у меня вроде как отпуск, так что… – Я переговорю с Эмилем и Венсаном, может, они смогут приехать, чтобы вы пообщались и с ними тоже, – кивает Элиза Деверо. – А теперь, если вы не против, я бы хотела прогуляться. Вам тоже будет интересно. Она поднимается с дивана, и Энид и Аякс неосознанно следуют за ней. В холле мадам Деверо снимает с вешалки длинное элегантное пальто из бежевого кашемира и протягивает его Петрополусу. – Мсье Аякс, вы не возразите, если я вас попрошу…? Аякс забирает пальто, помогает Элизе Деверо надеть его на плечи, потом точно так же подаёт Энид её кожанку и, под конец, натягивает свою куртку. Мадам Деверо цепляет на руку петлю ремня строгой трости с латунным набалдашником в виде головы птицы, забирает с консоли у стены упакованный в прозрачный пластик букет и выходит на крыльцо. – Нам недолго идти, буквально пятнадцать минут, – говорит она, запирая за ними дверь. – Вы там проезжали. Аякс подаёт ей локоть, Энид забирает букет, и втроём они направляются к воротам поместья. – Куда мы идём? – спрашивает Аякс, когда они минуют высокую зелёную ограду. – К церкви, – пожилая женщина кивает в сторону расположенного на холме светлого строения с высокой остроконечной башенкой. – Может, вас подвезти? – Молодой человек! – возмущается швейцарка. – Я хожу здесь почти каждый день! Не оскорбляйте меня своими рыцарскими замашками! Вы хуже моих внуков, честное слово… Аякс усмехается, но ничего не говорит. Они втроём медленно поднимаются на холм — Петрополусу, возможно, и сложно подстраиваться под неторопливый шаг дочери Ксавье Торпа, но Энид то и дело останавливается, чтобы сфотографировать пейзажи идиллической швейцарской деревушки, так что она не замечает времени. Они не заходят в церковь — Элиза Деверо ведёт их вокруг небольшого строения в сторону кладбища, потом между хаотично расположенных могил. И, наконец, останавливается у двух относительно новых надгробий. Энид окидывает взглядом имена и, охнув, прижимает ладонь к лицу. Аякс, выпустив руку Элизы Деверо, оборачивается к своей невесте с таким же ошеломлённым выражением лица. Одна мадам Деверо остаётся спокойной. Поправив на локте петлю своей трости, она кивает на букет в руках девушки: – Мадмуазель Энид, не будете ли вы столь любезны… Ей не нужны другие пояснения. Энид снимает с букета обёртку и, разбив цветы на две кучи, аккуратно кладёт их на могилы. Смахивает с надгробий опавшие осенние листья и отступает назад. Аякс переплетает свои пальцы с её и целует в макушку. Синклер перехватывает его свободный локоть и кладёт его руку на свою талию, желая спрятаться в его объятиях. Их путь окончен. И Энид понимает, что, что бы она не узнала ещё от Элизы Деверо — Элизы Рауш, Элизы Торп — это никогда нельзя напечатать прямым текстом. – Как… – голос не слушается. Энид облизывает губы и предпринимает вторую попытку: – Вы сказали, что не знали их настоящие имена до смерти вашего отца. Ваша мать не рассказывала, что произошло в октябре тридцать восьмого года? – Рассказала, конечно. Я сначала не поверила. – Элиза Деверо кивает в сторону лавочки под раскидистым деревом неподалёку. – Давайте присядем. Это будет долгая история. Они отходят к скамейке, и Аякс помогает мадам Деверо сесть. Женщина смахивает с колена невидимую пыль, ставит перед собой трость и поднимает на них лукавый взгляд малахитовых глаз. – А вы не догадались? – с какой-то потусторонней улыбкой спрашивает она. – Это ведь были они. Это они убили всех тех людей… Энид закусывает изнутри нижнюю губу, слыша, как рядом резко вдыхает Аякс. Элиза Деверо – Элиза Рауш, Элиза Торп – озвучивает то, о чём они подозревали, но боялись принять за правду. Энид оборачивается на две могилы под кустами сирени. И пусть сейчас она уже не видит выгравированные имена, она навечно запомнит, что там написано. На одной: Эрик Рауш 1910 – 2000 КсТ И на надгробии рядом: София Рауш 1911 – 2000 УА Октябрь 1938 Что ж, вечер вполне оборачивается успехом — Уэнсдей даже не хочется воткнуть вилку в глаз кому-нибудь из гостей, пусть здесь и не присутствует никто из её друзей. Донован Галпин предлагал пригласить Кента Руссо из Филадельфии, Дивину Руссо с мужем из Провиденса, отправить приглашение директору «Саймон и Шустер», что занимались публикацией «Тайн «Невермора», даже был готов стерпеть появление Пагсли Аддамса с женой — хотя Тайлер почему-то недолюбливал шурина. Нелюбовь, правда, была взаимной. Но Уэнсдей отказалась. Массачусэтс и Род-Айленд слишком пострадали от урагана, мужу Дивины сейчас точно не выбраться, а Пагсли не повезёт в другой штат беременную супругу, да и с Кентом Руссо она никогда не была особо близка, а издатель уж точно не может считаться её другом… Нет, она уже отметила свой двадцать седьмой день рождения с семьёй в Бостоне, а в Нью-Йорке лучше просто отпраздновать Хэллоуин и скорое наступление Дня благодарения — на который у них уже есть приглашение на приём в дом мэра, поэтому Генри Ла Гуардиа тоже сегодня не присутствует… Ложь, конечно. Мэр, судя по тому, что Уэнсдей о нём читала, был одним из немногих честных людей в этом прогнившем насквозь городе, а после сегодняшнего вечера всех гостей точно будет допрашивать полиция, и незачем столь уважаемому человеку ассоциироваться с тем кошмаром, что задумали Уэнсдей Аддамс со своим любовником. От маскарада, к счастью, тоже удаётся отвертеться — при количестве гостей в тридцать человек устраивать представление с масками бессмысленно, поэтому лица у всех открыты, хотя костюмы соответствуют тематике праздника. По просторным залам нового особняка на Стейтен-Айленде расхаживают мужчины в глупых костюмах зверей и птиц, женщины в старинных нелепых нарядах. Между ними скользят девушки в броских откровенных нарядах танцовщиц кабаре, разнося напитки и сигареты. Уэнсдей бы не обращала на них внимания, если бы не знала, что все эти девицы — шлюхи из «Флюгера» и других тайлеровских борделей, и не замечала, как то и дело то один, то другой гость скрываются с очередной официанткой в отведённых специально для этого гостевых комнатах на первом этаже. Во имя преисподней… Галпины даже дом комиссара полиции превратили в бордель! Уэнсдей усмехается, смахивая невидимую пыль с чёрного бархатного платья — если сами Донован и Тайлер Галпины на правах хозяев не стали утруждать себя нарядами, то она предстала в образе Пиковой дамы, даже нацепила на лицо маску на один глаз в виде чёрно-белой игральной карты, за что получила от смутно знакомых гостей кучу комплиментов. К счастью, кроме Янга и Стокхёрста никто не должен был остаться ночевать, и к полуночи огромный особняк затихает. Гаррет Гейтс, оставшийся управляющим «Флюгера» после того, как Тайлер выкупил клуб, отправляет прочь всех девиц, за исключением одной, которая удаляется