Параллели

Октябрь 2022 У Аякса очень быстро выработалась зависимость. И имя этой зависимости было: Энид Синклер. Умная, амбициозная, красивая, весёлая, упрямая, гордая, настойчивая, успешная, рассудительная, целеустремлённая, независимая… как бы ему хотелось назвать её своей! Но Энид Синклер ясно продемонстрировала: она принадлежит только себе. Даже имея над собой дамоклов меч в виде вполне себе неиллюзорного судебного иска, она не пошла на поводу у страхов и угроз и продолжила своё расследование… И, господи, только за эту её упёртость Аякс был готов полюбить её ещё сильнее! И был теперь готов послать к чертям весь мир и, может быть, собственное положение в «Горгоне», лишь бы просыпаться, как сейчас: в безликом номере сетевого отеля, но зарывшись носом в светлые пряди, вдыхая аромат жасмина и девичьего тела, чувствуя рукой бархатную кожу упругого пресса и, блять, стояк у себя между ног… В люксе бостонского отеля светло — они забыли зашторить окна вечером, и сейчас тусклое осеннее утро освещает светлый интерьер. Судя по тому, что будильник пока молчит — Девятая симфония Бетховена у него и «Ватерлоо» у неё — время ещё совсем раннее. Аякс думает уже подняться, задёрнуть шторы и забраться обратно под одеяло, чтобы урвать последние минуты сна… Но стоит ему податься назад, как Энид дёргает плечами, ещё крепче прижимает его руку к своему туловищу и — неосознанно? — ёрзает задницей. Чччччёрт, лисёнок! – Доброе утро. – Голос хриплый после сна, и Аякс мягко целует её затылок сквозь растрёпанные волосы. – Мхм… Доброе… – бубнит Синклер, натягивая одеяло на лицо, явно тоже стараясь спрятаться от безжалостного утреннего света. – Сколько времени? – Без понятия, – отвечает Петрополус, блаженно прикрывая глаза. – Будильники ещё не звонили. – Угу… – невнятно отзывается девушка и, опять поёрзав задницей, сползает вниз, окончательно скрываясь под одеялом. Только светлая макушка и торчит из-под белоснежного пододеяльника. Да чтоб тебя! Сон, конечно, сносит нахрен. Он осторожно выпутывает руку из её пальцев и проводит по упругому животу, невесомо обводя пупок и скользя вниз. Осторожно проникает между её бёдер, разводит мягкие складки и касается уже набухшего клитора. Энид вздрагивает, как будто он подвёл к ней оголённые провода, издаёт какой-то приглушённый звук и заметно напрягается. Но молчит, лишь глубже зарываясь носом в одеяло. Понятно ведь, что не спит уже. Аякс просовывает руку дальше, не без предвкушения отмечая, насколько она мокрая и горячая. Её тело принимает его пальцы голодной пустотой, и девушка опять подаётся назад. Конечно, она чувствует, как он возбуждён. И лишь из упрямства продолжает прятаться под одеялом. Петрополус ритмично двигает рукой, одновременно прикусывая загорелую кожу на плече. Энид сладко стонет, не вылезая из-под одеяла: как будто она только просыпается… – Аяяяяяякс… – тянет она. Голос звучит приглушённо под перинами. – Ммм? – Он поддевает носом мочку уха — здорового. – Либо вставь, либо дай поспать. Ох, лисёнок, кто бы знал, какая же ты дрянь! Он убирает пальцы, закидывает её ногу на своё колено и, не позволяя ей среагировать, сразу быстро входит, проникая на всю длину. Энид охает, запрокидывает голову, стягивает с них, наконец, одеяло и цепляется рукой за его бедро, до боли вонзаясь длинными острыми ногтями. Аякс замирает, просто наслаждаясь чувством, что он обладает Энид Синклер. – Ну доброе утро, – шепчет он, дотягиваясь до её губ. – Доброе, – шепчет она, целуя в ответ. Он начинает двигаться — мягко, постепенно, овладевая её телом сзади. Энид признавалась, что сексуального опыта у неё не сказать чтобы ах как много — было несколько бойфрендов, но мало с кем они экспериментировали. Аяксу плевать, кто там был у неё первым. Для него важно, чтобы он был последним. Синклер, кажется, окончательно просыпается. Сдёргивает с них ненужное одеяло, забрасывает руку назад, обнимая его за шею, откидывает голову и тоже принимается двигаться, ритмично подаваясь ему навстречу. Огромный светлый люкс, освещённый белым светом пасмурного массачусетского утра, наполняют характерные звуки секса — тяжёлое дыхание, влажные шлепки разгорячённой плоти, короткие исступлённые стоны… Господи, да он готов на всё, лишь бы все утра теперь были такими! Где-то, кажется, звучит странная музыка — Девятая симфония Бетховена, наложившаяся на старый шлягер шведской поп-группы. Но ощущение завязывающегося в корне позвоночника узла мешает смеяться над нелепым сочетанием. Девушка перед ним коротко и быстро дышит. Он видит, как розовеет её лицо, как трепещут ресницы прикрытых в экстазе век — и это настолько прекрасное зрелище, что он готов замереть, лишь бы наслаждаться им вечно, и он сожалеет, что он не художник, как чёртов сведший их Ксавье Торп, и он не может нарисовать её портрет… Энид уже не просто стонет — она хнычет, ритмично перекатывая бёдрами, подаваясь ему навстречу, требовательно насаживаясь на его член в желании яркой разрядки. А кто он такой, чтобы отказывать? Аякс проводит рукой по её груди. Сжимает сосок приступом мимолётной боли, с силой вжимает пальцы в пресс, быстро касается бока, заставляя дёрнуться от неприятной щекотки — и вновь опускает пальцы на пульсирующий клитор. – Аяяяяякс… – захлёбывается наслаждением Энид. Достаточно нескольких круговых движений — и она напрягается, замирая, резко втягивая воздух широко раскрытым ртом. Он чувствует, как она сжимается вокруг него, как вся Энид Синклер — великолепная, неописуемая, удивительная — концентрируется вокруг одной точки, которой является его член. Она протяжно выдыхает, расслабляясь — но этого, блять, мало. Аякс мягко толкает её в плечо, заставляя лечь на живот. Энид послушно раскладывается под ним, широко разводя бёдра. Он следует за ней, устраиваясь сверху, упираясь в кровать перед её плечами, перенося вес на руки. И принимается глубоко, горячо вдалбливаться в изнемогающее тело под ним. Господи, какая она… потрясающая! Красивая, узкая, горячая, голодная… его. Аякс уничтожит любого, кто посмеет посягнуть на Энид Синклер. В глазах темнеет, напряжение пульсирующим узлом собирается под поясницей, и Аякс по-змеиному шипит сквозь стиснутые зубы, неимоверным усилием воли заставляя себя не сорваться. Он чувствует, как напряжена девушка под ним, как натянуты все её мышцы, вплоть до пальцев на ногах. Энид упирается ладонями в постель, со всей силы отжимается — и заставляет Аякса подняться вместе с ней. Его грудь бьётся о её спину, такую чертовски идеальную. Светлые волосы Синклер спутались и свесились на одну сторону, и он видит золотистый шип её последнего пирсинга, на который она постоянно жалуется, что он никак не заживает… Змей тянется к лёгкому месту удара, и Аякс опускает голову, губами нежно прикусывая хрящ и тут же, словно извиняясь, мягко целуя за ухом. – Ну же, лисёнок… – шепчет он. Опираясь одной рукой о кровать, вторую она просовывает себе между ног — и Петрополус, уловив её движение, накрывает её наманикюренные пальцы своей ладонью. С силой вжимает их пальцы под горячим клитором — и Энид с поистине звериным воем кончает второй раз. И это становится катарсисом. Он резко отпускает её руку, обхватывает её за плечи и грудь, с силой прижимая к себе — и тоже кончает, в беспамятстве изливаясь в сжавшуюся вокруг него горячую плоть любимой женщины. На несколько мгновений они замирают, приходя в себя после совместного оргазма. Потом Аякс медленно подаётся в сторону, укладываясь на бок на кровать, разворачивая к себе размякшую в блаженстве Синклер. Она широко пьяно улыбается, забрасывая колено на его ноги. – Ну привет, – шепчет она. – Привет, – отвечает он. Ничего не хочется. Ни шевелиться, ни целоваться, ни говорить. Просто вот так лежать, смотря в глаза напротив. Их руки блуждают по лицам друг друга; Энид стирает пот с его лба, Аякс отводит с её виска налипшие прядки. И думает, что где-то, когда-то его прадед вытянул для него счастливый билет, подаривший ему самую прекрасную девушку в мире. И осознание этого толкает его сказать очень большую глупость: – Выходи за меня? Пальцы Энид на его лице на миг останавливаются, и Аякс успевает испугаться — своих слов, её реакции. Хочется со всей дури вмазать себе кулаком по лбу, но он удерживается от столь глупого жеста. Вот почему он, великолепный бизнес-переговорщик, который на деловых встречах не произносит ни единого слова, не продумав перед этим моментально все возможные последствия своих высказываний, в присутствии Энид Синклер превращается в законченного идиота, чей язык срабатывает ещё до того, как слова сформировались в мозгу? Но Энид только улыбается. – Ты серьёзно? Её вопрос запускает цепную реакцию. Серьёзно ли он? Или ляпнул под впечатлением от сногсшибательного секса? Да кого он обманывает? – Я серьёзно, – подтверждает Аякс. – Я хочу каждое утро просыпаться рядом с тобой. Так что? Да, нет, возможно? Энид тяжело вздыхает и откидывается на спину, сжимая его руку. Первый испуг собственных слов и её реакции сходит на нет, и он понимает, что всё будет хорошо. – Давай вернёмся к этому разговору позже, ладно? – просит девушка, бросая на него взгляд. – Я тебя очень люблю, но вот так… как-то быстро. Я не говорю «нет», – поспешно добавляет она. – Но давай сначала разберёмся… Мне надо написать книгу, тебе надо решить с повышением… Почему бы тебе не спросить ещё раз, допустим, на Рождество? Этой короткой минуты, что она говорила, хватает, чтобы понять: он не шутил, он серьёзно, и ему важно, что она ответит. – Я не буду спрашивать на Рождество, – качает головой Аякс. – Но на Рождество я буду ждать твоего решения, хорошо? Энид улыбается — Аяксу кажется, что дать ответ она готова уже сейчас, но он не будет настаивать. Она права: ему надо разобраться с новым назначением, ей надо понять, что она напишет в своей книге… Ну и он успеет заказать кольцо до Рождества. – А сколько времени? – вспоминает Синклер. – Понятия не имею. – Он тоже откидывается на подушки. – Кажется, будильник звонил. Ему нравится, что после его импульсивного предложения не возникло неловкости. Это значит: они оба уверены в её ответе. Это значит: ответ будет положительным. Надо будет поговорить с отцом, у какого ювелира он заказывает подарки для Джудит… Да и вообще, хоть познакомить Энид со своей семьёй. Он почему-то уверен, что они с Конни задружатся с первой же встречи, да и с мачехой тоже. И отцу, конечно, она понравится, как она может не понравиться… Синклер отворачивается, берёт с тумбочки телефон. – Без десяти восемь, – сообщает она. – Во сколько у тебя встреча с этим Ричардом? – В девять. – Аякс вспоминает, что он и правда договорился о совместном завтраке с университетским другом. – Может, присоединишься? – Не, мы договорились встретиться с Хоуп, ты же помнишь… И правда. Хоуп Аддамс, старшая дочь Персифаля Аддамса, узнав, что к ним в гости пожаловала сама автор биографии Йоко Танаки, вчера вцепилась в Энид клещами и почти что записала её в лучшие подруги, и обещала показать владения Аддамсов по берегам Аппер Мистик и проводить до школы «Уиллоу-хилл». – Иди в душ, – Аякс легко подталкивает девушку к краю огромной постели. – Я пока почту проверю. Энид бодро садится на кровати, свешивает ноги вниз и игриво оборачивается через плечо. – Не присоединишься? Чччччёрт, лисёнок! – Если я присоединюсь, мы застрянем там на полчаса как минимум, и я точно опоздаю на встречу с Риком, – хохочет он. – Так что вали отсюда и не соблазняй меня! Энид звонко смеётся, вскакивает с кровати, искушая