в спальню к комиссару. Уэнсдей как хозяйка дома следит, как специально нанятые на вечер слуги собирают посуду и складывают её на кухне, и даёт им расчёт — совсем рано утром должна приехать Ричи Сантьяго с обычным штатом прислуги и уже проверенные люди возьмутся за уборку. Это было одно из условий Уэнсдей. Ей не нужны лишние люди в доме. Наконец дом пустеет. Уэнсдей закрывает дверь за последним уборщиком, ногой отпихивая назад беспокойного Лакки — этой дряни сегодня столько перепало со стола от гостей, что Аддамс не удивится, если пёс сдохнет ночью от заворота кишок. Бросает взгляд на подъездную аллею, мимолётно улыбаясь при виде своего автомобиля, и скрывается в доме. Проходит по коридорам, проверяя, чтобы никого не осталось. Янг и Стокхёрст уединились в одной из гостевых спален — они сейчас не её забота. Из спальни комиссара доносятся характерные шлепки и стоны, и она брезгливо кривится. Старый мудак. От его похотливых взглядов на собственную невестку Уэнсдей всегда хотелось сразу спрятаться в душ. Она переодевается из бархатного платья в ночную сорочку и длинный шёлковый халат и спускается на первый этаж. Тайлер в гостиной, расставляет на баре полупустые бутылки и графины. – Выпьем? – предлагает Уэнсдей, подходя к нему. – Садись, я налью. Муж удивлённо смотрит на неё, но не спорит, и удобно устраивается в кресле возле высокого курительного столика. Уэнсдей находит чистые бокалы, наливает им виски и, на миг замерев, протягивает ему бокал. Тайлер ловит её руку и целует запястье — странно, он сегодня не настолько пьян, как бывает обычно после званых вечеров, и даже касание его губ не вызывает привычного омерзения. Всё перекрывает спокойствие, которое приносит понимание: скоро всё закончится. Она садится напротив, подбирает под себя ногу и делает глоток. – Неплохой получился вечер, – замечает она, наблюдая, как перекатывается янтарная жидкость в пузатом хрустальном бокале. Последний раз, когда они с Тайлером оказались наедине, она приставила осколок такого бокала к его шее. Есть какое-то извращённое удовольствие в том, чтобы сидеть вот так в гостиной после ухода гостей, как будто они действительно обычные супруги, не сжигаемые ненавистью друг к другу, одному из которых уже подписан смертный приговор, и меч уже поднят, курок взведён, петля накинута на шею… – Почему мы так ненавидим друг друга? – вдруг спрашивает Тайлер, тоже делая глоток и упираясь в жену тяжёлым взглядом из-под нахмуренных бровей. Уэнсдей фыркает. – Я тебя не ненавижу, – качает головой она. – Ненависть — слишком сильное и прекрасное чувство, ты не стоишь того, чтобы я его к тебе испытывала. – То есть, хочешь сказать, – давится жестоким смешком Тайлер, – что ненавидишь этого художника? Чуть сжатые вокруг бокала пальцы — это единственное, что позволяет себе Уэнсдей в качестве проявления мгновенной паники. Где она прокололась, что показала свои настоящие чувства? Да, Галпин знает о её связи с Торпом — но для него это должна быть простая интрижка, развлечение скучающей жены неверного мужа. Откуда он узнал? Да какая разница… – Не тебе упрекать меня в неверности, – кровожадно усмехается она, делая глоток. – Думал, я не знаю про Лорел Гейтс? Мало тебе твоих профессиональных потаскух, ты ещё и постоянную любовницу себе завёл… – Сложно оставаться верным мужем, когда жена не пускает в свою постель, – произносит Тайлер, поднося бокал к губам. Уэнсдей наблюдает, как дёргается его кадык, когда жидкость проскальзывает вниз. – Сложно пускать мужа в свою постель, когда он чередует супружеское ложе с кроватями проституток по всему Нью-Йорку, – парирует она. Лицо Тайлера искажает слепая ненависть — как тогда, в Тёртл Бей, когда он только обвинил её в романе с Ксавье. Уэнсдей понимает, что задела его за больное. Интересно, если он опять попытается взять её силой и она закричит, как поступит комиссар Галпин? Муж уже поднимается со своего кресла — но неожиданно обессиленно садится назад. Его мутный взгляд, теряя всякую ненависть, опускается на пустой бокал в его руке. – Что…? – тихо спрашивает он. Уэнсдей делает глубокий вдох. Вот и всё. Она допивает свой виски, ставит пустой бокал на столик и подходит к мужу. Галпин, с трудом удерживая глаза открытыми, смотрит на неё снизу вверх. – Чем ты меня…? Она забирает из его слабеющих пальцев бокал, отставляет тонкий хрусталь на столик и с садистским удовольствием наблюдает, как муж теряет власть над своим телом. – Отдохни, Тайлер, – произносит она, зарываясь пальцами в его кучерявые волосы. – Я тебя разбужу… Наклоняется и безжалостно целует в лоб. Галпин что-то хочет ещё сказать — но яд достигает языка, и он только с ужасом смотрит в её лицо, пока его глаза не закрываются. Уэнсдей для верности ждёт ещё пару минут, потом крепко хватает мужа за подбородок и задирает его голову. Удерживается от того, чтобы не врезать по красивому лицу, и прижимает пальцы к шее. Удовлетворённо кивает сама себе — пульс есть, пусть и едва заметный. Она боялась, что переборщила с дозой. Но если не помер сразу — значит, у них есть как минимум час. Жаль, конечно, что она уже не узнает, из чего Мортиша делала свои фирменные настойки. Удостоверившись, что Тайлер отключился, Уэнсдей принимается стремительно действовать. Первым делом — достаёт из комода заранее припрятанную верёвку и крепко связывает руки мужа за спиной, для верности привязывая к ножкам тяжёлого кресла. Вряд ли он очнётся в ближайшее время, но предосторожность никогда не бывает лишней. Потом выходит из гостиной и закрывает за собой раздвижные двери, ногой впихнув внутрь Лакки. В холле горит свет, и она дважды щёлкает выключателем, на две коротких секунды погрузив помещение в темноту. Снаружи, из-за мутного стекла входной двери, отлично видно. Пока ждёт, проходит в кухню и берёт со стола острый нож для разделки рыбы. Горло она Тайлеру всё-таки перережет. Возвращается в холл и открывает входную дверь. На пороге стоит Ксавье Торп, и у Уэнсдей перехватывает дыхание. Она его не узнаёт. Перед ней — не тот мальчик, которому она отдала своё сердце в Бостоне. Не молодой успешный художник, с которым она случайно столкнулась в Кентукки. Даже не страстный, полный скрытой тьмы мужчина, с которым она провела несколько дней урагана всего месяц назад. Перед ней — монстр, с абсолютно чёрными глазами, с забранными назад волосами, одетый во всё чёрное, в перчатках на руках, в одной из которых уже зажат пистолет. Внутри всё взметается огненным смерчом, стягиваясь полыхающим узлом где-то под поясом, и Уэнсдей неосознанно сжимает бёдра, отвлечённо чувствуя характерную влажность нижнего белья. Ксавье Торп — опасен. – Готова? – хрипло спрашивает он. Она не может ответить, только со свистом втягивает воздух носом и кивает. Потом, всё-таки, находит