его стройным обнажённым телом, подхватывает с танкетки перед кроватью свой халат и скрывается в ванной. Аякс берёт с тумбочки телефон, откидывается на подушки и с улыбкой открывает рабочую почту, стараясь не думать, как испортится его настроение после пары писем. Энид забирает «Мерседес», так что на встречу с другом он действительно едва не опаздывает, потратив время на ожидание такси. Завтрак с Ричардом Маклареном проходит на отлично — они вспоминают учёбу в Йеле, перебирают однокурсников, обсуждают новые бизнес-проекты Ричарда и предстоящее повышение Аякса. Макларен хвастается фотографиями годовалого сына; Петрополус, в свою очередь, рассказывает, что познакомился с самой прекрасной девушкой в мире. Рик, конечно, не согласен, и они по-доброму смеются. Потом друг уезжает на работу, а Аякс бродит по Бостону, тормозя у витрин ювелирных магазинов. Что-то подсказывает, что если он надумает купить Энид в подарок какое-нибудь дорогущее бриллиантовое колье, она не оценит, поэтому он только отмечает в уме модные дизайны колец и идёт дальше, поправляя шапку на голове и грея руки о стакан паршивого кофе из подвернувшейся по дороге кофейни. Что можно подарить Энид Синклер? Она умна — сама поступила в престижнейший Нью-Йоркский университет, в совершенстве знает испанский, разбирается в классическом искусстве. Она успешна — мало какой писатель может похвастаться тем, что его дебютная книга почти полгода продержалась в топе бестселлеров. Она упряма — чего только стоит её настойчивость, с которой она продолжала расследование о Торпах, невзирая на его угрозу — и независима. Пусть она и согласилась с тем, что в Бостоне они остановились в люксе «Четырёх сезонов», но ясно дала понять, что она позволила ему оплатить их проживание… Нет, эту девушку не купить только красивыми жестами и дорогой ювелиркой. Даже в Майями её впечатлил не столько их старинный дом, сколько картинная галерея… Может, подарить ей какую-нибудь уникальную картину Ксавье Торпа? Не портрет Уэнсдей Аддамс, ни в коем случае. Но, допустим, выкупить «Панораму Плимута»? Она вроде как раз находится в какой-то частной галерее в Бостоне… Или всю экспозицию МоМА? Если Энид всё-таки напишет свою книгу, и он не будет против публикации — почему бы не устроить презентацию в музее? Надо будет поговорить с Джудит. Пару лет назад «Горгона» уже устраивала рождественский приём в Музее современного искусства, может, получится организовать там и презентацию, тем более что их холдинг является одним из официальных партнёров музея, а родители знакомы с заместителем директора Лариссой Уимс… Да, пожалуй, для Энид это будет гораздо значимее, чем банальная бриллиантовая побрякушка. В офисе его не ждут, хотя и заваливают звонками и сообщениями в мессенджер — он сразу предупредил, что в понедельник будет на телефоне, появится во вторник к обеду, так что можно погулять по Бостону, поужинать в «Куаттро», переночевать и утром вернуться в Нью-Йорк. По пути заехать в квартиру Энид в Бруклине, собрать её вещи — пора бы, наконец, уже перестать постоянно трахаться в отелях и мотаться туда-сюда через Ист-Ривер, учитывая, что в его распоряжении огромный пентхаус в центре Манхэттена. Он как раз думает, не перекусить ли ему по-быстрому где-нибудь в городе, как приходит сообщение от Синклер: Хоуп Аддамс пора на лекции в университете, она подбросит её до Кембриджа, а потом приедет в отель, и она нашла ещё кое-какие документы, и если он её встретит… Аякс скидывает ей адрес ресторана, что посоветовал Рик, в который раз отвечает на почту, берёт очередной паршивый кофе в ближайшей кофейне и думает, что надо бы наведаться на могилу к своему прадеду, сказать спасибо. Жаль, никто не знает, где находится могила Ксавье Торпа. Они с Энид встречаются в ресторане, обедают, потом гуляют по осеннему Бостону. Синклер показывает на телефоне фотографии, которые она сделала на прогулке с правнучатой племянницей Уэнсдей Аддамс, потом находит в интернете какую-то раннюю картину Торпа, на которой изображено знакомое озеро с двумя фигурками на деревянных мостках, и показывает фото примерно с этого же ракурса. Мостков уже нет, как нет и раскидистого дерева сбоку — вместо этого на берегу набережная и полноценный причал, у которого пришвартованы несколько современных моторных лодок. – Ну, сто лет прошло, – замечает Аякс, возвращая девушке её телефон. – А что за документы ты нашла? – Не совсем я. Хоуп нашла в старой телефонной книге. Вырезка из газеты ноября тридцать восьмого года об убийстве семьи Галпин. Там как раз написано про Уэнсдей Аддамс. – Почему же мы раньше это не видели? – удивляется Петрополус. – Ты же все архивы перерыла. – Потому что проверить ещё и бостонские газеты мне в голову как-то не приходило, – поджимает розовые губы Энид, явно коря себя за недогадливость. – А это больше статья об Аддамсах — они тогда были столпом местной светской жизни, так что естественно, что убийство их дочери, пусть и в Нью-Йорке, не осталось проигнорированным местной прессой. – И что такого в этой статье, что мы ещё не знаем? – В принципе, ничего особого, всё это мы уже читали в полицейских отчётах, – соглашается писательница. – Но я там обратила внимание на один момент: Уэнсдей Аддамс была опознана своим братом Пагсли Аддамсом по ювелирным украшениям. Поскольку все тела были сожжены, опознания приходилось проводить по слепкам зубов и медицинским записям — у этого Картера Янга, допустим, был характерный неправильно сросшийся детский перелом левой руки. А вот медицинских записей Уэнсдей Аддамс не было, поэтому пришлось вызывать на опознание ближайших родственников. – Какая-то очень мутная история, – хмурится Аякс. Начинает накрапывать дождь, и им приходится повернуть в сторону