в себе силы заговорить: – Готов? Ксавье кивает и делает шаг в дом, закрывая за собой дверь. И пусть у них нет времени, пусть они подписали себе приговор — но Уэнсдей тянется к нему, обхватывает за плечи и целует, сразу раскрывая рот. Торп целует её в ответ, вжимая в своё тело. Проникает языком в её рот, вылизывает дёсны, царапает зубами её губы — и с силой прикусывает. Уэнсдей готова хныкать от наслаждения, почувствовав вкус собственной крови, и торжествующе отстраняется, так и держа руки на его плечах, с зажатым в пальцах ножом. И с удовлетворением отмечает, что похоть в его почерневших глазах отражает её собственное желание. Если бы у них было время, она бы заставила его трахнуть её прямо здесь, на лестнице стейтен-айлендского особняка. Чтобы он не сдерживался, чтобы взял её грубо, жестоко, не боясь оставить на ней свои отметины, обозначая, клеймя её своей. – Тайлер? – хрипло спрашивает Ксавье. Уэнсдей всё-таки выпутывается из его объятий, открывает двери в гостиную, показывая бесчувственного мужа. Лакки бросается им под ноги, восторженно повизгивая и виляя хвостом — не то от того, что его выпустили, не то рад новым гостям. И почему-то абсурдная радость идиотской псины становится для Уэнсдей последней каплей. Вырвавшиеся на свободу черти накрывают её пеленой кровожадной тьмы, и она уже сама не отдаёт себе отчёт, как забирает из руки Ксавье пистолет, наводит на собаку и — даже не требуется взводить курок — отжимает спусковой крючок. Выстрел отбрасывает миниатюрного пса в сторону. Рефлексы ещё какое-то мгновение заставляют его дёргать задними лапами — и потом он замирает в луже крови. За оглушительным выстрелом следует не менее оглушающая тишина. – Ну это-то зачем? – морщится Ксавье, забирая у неё пистолет. – Его подарил нам Донован на свадьбу, – поясняет Уэнсдей. – Визгливая, невоспитанная вещь. Я его всегда терпеть не могла. Вслед за тишиной следуют и другие звуки — на втором этаже слышатся голоса; внизу, за лестницей, где отходит коридор в гостевые спальни, хлопает дверь и звучат поспешные шаги. Первым в холл вылетает Джона Стокхёрст — одной рукой сжимая пистолет, другой натягивая трусы. Уэнсдей бы рассмеялась нелепой картине — но в этот миг Стокхёрста швыряет назад, и его грудь расцветает бутонами пулевых ранений. Оружие выпадает из его руки, он неосознанно тянется к ранам, из уголка его рта начинает течь струйка крови — верный признак пробитого лёгкого. Стокхёрст, которого она ненавидела с момента знакомства, которому желала самой жестокой смерти после казни Джоэла Гликера, продолжает цепляться за жизнь. Хватается окровавленными пальцами за угол коридора, пытаясь удержаться на ногах, сшибает своим весом высокую напольную вазу с павлиньими перьями, и наконец падает, обернувшись куда-то себе за спину. Где стоит Картер Янг, в таком же нелепом положении — голый, один халат накинут на плечи, и Уэнсдей совершенно неуместно отмечает, как жалко выглядит его обвисший толстый член. Даже оружие не взял. Во имя преисподней, Тайлер, каких же непроходимых тупиц ты выбрал себе в доверенные лица! Только и могут что иметь друг друга в задницы, сальными глазами смотреть на миссис Галпин и убивать невинных учёных. А стоит им оказаться на месте жертвы — и весь их гонор спадает… Янг бестолково разевает рот, как рыба, выброшенная на берег, не в силах отвезти взгляда от своего любовника. Кажется, он сейчас примется звать на помощь, или заплачет, или выкинет что-нибудь такое же идиотски бессмысленное. Реакция у Торпа оказывается гораздо быстрее, чем у тех, кого Галпины считали жестокими головорезами. Ксавье перехватывает «Кольт» обеими ладонями и, наступая, спускает в Янга оставшуюся обойму. Уэнсдей, прижав к ушам руки с так и зажатым в пальцах ножом, не может отвести от него взгляда. Сосредоточенный, целеустремлённый, он похож на хищника, почувствовавшего вкус крови и загоняющего свою жертву. Они оба почувствовали вкус крови. Пистолет обиженно щёлкает, затвор встаёт на задержку. Аддамс как в тумане наблюдает, как руки художника ловко выкидывают пустую обойму и тут же ставят новую, ударом загоняя в рукоять. Затвор послушно возвращается в стартовое положение взведённого курка. Сверху слышится какой-то шум, но она не может не смотреть на его руки. Руки, что умеют дарить ей неземное наслаждение, что создавали шедевры, которые, она уверена, переживут их самих, что так ловко обращаются с оружием… – Уэнсдей! Резкий окрик Ксавье приводит её в чувство, и она рывком поворачивает голову. На втором этаже у лестницы стоит Донован Галпин, с нечитаемым выражением смотря на происходящее внизу — удивление, неверие, понимание, ужас… Она бросается наверх, не позволяя комиссару скрыться в его кабинете. Налетает ему на спину и всем своим весом толкает к стене. Возможно, это адреналин, возможно, безумие подарило ей дополнительные силы, но старший Галпин оступается, падает на комод, задевая стоящие на нём подсвечники, кубки и статуэтки, что с оглушительным грохотом сыпятся на пол. Донован вскидывает ладони в безнадёжной попытке защититься, но Уэнсдей в каком-то тумане отталкивает его руки и… И всё. Нож с противным чавкающим звуком входит мужчине под рёбра, разрезая вельвет халата. Она чувствует, как руку орошает тёплая жидкость — кровь, что же ещё — и отводит локоть назад, нанося следующий удар. И ещё один. И ещё. Она ненавидела Тайлера — но то, что она чувствует к Доновану Галпину, простой ненавистью назвать нельзя. Это слишком сильное, слишком жестокое чувство, сравни её любви к Ксавье Торпу. Он купил её для своего сына, считал её собственностью их семьи — что ж, Донован Галпин, ты сильно просчитался в цене, и вот теперь тебе выставлен счёт. Ты купил три года жизни Уэнсдей Аддамс — в обмен на свою жизнь и жизнь своего сына. Глаза застилает кровавая пелена, и Уэнсдей раз за разом наносит удары, каким-то не до конца отключившимся клочком сознания чувствуя к свёкру бесконечное презрение. Он — сильный мужчина, он крупнее её, он мог бы отбросить её, мог бы сражаться за свою жизнь… Но жизнь покидает его с каждым ударом вместе с потоками крови, что окрасили её руки в ржаво-красный цвет и впитались в её халат и сорочку, и комиссар может только пятиться в сторону, цепляясь за её плечи в бессмысленной попытке удержаться на ногах. Кровь каким-то образом попадает ей на лицо, и Уэнсдей в животном порыве облизывает губы, размазывая отдающую железом субстанцию по зубам. Хватает вконец обессилевшего комиссара за голову и со всей мощи вонзает нож ему под ухо. Снизу опять слышатся выстрелы — всего два, резких, уверенных. Старший Галпин издаёт нелепый хлюпающий звук, его рука взлетает к шее, словно он хочет зажать смертельную рану — и Уэнсдей как рычаг тянет рукоять ножа на себя, вспарывая