отеля. Мужчина сверяется с картой на телефоне — идти не больше двадцати минут, а старинный город в накатывающих сумерках, запорошенный слетевшей с деревьев жёлтой листвой, украшенный к грядущему Хеллоуину, даже при мелком промозглом дожде выглядит настолько уютно, что он вполне готов проигнорировать, что у него банально начинают мёрзнуть руки. Чёртова генетическая теплолюбивость! – Вот и я так подумала, – согласно кивает Энид. А Синклер, кажется, здесь в своей стихии. Под лёгкой розовой кожанкой у неё — только тонкий кашемировый свитер, а яркий снуд, повязанный на голову, призван не столько для того, чтобы согреть, сколько для того, чтобы продемонстрировать непопулярное консервативное хобби уроженки промозглого Сан-Франциско. – А где она похоронена, не узнавала? – вспоминает Петрополус свои мысли о могилах собственного прадеда и Ксавье Торпа, где бы она не находилась. – Спросила, конечно. – Синклер поправляет лямку болтающегося за спиной извечного белого рюкзачка. – На их семейном кладбище могилы Уэнсдей Аддамс нет, так что, скорее всего, её похоронили вместе с мужем в Нью-Йорке. А это найти как раз вообще не проблема. Но проводить эксгумацию и генетический анализ может попросить только Перри Аддамс, а ему, я так понимаю, эта тема вообще неинтересна. – Какая эксгумация? – Аякс настолько удивлён, что тормозит прямо посреди Провинс-стрит. Его голос звучит чуть громче обычного, и случайные прохожие, услышавшие его слова, недоумённо оглядываются. – Какой анализ, ты чего?! Энид качает головой, поправляет сползший снуд и, взяв своего молодого человека под руку, заставляет направиться дальше по тротуару. – У меня всё крепится уверенность, что это вообще была не Уэнсдей Аддамс, – признаётся она. Петрополус хочет возразить, но Энид машет свободной рукой. – Нет, послушай. Нам уже достоверно известно, что они были любовниками, – принимается перечислять аргументы своей теории. – Они собирались пожениться в двадцать девятом году, но что-то происходит, свадьба отменяется, Ксавье Торп уезжает учиться в Париж, путешествует по Европе, становится знаменитостью. Уэнсдей Аддамс в тридцать шестом году выходит замуж за Тайлера Галпина — и уже после этого они с Ксавье Торпом вновь встречаются. Я думаю, после тридцать седьмого года, когда она выпустила книгу и тоже прославилась. И в октябре тридцать восьмого года Ксавье Торп пишет её очень странный портрет и исчезает, пугающе одновременно со зверским убийством Галпинов — и якобы своей бывшей невесты. – И мы возвращаемся к тому, с чего мы начали: Ксавье Торп как-то замешан в убийстве Галпинов, – с протяжным вздохом произносит Аякс. – Ну а причём здесь эксгумация и генетический анализ? Тут уже останавливается Энид. Удивлённо таращится на мужчину своими огромными светлыми глазами, как будто не верит, что он только что сказал. – Аякс, радость моя, ты же понимаешь, что в этой посудной лавке есть огромный такой, просто огроменнейший слон, которого мы усиленно стараемся не замечать? – спрашивает она, вскинув брови. Аякс беспомощно скользит взглядом по вечерней бостонской улице. Дождь усиливается — пока ещё не льёт сплошняком, но находиться под ним уже неприятно, и редкие прохожие стараются побыстрее очутиться под крышей. Если так и будет продолжаться, до отеля они дойти не успеют, надо будет брать такси. Он опять переводит взгляд на девушку перед собой. На фоне серо-жёлто-коричневой массачусетской осени Энид в её розовой курточке, с розово-фиолетовым снудом на голове кажется яркой свежей капелькой краски на застиранной серой тряпке. Петрополус вздыхает, сжимает её пальцы. – Ксавье Торп убил Галпинов. И… всё. Однажды они должны были озвучить эту теорию, какой бы безумной она не казалась. – Это какой-то бред, – неверяще качает головой Аякс. Они вновь берут друг друга под руки и продолжают своё движение к отелю. – Почему бред? – пожимает плечами девушка. – Ксавье Торп был очень странной личностью. Я читала несколько психологических анализов его картин — все эксперты сходятся во мнении, что у него точно были не все дома. Там даже какие-то конкретные диагнозы ставили, могу потом поискать. Я же не просто так называю его сумасшедшим художником… – То есть ты считаешь, что один из самых известных американских художников был сумасшедшим маньяком-убийцей, вырезавшим целую семью и свою любовницу? – Ну хорошо. То, как ты это описал, действительно смахивает на низкохудожественный бред, – соглашается Энид. – Лаааадно, – неуверенно тянет Аякс. – Допустим, Торп действительно исчез после убийства Галпинов. Но — куда? Должен же он был где-то всплыть? Он слишком известная личность, чтобы вот так исчезнуть с лица земли. – Почему нет? – пожимает плечами Энид. – Интернета тогда не было, фотографии его были в основном только в нью-йоркских газетах, ну и в каких-то художественных бюллетенях. Сменить имя, никогда больше не рисовать, заняться каким-нибудь банальным делом, типа преподавания или бизнеса, как твой прадед — да он мог прятаться на самом виду, никто на него и внимания не обратит. И — ведь кому-то же Винсент завещал состояние своего сына? Счёт в швейцарском банке? – Чёрт, совсем про него забыли… – морщится Аякс. – Вернёмся в отель и сразу позвоню Кинботт. Но Валери звонит им первой, буквально стоит им зайти в номер. Аякс скрывается в уборной, а когда выходит, то видит, что Синклер, стянув с себя снуд, но так и не сняв куртку, с плохо скрываемым восторгом на лице стоит посреди просторной комнаты, прижимая к уху его телефон. – …нет, вот он уже идёт. Секунду, – говорит она в микрофон, заметив Аякса, и нажимает на экран. – Кинботт, – быстро поясняет. – Извини, не удержалась. В этом столько непосредственности, столько чисто детского предвкушения новых ответов, что