нью-йоркскому комиссару горло вплоть до кадыка. Кровь из перерезанных артерий фонтаном хлещет ей на грудь и плечи, и Уэнсдей с облегчением опускает нож. Донован последними клочками сознания цепляется за её руки, уже сползая на залитый кровью ковёр, и Уэнсдей безжалостно улыбается, ногой отталкивая его вбок. – E avanti a lui tremava tutta Roma! – вспоминает Уэнсдей строчку из итальянской оперы, глядя, как умирает мужчина у её ног. Донован Галпин пытается вздохнуть перерезанным горлом, царапает слабеющими пальцами вскрытую шею — и наконец, выпустив последний хлюпающий стон, замирает. Его голова закатывается набок и глаза моментально стекленеют, уставившись на вечерние туфли собственной невестки. Ей хочется смеяться — и она не сдерживает себя, запрокидывая голову назад и безумно хохоча. Тиран повержен, Тоска готовится сбежать с любовником. Но Ксавье Торп — не благородный Марио Каварадосси. Ксавье Торп — сам жестокий, извращённый Скарпиа. Зато Уэнсдей Аддамс — вполне себе обезумевшая от любви и ненависти Флориа Тоска. Она резко прекращает смеяться и оборачивается. Из спальни комиссара выглядывает девица — одна из тех, что прислуживали вечером. Невысокая, круглолицая, с лохматыми тёмно-рыжими волосами — кажется, она разносила сегодня сигареты. Шлюха с ужасом смотрит на чудовищную картину в коридоре, одёргивая короткую шёлковую сорочку — потянет вниз ещё чуть-чуть, и её большая грудь вывалится из лифа. Потом поднимает взгляд на Уэнсдей и как-то запоздало замечает в её руках окровавленный нож. И принимается верещать. – Замолчи! – рявкает на неё Аддамс, делая шаг вперёд. Проститутка пятится назад, панически рыская взглядом по коридору, словно ищет путь к спасению. Её щёки и шея подрагивают, как будто она изо всех сил старается, чтобы её не вырвало. Наконец, словно решившись нырнуть в водоворот, бросается к лестнице, стараясь как можно дальше проскользнуть мимо Аддамс. Уэнсдей пытается её схватить, но мешается нож в руках, а перепачканные кровью пальцы соскальзывают с шёлковой комбинации. Тонкая бретелька рвётся и ткань сползает вниз, обнажая полную грудь; лезвие царапает плечо — но девка, словно не замечая, несётся дальше по коридору. Пытается кричать, звать на помощь, но вместо голоса из горла раздаётся омерзительный влажный всхлип, тонущий в накатывающих слезах. Шлюха почти уже добегает до лестницы — и тут резко останавливается, шарахаясь назад. – Ты…! – слышит Уэнсдей её возглас. По лестнице на второй этаж медленно поднимается Ксавье Торп. На какой-то бесконечный миг в доме воцаряется тишина, не слышно ни дыхания, ни рыданий. Торп с неуместным спокойным недоумением смотрит на проститутку, будто удивлён тому, что она здесь, потом медленно переводит взгляд на Уэнсдей. Но бесконечный миг тишины разбивается об истерику девицы. Та обхватывает полную грудь пухлыми руками и принимается орать: – Нет, нет, не хочу, прошу вас, нет, не… Очередной выстрел отзывается противным звоном в ушах. Девку швыряет в стену и она сползает вниз, оставляя на обоях широкий красный след. И опять воцаряется тишина. Аддамс смотрит на очередное тело перед собой. Что ж, в меткости Торпу не откажешь — пуля прошла ровно в висок, и из-под затылка рыжей уже вытекает кровь, скапливаясь вокруг её шеи. А она даже не заметила, как Ксавье вскинул пистолет… Уэнсдей поднимает голову. Торп нахмурен. Закусив губу, он ставит «Кольт» на предохранитель, убирает под куртку и поднимает взгляд на Аддамс. Ей вдруг становится страшно. Ксавье Торп — опасен. Но она до этого дня не понимала, насколько. Торп шагает ей навстречу — неизбежной поступью фатализма, точно так же он шёл к Картеру Янгу, раз за разом спуская курок. Уэнсдей ловит себя на мысли, что и она оказалась жертвой — и на какую-то долю секунды она действительно верит, что она тоже жертва, что её труп сейчас окажется на полу рядом с трупом Донована Галпина и безымянной шлюхи… Но Ксавье толкает её к стене, рукой в перчатке задирает подбородок и целует, как не целовал никогда до этого. Так, что Уэнсдей забывает, как дышать, забывает, как их зовут, где они находятся и что они совершили меньше минуты назад. Выпускает окровавленный нож из слабеющих пальцев, обхватывает Ксавье за плечи и притягивает к себе, выгибая спину, желая оказаться как можно ближе, как можно плотнее, и досадуя на всю их одежду. – Вот что мы друг с другом делаем… – шепчет Ксавье, прерывая поцелуй. Уэнсдей отклоняет голову и смотрит в его глаза. Его лицо теперь тоже испачкано кровью Донована Галпина, кровь с её халата испачкала его куртку — и это отжимает спусковой крючок, как на чёртовом «Кольте». Она упирается в его плечи, подпрыгивает и оплетает ногами его талию. Торп ударом зажимает её между стеной и своим телом, с глухим рыком толкаясь в неё сквозь одежду, сразу же припадая губами к подвернувшейся шее, размазывая чужую кровь по белоснежной коже. Его зубы впиваются ей под ухом, и Уэнсдей кажется, что сейчас они измажутся уже и в её крови, и в его, потому что она не выпустит его из своих объятий, не насытившись… Удерживая её одной рукой, Ксавье делает шаг в сторону. Подталкивает её ещё выше и устраивает на комоде, с которого комиссар Галпин, умирая, сшиб все безделушки. Комиссар Галпин, чей труп валяется у них под ногами. Не прерывая зрительный контакт, Ксавье зубами стягивает с руки перчатку, отбрасывает её в сторону и рывком разводит ноги Аддамс в стороны. Даже не заботится о том, чтобы снять с неё трусики, просто отодвигает мешающийся шёлк в сторону и резко, без какой-либо подготовки вставляет в неё два пальца. Бельё и так уже всё абсолютно мокрое, и Уэнсдей с протяжным всхлипом подаётся вперёд, стараясь насадиться на его руку как можно глубже. Господиии…..! Это какое-то безумие, сумасшествие, конец всему, не должно быть так… упоительно прекрасно. Свободной рукой, что до сих пор затянута в перчатку, Ксавье срывает с её плеча ворот халата и до боли сжимает зубы на пергаментной коже. Уэнсдей охает и в ответ вонзает острые ногти в его шею, целуя волосы над ухом. Торп продолжает двигать пальцами внутри неё, задевая такие места, о существовании которых она и не подозревала, и ей требуется совсем немного времени и одного прикосновения к клитору, чтобы рухнуть в абсолютно непроглядную бездну безжалостной эйфории. Она запрокидывает голову, открывая ему свою шею — пусть душит, пусть свернёт, ей всё равно! — и протяжно стонет, сжимаясь вокруг длинных умелых пальцев, которые лишь несколько минут назад перезаряжали пистолет. Торп резко вырывает руку. Уэнсдей неловко дёргается следом и едва не сваливается с комода — но Ксавье моментально ловит её, зажимая между мебелью и своим телом. – Показывай дорогу, птенчик, – шепчет он, поспешно стаскивая перчатку со второй руки. И как бы ей не