Аякс даже не думает на неё злиться, хотя терпеть не может, когда кто-то отвечает на его звонки. Он забирает из её рук телефон, ставит на громкую связь и тянет свою невесту к обеденному столу в гостиной зоне номера. – Вэл, привет, – здоровается он, кладёт телефон на столешницу и выдвигает им два стула. – Ты на громкой связи. Что у тебя? – Ничего хорошего, – по голосу слышно, что Кинботт мрачнеет. – Ты был прав, это номерной счёт и, конечно, никто нам по нему ничего не сказал, какие бы запросы я ни посылала. Но кое-что интересное я всё же нашла. – Рассказывай. Энид аж вся подаётся вперёд, пожирая глазами кусочек пластика, напичканный электроникой и микросхемами, как будто сейчас они действительно получат доказательства… причастности Ксавье Торпа к убийству Галпинов. Он до сих пор не может заставить себя поверить, что они всерьёз рассматривают теорию, что Ксавье Торп был массовым убийцей. Хотя, если вдуматься, убийство Ксавье Торпом семьи Галпинов и их гостей вполне может оказаться той нитью, что связывает воедино все лоскуты старинной тайны. Сердечником, на который нанизаны все жуткие, безумные факты: расторгнутая юношеская помолвка; пугающий портрет, слишком явно указывающий на возобновление обречённого романа; жестокость, с которой были совершены все убийства… Правда, в эту картину не вписывалось убийство самой Уэнсдей Аддамс-Галпин, но, чем чёрт не шутит, может, Энид и права, и это и действительно было не её тело? Уж больно подозрительная история с отсутствием медицинских записей и опознанием её трупа братом по ювелирным украшениям. Мог ли Пагсли Аддамс знать, что произошло тогда на самом деле? А Винсент Торп? – Счёт был открыт в тридцать третьем году — и не спрашивай, как я это узнала. По-моему, я инициировала у них глобальную проверку всей службы безопасности. – Валери явно усмехается. – Но что интереснее — он до сих пор действующий. – Вот как… – протягивает Аякс. – Это уже любопытно. Он бросает взгляд на Энид и видит, что она хмурится, недоумённо глядя на него. Видимо, слова Вэл о действующем счёте ничего для неё не прояснили, только подкинули очередную загадку. – Если счёту девяносто лет и он до сих пор активен, то он либо относится к юридическому лицу, либо был переоформлен на другого человека ещё при жизни первоначального владельца, – терпеливо поясняет Петрополус. – Но счёт юрлица можно определить по реквизитам, да и «Бордье и Сьё» не работает с юриками… – А вот тут ещё один интересный момент, – перебивает его Кинботт. – Я, когда узнала, подумала абсолютно так же, но решила на всякий случай проверить. Ты прав, с юридическими лицами банк особо не работает, но с пятьдесят восьмого года они сотрудничают с частной художественной школой в Монтрё — Независимый колледж искусств Монтрё, так и называется. Аякс перестаёт вслушиваться, уставившись на лицо напротив. Энид уже лихорадочно стучит пальцами по экрану — несомненно, гуглит этот самый швейцарский колледж искусств. Кажется, весь мир для неё исчезает, настолько она сосредоточена на своём деле: покусывает нижнюю губу, потом сдувает прядку волос, ни на мгновения не отрывая взгляд от своего телефона. В приливе нежности Аякс поднимает руку и заправляет волосы ей за ухо, но Синклер только очень смешно клацает зубами, дёрнув челюстью: не мешай, не отвлекай, я взяла след… – Эй, вы меня слышите? – привлекает их внимание голос Кинботт из динамика. – Да, говори, Вэл, – отзывается Петрополус, любуясь девушкой перед ним. – Я только в общем посмотрела информацию по этой школе, – говорит адвокат. – Дизайн и веб-дизайн, скульптура, история искусств, но специализируются на классическом изобразительном искусстве — я мало в этом разбираюсь, но тебе, наверное, будет интересно. Заведение не сказать, что сильно известное, но, судя по стоимости обучения, достаточно престижное… Аякс не сводит взгляда с Энид — она сначала хмурится, потом задерживает большой палец на экране, явно выделяя какие-то слова, и опять принимается строчить по цифровой клавиатуре. За мгновение пробегает глазами открывшуюся страничку — и поднимает на Аякса лихорадочный, сверкающий восторженным блеском поистине полубезумный взгляд. Что-то нарыла. – Я понял тебя, Вэл, – говорит Аякс в телефон. – Спасибо. Наберу завтра утром. И, не дожидаясь ответа, нажимает на сброс. – Что? – спрашивает он. – Что ты нашла? – Я пока тоже далеко не копала, – признаётся Энид, с такой силой сжимая смартфон в руках, что, кажется, тонкий белый алюминий корпуса вот-вот потрескается. – Но вот что интересно. Почётным президентом этого колледжа является Элиза Деверо — в прошлом, судя по википедии, достаточно успешная пианистка. – Какое отношение пианистка имеет к художественной школе? – искренне не понимает Аякс. – А такое, – медленно произносит девушка, – что Деверо — её фамилия по мужу. При рождении в сорок третьем году она была Элиза Рауш. Фамилия кажется знакомой, но Аякс в упор не может вспомнить, где он её встречал раньше. – И что? – Мать Ксавье Торпа — Мередит Рауш, – едва ли не по слогам произносит Энид. – Ну так что, ты ещё сомневаешься, что Ксавье Торп и Уэнсдей Аддамс начали новую жизнь после убийства Галпинов? Против такого ему нечего возразить. И он понимает, что они действительно вышли на финишную прямую их расследования, что эта Элиза Деверо, Элиза Рауш — Элиза Торп? — может быть ключом к ответу на вопрос, который изводил всех американских искусствоведов двадцатого века: куда исчез Ксавье Торп? Пальцы уже тянутся к телефону и открывают приложение авиакомпании. – Лисёнок… – хитро улыбается Аякс. – Как насчёт романтической поездки в Швейцарию? Октябрь 1938 Уэнсдей думала, что кошмар — это её брак с Тайлером Галпином. Уэнсдей понимает, что кошмар — это невозможность увидеться с Ксавье Торпом. После её поездки в Бостон у них с мужем формируется что-то похожее на пакт о ненападении: он не пытается прийти к ней в спальню, Уэнсдей же всё время проводит под присмотром Джоны Стокхёрста или Катера Янга, ну или Донована Галпина, когда она приезжает в его особняк на Стейтен-Айленде для подготовки хеллоуинского приёма, который — как удачно! — заодно будет вечеринкой по случаю её двадцатисемилетия. На её день рождения родители дарят ей бриллиантовые серьги — и Уэнсдей очень хочется забыть подарок в семейном особняке в Бостоне, но всё же убирает обитую бархатом коробочку в ридикюль. Но подарок Пагсли и Аманды — сборник трагедий Шекспира, антикварное издание, ещё восемнадцатого века — она даже не думает оставить в Массачусетсе. Тайлер не дарит ей ничего, и даже не поздравляет, делая вид, что это самый обычный четверг. Можно подумать, ей нужно его внимание. Ксавье Торп обещал ей портрет — интересно, закончил ли он его? Ей было бы интересно взглянуть на результат, учитывая, как происходило её позирование — но она понимает, что вряд ли сможет увидеть картину. Если у них всё получится, у них с Ксавье будет целая жизнь, чтобы он писал её портреты. В доме комиссара ей под ногами постоянно путается Лакки — йоркширский терьер, которого старший Галпин подарил им с Тайлером на свадьбу, намекнув при этом, что надеется вскоре увидеть и внуков. Уэнсдей тогда сделала вид, что не поняла намёк, и отказалась держать пса в своём доме, якобы из-за аллергии — и нечего Галпинам знать, что на йорков не может быть аллергии. Когда она не занята составлением меню, выбором цветочных композиций для украшения дома или утверждением списка гостей — слава дьяволу, что из-за недавнего урагана городу не до вечеринок, и торжество ограничится званным ужином с танцами вместо полноценного бала — она продолжает заниматься своими делами: читает историю охоты на ведьм в Нью-Йоркской публичной библиотеке, изучает древние артефакты в Метрополитен, обсуждает с издателем сюжет будущей книги. И, когда есть возможность, звонит в Сохо или «Эльдорадо» только для того, чтобы услышать родной мягкий голос. И обязана довольствоваться только этим — только голосом, что каждый разговор заканчивает простыми словами «люблю тебя». Но в этот раз, когда она звонит в Сохо из «Саймон и Шустер», привычный алгоритм ломается. – Надо встретиться, – говорит Ксавье, когда они заканчивают привычный обмен незначительными новостями. – Сможешь скрыться на несколько часов в среду или четверг? Уэнсдей скашивает взгляд на календарь в приёмной издательства. Сегодня уже понедельник — и со среды она планировала всю неделю провести в нью-йоркских архивах, изучая материалы по градостроению в восемнадцатом веке. Что ж, лучше ситуации и не придумать. Архив — как раз то место, где её конвоиры не могут за ней следить, у них нет туда доступа, Уэнсдей и самой пришлось воспользоваться помощью ненавистного свёкра, чтобы получить пропуск… – Я буду в муниципальном архиве в четверг, – тихо отвечает она. – Думаю, я смогу ускользнуть от слежки через чёрный выход. Скажи, куда приехать. – Я знаю, где это, – отзывается Ксавье. – Аякс будет ждать тебя у выхода на Элк-стрит в одиннадцать. Прости, я не смогу приехать сам… – Я понимаю, – обрывает она его. – Я скучаю. Люблю тебя. – Люблю тебя, – отзывается Торп. – Увидимся в четверг. И эти три дня кажутся Уэнсдей самыми долгими в её жизни. Даже та неделя, что прошла с их сорванной свадьбы до отправления «Иль де Франс» из Нью-Йорка в Гавр, и то, казалось, пронеслась быстрее. В четверг Уэнсдей честно приезжает в архив после завтрака, садится за стол, заваленный старинными бумагами — но не может прочитать и строчки, то и дело бросая взгляд на часы на запястье. Без десяти одиннадцать она не выдерживает, хватает сумочку и бежит к ещё вчера разведанному боковому входу. Перед ступеньками уже стоит знакомый чёрный «Кадиллак». Дверца пассажирского сидения спереди приветственно открывается. – Садись, – доносится из салона голос с непонятным акцентом. Уэнсдей привычно проскальзывает в знакомый салон и только тут обращает внимание на водителя. Она уже видела этого Аякса — в галерее в Сохо, когда примчалась к Ксавье после урагана. Красивый молодой мужчина с почти чёрными волосами, с такими же тёмными глазами под прямыми бровями, с тонким горбатым носом, почти как у кузена Лампи. И вместе с этим есть в нём что-то ещё, что Уэнсдей почти уже отвыкла видеть в людях — какое-то внутреннее благородство, проскальзывающее в жестах, в движении головы, в прямой осанке. – Аякс? – здоровается она. – Аякс, – кивает мужчина. – А ты Уэнсдей. Сказал бы, что приятно познакомиться, но — извини… Его прямолинейность располагает. Конечно, если он действительно несколько раз спасал Ксавье Торпу жизнь, он не в восторге от того, в какой тупик они себя загнали. Пока он заводит двигатель и выезжает из переулка, Уэнсдей открывает окно, достаёт портсигар и закуривает. Предлагает сигарету водителю, но тот качает головой. Несколько минут они едут в молчании. Минуют Сохо и несутся на север по Восьмой авеню, но незадолго до Центрального парка сворачивают в сторону Гудзона. Уэнсдей хмурится. – Куда мы едем? – спрашивает она. – В Риверсайд, – отвечает Аякс. – На мою квартиру. Ксавье ждёт тебя там. Уэнсдей кивает. Конечно. Наверняка и галерея Ксавье, и «Эльдорадо» теперь под наблюдением, Тайлеру Галпину только дай повод удостовериться в очередной измене жены… Во имя преисподней, им надо продержаться чуть больше недели… – У тебя есть вопросы, – роняет она, заметив, как Аякс то и дело косится в её сторону. Он не отвечает с минуту. Равнодушно крутит руль, механически меняя передачи, потом пожимает плечами под чёрной кожаной курткой. – Я не