хотелось ощутить в себе его член, она не может удержаться от жестокой игры. Кладёт руки ему на скулы, продолжая пачкать точёное лицо уже начинающей засыхать кровью, проводит пальцами по шее, отмечая бешено стучащий пульс, цепляет воротник куртки. – Тебе так хочется взять меня в нашей с Тайлером постели? – шепчет она. Ксавье с рыком запускает пальцы ей в причёску, до боли оттягивая голову назад. – Ты даже не представляешь, птенчик, насколько… Уэнсдей срывается с места, как лань, почувствовавшая дыхание волка. Бросается по коридору, толкая одну из дверей, влетает в комнату, замирает у кровати — и разворачивается, стаскивая халат по кровоточащему плечу. Ксавье не торопится. Медленно входит в спальню, на ходу избавляясь от куртки. Следом на пол с глухим стуком падает кобура с убранным пистолетом. Он даже не заботится о том, чтобы закрыть за собой дверь — всё равно в этом полном мертвецов доме их некому услышать. Уэнсдей сжимает бёдра, безуспешно стараясь унять зуд между ног. Одного оргазма, полученного над трупами Донована Галпина и случайной девки, ничтожно мало, ей хочется ещё, хочется больше, хочется всего… У них не хватает терпения, чтобы раздеть друг друга. Уэнсдей поспешно стягивает через голову пропитавшуюся кровью ночнушку, одновременно избавляясь от трусов, пока Ксавье снимает джемпер. Потом он толкает её в плечо, и она, сумев только ойкнуть, падает на кровать. – Так это была ваша с Тайлером спальня? – усмехается Торп, мельком окидывая комнату взглядом. Надо сказать, комиссар Галпин — или кто подбирал ему интерьер — постарался, обставляя эту комнату. Здесь нет обычных в остальном доме цветочных узоров на стенах или многочисленных подсвечников, подушек и фоторамок, захламляющих пространство. Всё строго и относительно со вкусом — серые обои, мебель из тёмного дерева, почти чёрные шторы. Ей бы даже могло понравиться… Если бы не. – На тебе слишком много одежды, – сквозь зубы шипит она, хватаясь руками за край его серой майки. – Это легко исправить, – усмехается Ксавье, вскидывая руки и позволяя ей стащить с него тонкий трикотаж. С брюками — в кои-то веки не извечные джинсы, а обычные брюки из чёрной шерсти — он разбирается самостоятельно, отбрасывая их на пол. Разводит бёдра Уэнсдей в стороны и нависает над ней, упираясь коленом в постель между её ног. Уэнсдей старается смотреть на его лицо, но взгляд то и дело падает ниже, на налитый кровью член, что резко контрастирует с белой кожей его живота. И от этой картины она неосознанно опускает руку между ног и касается пальцами изнывающего клитора. – Я ни разу не подпускала его к себе, – бессмысленно шепчет она. – Когда мы ночевали здесь… Ксавье хватает её руку и намертво припечатывает к покрывалу, не позволяя ей ласкать саму себя. От малахита в его глазах ничего уже не осталось, всё заменил полыхающий уголь оникса. – Думай о нём, птенчик, – приказывает он. – Думай о нём, когда я буду иметь тебя на вашей супружеской постели. Думай о нём… И медленно, уверенно подаётся вперёд, насаживая её на себя сразу до конца. – …и о том, что все эти годы ты представляла на его месте меня. Уэнсдей орёт, запрокинув голову. Она действительно думает о Тайлере — о том, что он, связанный, сидит в гостиной этого же дома. Думает о Доноване Галпине, чей труп лежит буквально за дверью комнаты. Думает о той безымянной шлюхе и прихлебателях своего мужа, расстрелянных на первом этаже… И думает о Ксавье Торпе, что до боли разводит её ноги, вколачиваясь в неё в каком-то диком, нечеловеческом ритме. Как будто она сейчас способна думать о ком-то другом… Как будто она сейчас способна думать! – А ты думал обо мне в Париже? – хрипит она. – Думал обо мне, когда трахал шлюх в нью-йоркских борделях? Думал обо мне… – Каждый день, – прерывает её мужской голос. – Я, блять, думал о тебе каждый день… Уэнсдей с силой зажмуривается, отдаваясь на откуп ощущениям — до желанного развершения ещё слишком далеко, но она упивается процессом, упивается болью от растянутых в стороны бёдер и хватки его рук и упивается жестокостью, с которой её берёт Ксавье Торп. Об этой жестокости она мечтала все эти восемь лет, вспоминая его призрачный захват на её шее, когда он ещё боялся причинить ей боль, но уже мечтал подчинить её себе… Да кого она обманывала! Она принадлежала ему с того момента, как он вытолкнул её из-под падающей ледяной гаргульи! Четырнадцать лет… Почти четырнадцать лет прошли с того момента, когда мальчик с растрёпанными волосами и удивительными малахитовыми глазами закрыл её от безобидной ледяной статуи — и только спустя четырнадцать лет она понимает, что чудовищем была не гаргулья… Чудовищами уже тогда были они сами. Уэнсдей с силой вонзает ногти в спину Ксавье, проводит пальцами от позвоночника к его бокам, вдоль рёбер, до крови вспарывая кожу — и чувствует, что выпускает на свободу монстра, того самого, которому поклонялись её внутренние черти. Прекрасного, красивого, как падший ангел, монстра, со светло-русыми волосами, с малахитовыми глазами и ямочками на щеках, посмотреть со стороны — и не подумать, сколько тьмы скрыто за этой ангельской внешностью… Сколько тьмы было скрыто в популярном художнике Ксавье Торпе, которым восхищалась вся нью-йоркская пресса! Сколько тьмы было скрыто в красавице Уэнсдей Галпин, что произвела сенсацию в высшем свете Манхэттена осенью тридцать восьмого! Монстр поднимается из позвоночника Торпа, кладёт руки ей на затылок и клянёт в беспамятстве: моя, моя, только моя, ты принадлежишь мне… – Твоя, твоя, только тебе… – заплетающимся языком шепчет Уэнсдей, очерчивая руками его торс, проводя пальцами по груди, притягивая к себе и целуя. Губы Ксавье спускаются с её лица на подбородок, на шею — и она заходится неслышным криком, когда он вонзает зубы ей над сонной артерией. Втягивает кожу между зубов и, довольно усмехнувшись, опускается ниже, к её груди. Это раньше он старался не оставить на ней следов, понимая, что её муж может увидеть. Но роковая финишная черта уже подведена, и её шея, плечи и грудь расцветают влажными следами жестоких поцелуев, а его грудь и спина исполосованы следами женских ногтей. Она усилием воли открывает взгляд от его лица и скользит глазами вниз — и натыкается на его пах. И впервые видит, как Ксавье забирает себе её тело. Десять лет назад она слишком смущалась, чтобы посмотреть. В его квартире в «Эльдорадо» ей было не до этого. Но сейчас, когда у них катастрофически не хватает времени, она с мазохистским удовольствием наблюдает, как его член погружается в её блестящую плоть, и с наслаждением слушает влажные хлюпающие звуки их совокупления. Потому что иначе это назвать нельзя. Умелые пальцы художника с силой сжимают её бёдра, удерживая её на месте. Несомненно, на коже выступят синяки. Господиииии…..!!!!! Ксавье отрывает губы от её груди, с совершенно безумным взглядом подаётся наверх — и Уэнсдей разбивается, её раскалывает, разрывает на части, и локти, упирающиеся в нелепое покрывало с геометрическим рисунком, подкашиваются, и она падает, и может только с трудом втянуть воздух через открытый в беззвучном крике рот… Взгляд Ксавье замирает за её плечом. – Ещё не всё, – со злостью шепчет он и подаётся назад, выходя из неё. Аддамс тянется следом — ей мало, ей хочется продолжения, несмотря на сладкую посторгазменную истому. Ксавье действует слишком быстро: хватает её за талию, переворачивает на живот и, подхватив под бёдра, заставляет прогнуться, подняв задницу над кроватью. – Стоило бы взять тебя вот так, – шипит он ей в ухо, пальцем проникая между ягодиц. – Отомстить тебе за Бостон… Уэнсдей неосознанно сжимает анус — одна мысль о том, что он может поиметь её анально, заставляет испытать настоящий страх, одновременно сжавшись от пугающего предвкушения. Да, она об этом читала, но до этого момента и подумать не могла, что сама окажется в таком положении. И, как бы она ни любила Ксавье Торпа, на что бы ни была готова ради него, это не то, на что она сейчас согласится. Может быть, позже. – Но, думаю, для этого ещё будет время, – шепчет Ксавье, целуя её спину. Он проводит пальцами по её позвоночнику, поднимается до шеи и цепляет за растрепавшиеся волосы, заставляя прогнуться в пояснице. Уэнсдей послушно подаётся назад, разводя бёдра, и протяжно выдыхает, когда он вновь вставляет в неё свой член. – А ведь наверняка для своего мужа ты не была такой готовой на всё… – усмехается он.. – Я презирала его, – шепчет Уэнсдей, из последних сил приподнимаясь на локтях. – В любой момент, что он приходил ко мне в спальню, я презирала его… И затыкается, потому что Ксавье принимается жёстко, до упора в каждом толчке вколачиваться в её тело. И эта боль, эта жестокость сладкой песней отзывается в её теле, заставляя при каждом его движении подаваться навстречу, до крови впиваясь ногтями в его руку перед её плечом. Выпущенные на свободу черти взвиваются вальсом вокруг своего хозяина-монстра. Кажется, желать сильнее уже невозможно, но одной мысли о том, что Ксавье Торп берёт её в их с Тайлером семейной спальне заставляет её намокнуть ещё больше, продлевая момент абсолютно аморального наслаждения. – Посмотри на себя, – раздаётся над ухом едва узнаваемым сквозь тяжёлую пелену забытия голос. – Посмотри, кто ты на самом деле. Мужские пальцы сжимают её волосы, тянут назад, заставляя запрокинуть голову — и Уэнсдей упирается взглядом в стоящее в углу зеркало. В отражении уже нет ничего человеческого. Она видит, как два монстра, два демона с нечеловеческой жестокостью отдаются друг другу. Её руки, плечи и даже лицо до сих пор испачканы кровью, и она ловит свой взгляд — абсолютно безумный, одержимый мужчиной над ней, перекликающийся с чернотой его обычно зелёных глаз. Два чудовища, предающиеся безжалостной страсти в комнате с абсолютно безликими серыми обоями на стенах. – Не я, – с трудом произносит она. – Не только я. Мы. – Мы, – соглашается Ксавье. Он кладёт руку ей на горло, привычно сжимает, перекрывая кислород — и тут же, с силой подавшись вперёд, замирает, закатив глаза. Уэнсдей чувствует, как дёргается внутри неё его член — а потом её сжигает изнутри, что тот «Гинденбург». И она с беззвучным криком падает на измятое одеяло, упиваясь приглушённым стоном мужчины за её спиной. – Блять… – шепчет Ксавье, одной рукой удерживаясь на весу. Уэнсдей оплетает окровавленной ладонью его локоть. – Молчи, – требует она. – Просто, блять, молчи. Ксавье проводит свободной рукой по её спине, убирая её растрепавшиеся волосы, потом быстро целует её в плечо. – У нас нет времени, – произносит он, опускаясь на покрывало рядом с ней. Без него внутри Уэнсдей чувствует опустошение — и думает, что, чем бы ни закончилась эта ночь, в следующий раз она попросит Ксавье не выходить до того момента, пока они оба не уснут. – У нас есть ещё как минимум пара минут, – шепчет она, наблюдая, как затухает полыхающий оникс, уступая место любимому малахиту. – Я люблю тебя. Больше, чем ты можешь себе представить. – Я люблю тебя, – отвечает Ксавье, и та нежность, с которой он проводит по её плечу, никак не вяжется с тем, что было между ними буквально минуты назад. – Больше всего в жизни. Его пальцы скользят по её локтю, потом по запястью — и Уэнсдей вспоминает, что её руки до сих пор испачканы кровью Донована Галпина. Она порывается отдёрнуть ладонь, но Ксавье перехватывает её пальцы. – Нет, не надо, – просит он. – Мы шли к этому столько лет… Столько лет они шли… к убийству? Уэнсдей всё же отстраняется, находит на полу своё бельё и достаёт из сумки тёмные брюки для верховой езды и чёрный пуловер, упакованные втайне от Сантьяго. Ксавье тоже принимается одеваться. Времени на душ нет, но они по-быстрому смывают кровь с лиц и рук, наблюдая, как мутные ржавые разводы исчезают в водостоке, а потом Уэнсдей под пристальным взглядом мужчины заплетает две мягкие косы. Трупы в коридоре ещё не успели закоченеть, и она присаживается на корточки рядом со шлюхой. Осторожно поворачивает её голову, стараясь вновь не запачкать руки в крови, и осматривает уши. В мочках — дешёвые блестящие серёжки. Аддамс вынимает их, прячет в карман и снимает с собственных ушей родительский подарок. Вставляет штифы в неровные дырки и защёлкивает замочки. Торп подбирает свои перчатки, заворачивает окровавленный нож в холщевину и останавливается за её плечом, наблюдая за её действиями. – Ты это планировала? – догадывается он. – Скажем так: я на это рассчитывала, – кивает Уэнсдей. Поднимает мёртвую левую руку и надевает на безымянный палец свои помолвочное и обручальное кольца. – Будет странно, если здесь не окажется и моего трупа тоже. – Умно, – кивает Ксавье. – Но любая экспертиза сразу обнаружит подлог. – Для экспертизы нужен повод, а Пагсли с уверенностью опознает меня по моим кольцам. – Она щупает ткань комбинации проститутки и недовольно морщится. Пусть и шёлк, но очень дешёвый, не то, что могло быть в гардеробе жены сына нью-йоркского комиссара и совсем не то, что надела бы бостонская аристократка. Но это уже тоже будет не её проблемой. Поднимается на ноги, запуская руку в карман. – Ксавье? И вдруг теряется, вновь чувствуя себя семнадцатилетней девочкой, которая только услышала от любимого мальчика о том, что, может быть, только может быть, она подумает над тем, чтобы однажды выйти за него замуж? Видимо, эта неуверенность проскальзывает в её голосе, потому что Торп недоумённо вскидывает брови, глядя на неё. Уэнсдей делает глубокий вдох. И протягивает ему зажатый кулак. Ксавье послушно берёт её руку в свою — и со свистом резко втягивает