хочу знать ответы, – произносит он, внимательно следя за дорогой. – Я многим обязан Ксавье — как и он многим обязан мне… – Я знаю, – обрывает его Уэнсдей. – Ты спас ему жизнь в Париже. – Вот как он это рассказал? – вскидывает брови грек, мимолётно бросая на неё взгляд. – Что ж, недалеко от правды. Он замолкает, продолжая сосредоточенно вести автомобиль — у Уэнсдей складывается впечатление, что его внимание к дороге больше напускное, так бы он проехал здесь и с закрытыми глазами. Но она молчит, ожидая продолжения. Но Аякс говорит совершенно не то, что она ожидает. Хотя она и сама не знает, чего ожидает. – Я не знаю, что вы задумали, хотя и подозреваю, что ничего хорошего, – он поворачивает с Пятьдесят седьмой на Вест Энд. – Но если ты опять причинишь ему боль, я найду тебя, где бы ты ни скрылась. Ей хочется смеяться — и она не сдерживает себя, выпуская из лёгких ядовитый табачный дым после затяжки. – Аякс, последнее время я живу в таком аду, что твои угрозы покажутся ангельскими песнопениями, – выдыхает она. И становится серьёзной. – Я не знаю, что рассказывал тебе обо мне Ксавье… – Достаточно, – вставляет Аякс. Но она делает вид, что не слышит его. – …но я люблю его. И я не позволю, чтобы кто-либо причинил ему боль. И тем более я сама. Мужчина наконец оборачивается к ней и смотрит долгим тяжёлым взглядом, автоматически петляя по сетке Манхэттена, выезжая на Риверсайд-драйв. Тут, в отличие от престижных Тёртл Бей или Верхнего Вест-Сайда, ещё заметны последствия сентябрьского урагана. Полно поваленных деревьев, которые никто не стремился убирать, только оттащили с дорог, чтобы они не мешали машинам. Многие выбитые окна забиты простыми досками; полно закрытых лавок и магазинчиков. Удивительно, как отличается жизнь в пределах одного небольшого полуострова... – Допустим, я тебе поверил, – произносит Аякс, тормозя у подъезда нового жилого комплекса — по цоколю здания видно, до какого уровня здесь дошла вода. – Но не забывай моё предупреждение. – Как и ты — не забывай мою клятву, – признаётся Уэнсдей и открывает дверцу «Кадиллака». В Риверсайде пахнет морем и мокрой землёй, и она с наслаждением вдыхает, радуясь, что впервые за несколько дней за ней никто не следит. Конечно, вряд ли Тайлер Галпин не узнает, что она сбежала из архива — но сейчас, на короткий миг, она позволяет себе насладиться свободой. Аякс проводит её в подъезд, пропускает перед собой в лифт и поднимает кабину на четвёртый этаж. Толкает одну из дверей в холле — и Уэнсдей замирает на пороге. В гостиной небольшой квартиры — двое мужчин. Ксавье стоит у окна, одетый в простую светлую рубашку и привычные тёмные джинсы, длинные волосы распущены по плечам, левая рука знакомо спрятана в кармане, в правой зажата сигарета... А за столом, держа руку на бокале с — наверняка — виски, сидит Винсент Торп. Здравствуйте, Винсент. Рано или поздно мы должны были встретиться. Уэнсдей нерешительно делает шаг в квартиру, не сводя взгляда со знакомых черт — такие же высокие острые скулы, такой же широкий рот с пухлыми губами, такие же большие светло-зелёные глаза. Только глубокие морщины ломают всю картину. Старший Торп вскидывает голову, упираясь в неё жестоким немигающим взглядом — и Уэнсдей кажется, она вновь оказалась на «Черчилль Даунс» в Кентукки, когда Ксавье Торп возник перед ней роковым воспоминанием из прошлого. Она не может отвернуться, не может отвести глаза, не может даже моргнуть — и только когда взгляд перекрывает светлый шёлк мужской рубашки, Уэнсдей понимает, что и дышать она не может. – Уэнс… Ксавье обнимает её одной рукой за плечи, второй рукой цепляет за подбородок, заставляя повернуть к нему лицо — и Аддамс выдыхает, наткнувшись на знакомый малахит. Камень, из которого была соткана её тюрьма, вдруг становится тропой к её свободе. Она привстаёт на цыпочки, целуя его — сразу открыто, голодно, прикрывая глаза и откидывая голову. И Ксавье с такой же готовностью подаётся ей навстречу, проникая языком в её рот, как будто тут нет посторонних, нет его отца и друга, как будто они вновь заперты в его квартире в «Эльдорадо» посреди бушующего урагана. Хлопнувшая дверь возвращает их в реальность, и Ксавье отстраняется. Уэнсдей делает рваный вдох, открывает глаза и переводит взгляд за его плечо, где Винсент Торп уже встал из-за стола и смотрит на них всё с тем же нечитаемым выражением лица, какое она запомнила из тридцатого года. – Уэнсдей, – здоровается он. Она не может ответить. Хочется закричать, хочется сбежать, хочется сделать вид, что это всё кошмарный сон, и она вот-вот проснётся в своей детской спальне в Бостоне, и окажется, что не было ни свадьбы с Тайлером Галпином, ни казни Джоэла Гликера, ни судьбоносной встречи с Ксавье Торпом на ипподроме в Кентукки… Нет. Что бы ни происходило дальше, она не готова второй раз отказаться от Ксавье Торпа. А Ксавье Торп отступает в сторону — но кладёт руку ей на плечо, едва заметно сжимая ключицу, притягивая её назад, к своему телу. И Уэнсдей чувствует, что, как бы ни пошёл дальше разговор, она больше не одна. Ксавье Торп стоит за её спиной. Связанные, сплавленные, сотканные вместе – Винсент, – кивает в ответ она. – Я подумал, нам стоит переговорить лично, – произносит старший Торп, перебегая ледяным взглядом с неё на своего сына. – У меня не много времени, так что, если вы согласны… Он кивает на стулья вокруг стола. Ксавье берёт Уэнсдей за руку и проводит дальше в комнату, поглаживая большим пальцем тыльную сторону её ладони — и она понимает, что вцепилась в него, как утопающий в спасательный круг. Усилием воли разжимает пальцы и, мимолётно улыбнувшись, садится за стол. – Аякс? – Винсент переводит взгляд на грека. Но тот только качает головой. – Нет, – с неожиданной