воздух между зубов. Потому что в его ладони остаётся платиновое кольцо с гранатом цвета запекшейся крови. – Я спрятала его в своём детском тайнике и хранила всё это время, – с каким-то неуместным смущением признаётся Уэнсдей. – Ободок стал мне мал, пришлось просить ювелира растянуть его. Спроси меня, – она оттопыривает безымянный палец левой руки. – Ещё раз. Малахитовые глаза опять опасно темнеют. Кольцо встаёт на фалангу как влитое. – Ты станешь моей женой? – сощуривается Торп, кладя вторую руку ей на затылок. – А ты станешь моим мужем? – В горе и радости. Ксавье приникает к её губам, поцелуем запечатывая их брачную клятву на чужой крови. – В жизни и смерти. – Она отстраняется. – Кстати о смерти. Нам ведь нужен свидетель. Торп опять усмехается, так и держа руку на её затылке. – У нас ещё много работы. Уэнсдей согласно кивает, хотя больше всего хочется плюнуть на весь их план и просто уехать. – Приступай. А я заберу документы. Ксавье с наигранно разочарованным вздохом отпускает её и возвращается к своим делам. Собрать окровавленную одежду и оружие в мешок, залить тела горючим, чтобы не было возможности сразу опознать убитых, проверить всё ещё раз… Сжав её пальцы, он скрывается на лестнице, а Уэнсдей проходит в кабинет комиссара, на ходу натягивая тонкие бархатные перчатки. За пол-минуты вскрывает сейф, вытаскивает изнутри стопку писем, потом, с некоторым сомнением, забирает половину хранящихся там же денег и опять закрывает дверцу. Садится за стол и быстро просматривает корреспонденцию, откладывая в сторону письма из Бостона — от них надо будет избавиться вместе с прочими уликами, она не может так явно подставлять своего отца, как бы не ненавидела родителей за их согласие на её брак с Галпином. Убирает остальные письма в бумажный пакет с заранее напечатанным на машинке Донована Галпина адресом, и спускается на первый этаж. В затихшем доме уже отчётливо пахнет бензином. Даже трупик Лакки в холле облит горючим, и Уэнсдей усмехается, перешагивая через него. Ксавье обнаруживается в гостиной — удобно устроился в кресле напротив Тайлера, как будто два старых приятеля разговаривают после насыщенного вечера, не хватает только бокала виски и сигареты в руке. У его ног стоит канистра, и Уэнсдей усмехается, сама поражённая кровожадности своей идеи. – Уэнс? – конечно, Ксавье замечает лихорадочный блеск в её глазах. Она кладёт на столик рядом с ним пакет с письмами и пачки денег, подхватывает канистру, одним движением откручивает крышку и выплескивает горючее прямо на бесчувственного Тайлера. – Что ты задумала? – интересуется Ксавье, но не делает ни малейшей попытки остановить или как-то помешать ей, догадываясь. Придвигает к себе архив и принимается распихивать пачки денег по карманам своей куртки, на которой, к счастью, почти не заметны пятна крови. – Ты в курсе, что это очень… неприятно? – Ничего, он и так не переживёт, – усмехается Уэнсдей, выплёскивая остатки бензина Тайлеру на голову. – Работала в перчатках? – уточняет Торп, рассматривая вашингтонский адрес Генеральной прокуратуры на пухлом конверте. – Конечно, как ты и предупреждал, – кивает Уэнсдей, демонстрируя ему руки в чёрном бархате. Отбрасывает пустую жестяную канистру в сторону и, опустившись рядом с креслом Тайлера на корточки, от души бьёт его по щеке. – Проснись, Тайлер. Время умирать. Галпин реагирует не сразу. Несколько минут так и сидит, уронив голову на грудь, потом медленно-медленно втягивает воздух и с трудом дёргает веками. Поводит плечами, пытается пошевелить руками — и тут же, учуяв запах бензина и почувствовав путы на запястьях, в резком выбросе адреналина вскидывает голову, силясь расфокусированным взглядом увидеть, что происходит. – С возвращением, – усмехается Ксавье, наблюдая за поверженным соперником. Низкий мужской голос действует на Галпина не хуже пощёчин Уэнсдей. Он несколько раз дёргает головой и усиленно моргает, пытаясь разогнать марево перед глазами. Пытается высвободить руки и шипит, когда тонкая верёвка впивается в кожу. По части узлов Уэнсдей нет равных. Уроки дяди Фестера не прошли даром; даже Ксавье, который нередко выступал подопытным в её детских тренировках, не всегда мог выпутаться из самых хитрых. – Что… – заплетающимся языком произносит Тайлер. Пару раз осовело моргает и, кажется, различает чёрный мужской силуэт в кресле напротив. – Я же тебя знаю… – Да, мы знакомы, – усмехается художник. – Ксавье Торп, если ты забыл. И опять его слова срабатывают спусковым крючком. Уэнсдей практически видит, как проясняется сознание супруга, как в его мозгу складывается единая картина: связанные руки, запах бензина на собственной одежде, присутствие Ксавье Торпа в их доме… – Не советую кричать, Тайлер, – произносит Уэнсдей, отступая к любовнику. – Кроме нас троих в доме нет ни одного живого человека. – Живого… – бессмысленно повторяет Галпин. – Что, блять, вы задумали?! Руки Ксавье обвивают её талию, и Торп тянет её на себя, заставляя сесть ему на колени. Уэнсдей стягивает с ладоней перчатки и с чувством торжества приникает к мужскому телу, запуская холодные пальцы в длинные светлые волосы. – Ты же не думал, что я всегда буду твоей женой? – произносит она, чувствуя губы Ксавье под ухом. Как обычно, одно его прикосновение отзывается роем мурашек по позвоночнику, и Уэнсдей порывисто сжимает бёдра. Мелкое движение не остаётся незамеченным для Торпа, и он, усмехнувшись ей в шею, просовывает руку между её ног. – Что вы, блять, творите? – в ужасе спрашивает Тайлер, словно не верит тому, что происходит на его глазах. – Где отец? – Наверху, – отвечает Торп, отвлекаясь от шеи Уэнсдей. – И шлюха — как её, Диана, что ли? — тоже наверху. – А Янг со Стокхёрстом в коридоре за лестницей, – добавляет Уэнсдей. – Ты, кстати, знал, что они любовники? – Да о чём вы… Уэнсдей запускает руку во внутренний карман куртки Ксавье, достаёт пачку сигарет, подбирает со столика зажигалку и прикуривает, сразу глубоко затягиваясь. Свободной рукой сжимает волосы Ксавье в хвост и тянет, заставляя его откинуть голову назад. Опускает своё лицо к его и медленно выдыхает дым в маняще приоткрытые губы. Тайлер, видимо, настолько шокирован этим простым действием, что не сразу обретает голос. Неверяще качает головой, не сводя с них сонного взгляда. – Ты больная… – шепчет он. – Вы оба больные… – Его болтовня мне надоела, – кривится Ксавье. – Ты же помнишь, что у нас почти не осталось времени? Уэнсдей с показательно расстроенным вздохом выпускает его волосы, вновь затягиваясь. Как бы ей не нравилась их бесчеловечная игра, что они затеяли с Тайлером Галпином, Ксавье прав: время на исходе, сухогруз ждать не будет, а им ещё надо отправить архив и избавиться от одежды и оружия. Она встаёт с колен Торпа, подходит к Тайлеру и цепляет свободной рукой его за подбородок, заставляя поднять голову и посмотреть на неё. Сжимает его челюсти, заставляя разжать зубы, и вставляет между губ сигарету. – Ты же неглупый мальчик, Тайлер, – произносит она. – Должен понимать, что будет, если ты уронишь уголь на свою одежду. На самом деле, она не уверена, что пропитанная бензином ткань вспыхнет от тлеющей сигареты, но она слишком устала от его жизни. Сейчас ей больше всего хочется пустить Тайлеру пулю в лоб, поджечь все тела и закрыть за собой дверь комиссарского особняка, навечно оставляя позади Нью-Йорк и всю свою прежнюю жизнь. Тайлер никогда не курил, и всячески осуждал дурную привычку своей жены — но согласен бороться за последние мгновения жизни даже в таком унизительном положении, и послушно втягивает отравленный горячий воздух. Пытается сдержать кашель сквозь стиснутые вокруг сигареты зубы, и исподлобья смотрит на жену. – Так-то лучше, – замечает Уэнсдей, возвращаясь на колени Ксавье. Торп подносит к её лицу открытый конверт с письмами — и Аддамс, поняв его без слов, облизывает полосу заклейки — медленно, пошло, как слизывала пот и сперму с тела Ксавье во время их затворничества в его квартире в «Эльдорадо», не боясь разрезать язык острой бумагой. Тянется запечатать послание, но мужчина отодвигает конверт в сторону. – Пальцы, – предупреждающе говорит он. И правда. На пакете компромата, посланного на адрес Генеральной прокуратуры, не должно быть их отпечатков, а она уже сняла перчатки… Торп самостоятельно заклеивает конверт и откладывает его на стол. Бросает взгляд за плечо Уэнсдей на её мужа — и тут же привлекает её к себе в собственническом поцелуе, жестоко сжимая открытый затылок и наклоняя её голову вбок. Уэнсдей не противится. Скользит пальцами по его плечам, царапает кожу шеи над высоким воротом джемпера, обхватывает скулы и отвечает — так же голодно, так же жадно, втягивая его язык и просовывая свой в его рот. Бездумно хнычет, сожалея, что сейчас только и придётся ограничиться — этим поцелуем смерти, и смерть придёт не по их души… Но всё равно монстры по имени Ксавье Торп и Уэнсдей Аддамс перестанут существовать в тот момент, как они покинут Нью-Йорк. Она опять упирается в плечи Ксавье, приподнимается на его коленях, уже готовая перекинуть ногу через его бёдра, как вдруг они оба замирают, услышав стон со стороны Тайлера. Отстраняются друг от друга, но продолжают смотреть друг другу в глаза, прислонившись лбами. Потому что — всё, это финал, конец всему, они оба прекрасно понимают, что означает этот звук. Ксавье мягко за талию отодвигает её от своего тела и бросает взгляд за её плечо. Уэнсдей тоже оборачивается. Тайлер всё-таки выпустил сигарету, и теперь его рубашка тлеет вокруг упавшего ему на живот окурка. Уэнсдей по-птичьи склоняет голову вбок, наблюдая — интересный эксперимент, она никогда не задумывалась… – Снимите… – хрипит Тайлер. И тут его одежда вспыхивает. Мгновение царит тишина — а потом Галпин начинает орать. Уэнсдей никогда не думала, что в простом крике может заключаться столько человеческой боли, и эта боль ласкает ей слух, искупляя два с половиной года жалкого брака с Тайлером Галпином и восемь лет тоски по Ксавье Торпу. Но Ксавье хмурится, заставляя её встать с его коленей. Тоже поднимается с кресла, запускает руку под куртку и достаёт из кобуры «Кольт». – Тридцать секунд, потом он отрубится от болевого шока, – сообщает он, щёлкая флажком предохранителя и взводя курок. Поворачивает пистолет рукоятью к Уэнсдей. – Окажешь ему честь? О, она бы с удовольствием посмотрела, как Тайлер Галпин сгорает заживо! Но она не готова уступить его смерть огню. Раз уж не получилось перерезать ему горло — что ж, она с удовольствием пустит пулю ему меж глаз. Она берёт «Кольт» в руку, подходит к мужу и мгновение наблюдает за тем, как корчится его лицо. Возможно, подарить ему смерть от пули — это слишком милосердно, но она не может отказать себе в наслаждении стать палачом всем Галпинам. – Тайлер! – рявкает она, не особо надеясь, что он разберёт своё имя. Но он слышит её и вскидывает голову. Огонь подбирается к его волосам, и его лицо искажено гримасой боли и ненависти, и в воздухе начинает омерзительно пахнуть сгоревшим мясом. И, кажется, в его глазах мелькает облегчение, когда Уэнсдей поднимает пистолет. Его волосы начинают гореть ровно в тот момент, когда она нажимает на спусковой крючок. Пуля входит прямо в центр лба. Тайлера бросает назад, потом его голова опять падает лицом вниз и он замирает. Уэнсдей выпускает носом воздух, поняв, что задержала дыхание. – Нам пора. Торп неслышно оказывается за её плечом, забирая из безвольно повисшей руки пистолет — она не может поверить, что всё закончилось. Мужчина опять ставит пистолет на предохранитель и убирает в кобуру. – Подожди меня в холле, – просит он, доставая из кармана коробок спичек. Но Уэнсдей не может пошевелиться, с упоением глядя на мёртвое, объятое огнём тело мужа. – Уэнсдей! И опять голос Ксавье возвращает её в реальность. Она позволяет ему взять её за руку и вывести в холл. Ксавье прислоняет её к стене, быстро целует в лоб и поднимается по лестнице. Уэнсдей несколько мгновений смотрит на труп Лакки перед собой, потом вспоминает про документы. Достаёт из-за пояса перчатки, натягивает тонкий бархат на руки и возвращается в гостиную. Забирает конверт и, стараясь не вдыхать гарь от сгорающего тела, быстро выходит в коридор, закрывая за собой двери. Ксавье спускается по лестнице, и, бросив взгляд за его плечо, она видит на втором этаже отсветы пламени. Она ждёт, когда он точно так же подожжёт тела Янга и Стокхёрста, а потом с неожиданной уверенностью забирает у него спички, опускаясь на колени рядом с йоркширским терьером. – Всё равно не понимаю, зачем, – замечает Торп, отстёгивая под курткой кобуру. Уэнсдей поджигает Лакки и распрямляется. – Вопрос «зачем?» будет беспокоить всю нью-йоркскую полицию ближайшие несколько лет, – усмехается она, протягивая коробок Ксавье. Тот прячет его вместе с кобурой в мешок с её перепачканной кровью одеждой, затягивает тесёмки, поднимает с пола конверт с архивом Донована Галпина и распрямляется. Протягивает бумаги Уэнсдей, потом одёргивает куртку и зачёсывает назад растрепавшиеся волосы. – Пора исчезнуть, Уэнс, – неожиданно мягко говорит он, и в его улыбке она вновь видит того мальчика, что неловко впервые поцеловал её на мостках лодочного причала под Бостоном. И она улыбается, как не улыбалась та хмурая девочка, что ответила на его поцелуй. – Я готова. Ксавье открывает дверь и делает шаг за порог, протягивая ей руку. Уэнсдей уверенно переплетает свои пальцы с его. – Париж? – наивно спрашивает она. – Париж, – кивает Ксавье. – У нас всегда будет Париж. И закрывает за ними дверь.