жёсткостью говорит он. – Я не знаю, что вы задумали, но, подозреваю, меня потом будут допрашивать. И чем меньше я знаю — тем меньше мне придётся лгать. И, повесив куртку на вешалку у входа, скрывается где-то в недрах квартиры. Ксавье с шумом отодвигает стул, садится рядом с Уэнсдей и вновь берёт её за руку. Винсент бросает взгляд на их переплетённые руки, но ничего не говорит, даже не смотрит на их лица, только делает ещё один глоток виски. Ксавье стучит пальцем по её ладони, привлекая её внимание — и, когда Уэнсдей переводит на него взгляд, вопросительно кивает на графин в центре стола. Но пить во время разговора с Винсентом Торпом не хочется, и она отрицательно мотает головой. – Ксавье сказал, что у Донована Галпина есть компромат на своих подельников в Нью-Йорке, – сразу переходит к делу старший Торп. И Уэнсдей благодарна ему, что он не спрашивает об их с Ксавье отношениях, об их планах. Сразу — сухо и по делу. Она это ценит. Можно подумать, у кого-то могут возникнуть сомнения в их отношениях… – Есть переписка с его партнёрами, – кивает она. – Хранится в его сейфе в особняке на Стейтен-Айленде. – Сможете забрать? – резко спрашивает Винсент. – Таких писем будет достаточно, чтобы открыть уголовные дела на всех, кто там упомянут. В том числе и на её отца. Готова ли она купить свою свободу ценой своей семьи? Во имя преисподней, да кого она обманывает! Её семья купила за неё новые рынки сбыта! Ксавье Торп сжимает её пальцы, и Уэнсдей в ответ поглаживает его ладонь. – Я вскрыла сейф Донована Галпина ещё год назад, – усмехается она. – Достаточно было пяти минут. – Хорошо, – кивает Винсент. – Документы у Ксавье. – Он кивает подбородком в сторону сына, что так и сидит молча, держа её за руку. – Если переписки Галпинов будет достаточно, то вы сможете вернуться в Штаты через пару лет. – Тяжёлый малахитовый взгляд — вот откуда у Ксавье такие глаза! — опять замирает на девушке. – Твой брак с Тайлером Галпином будет аннулирован, ты официально будешь свободна. После этого, думаю, мы будем иногда видеться, но я не буду просить прощения за свои слова в тридцатом году. Как будто она сможет простить его… Уэнсдей хочется смеяться, но Ксавье предупредительно сжимает её ладонь. Конечно, Винсент Торп не знает, что они задумали. Он думает, что они всего лишь преподнесут ему на блюдечке империю Галпинов, и вместе с ними — всю обширную преступную сеть Нью-Йорка и Бостона. Что ж, Винсент, тебя ждёт большой сюрприз. О, я многое бы отдала, чтобы увидеть твоё лицо в тот момент, когда ты поймёшь, кого ты создал на месте Ксавье Торпа! Знаешь ли ты, всемогущий Винсент Торп, кто на самом деле твой сын? Знаешь ли ты, что произошло в октябре тридцать четвёртого года в Барселоне? Знаешь ли ты, что твой сын, этот золотой мальчик из богатой семьи, с престижным образованием, всемирно признанный художник, любимец света и прессы, не побоялся расстрелять пытавшихся арестовать его солдат? Да что ты знаешь о нас, Винсент Торп? – Сомневаюсь, что мы не сможем видеться, Винсент, – послушно принимает предложенную партию Уэнсдей. – Но я запомню ваши слова. Рука Ксавье Торпа опять сжимает её ладонь, и Уэнсдей, холодея, понимает: он прощается с отцом. Что бы ни произошло дальше, Ксавье больше не увидится с Винсентом, будь это жизнь на другом континенте или смерть в особняке комиссара Галпина… Уэнсдей только с неделю назад уехала из родительского дома в Бостоне — и только тут она понимает, что никогда больше не увидит ни Пагсли и Аманду с их бесконечным обожанием, ни родителей, которые до сих пор считают её маленькой девочкой с привычкой обезглавливать кукол на игрушечной гильотине… А она готова обезглавить своего собственного мужа. – Хорошо, – кивает Винсент и залпом допивает остатки виски из своего стакана. – Я бы не советовал ехать в Европу — там скоро рванёт, как «Гинденбург». Езжайте в Аргентину, или в Австралию. Сообщите Аяксу, или Кенту Руссо, где вы будете, чтобы вас можно было найти. Но не мне, я наверняка буду под наблюдением… Он смотрит на Ксавье, и младший Торп кивает, продолжая сжимать её руку. Винсент Торп не знает… – Аякс! – кричит Винсент, поднимаясь. Грек появляется из коридора, как будто ждал, как будто слушал их разговор… Уэнсдей плевать. – Отвези меня в «Билтмор», – приказывает Винсент. – У меня поезд через два часа, надо собрать чемодан. Аякс кивает, натягивает куртку на плечи. Уэнсдей и Торпы поднимаются из-за стола, и Аддамс внимательно наблюдает, как Винсент одёргивает пиджак, снимает шляпу с вешалки. И тут Ксавье, что всё это время держал её за руку, делает шаг вперёд, выпуская её ладонь. Уэнсдей с силой закусывает изнутри щёки, понимая, что это конец, что Ксавье прощается с отцом — а она так трусливо сбежала из Бостона, всего лишь бросив брату «пока, Пагсли»… Брат ничего не ответил, только поцеловал её в лоб на прощание. Как покойника. Ксавье быстро обнимает отца, к недоумению второго. Винсент неловко похлопывает сына по плечу, потом отстраняется. – Береги себя, Ксавье, – слышит Аддамс его слова. А потом взгляд старшего Торпа останавливается на ней. – Мне жаль, Уэнсдей, – говорит он. – Я надеюсь, вы будете счастливы. Винсент Торп не знает… Она кивает, делая шаг вперёд и беря ладонь Ксавье в свою. Что бы там ни думал Винсент Торп, она знает одно: она устроит ад на земле, лишь бы они с Ксавье были счастливы. – Прощайте, Винсент, – говорит она. – Спасибо вам. «За ваше проклятие», – не произносит она. Дверь скромной квартиры в Риверсайде захлопывается, подводя черту. По одну сторону — Нью-Йорк, положение в обществе, связи с высокопоставленными политиками и бизнесменами, имена в прессе, контракты и поклонники, успех и признание… По другую — исступлённые стоны наедине, цунами вдохновения, портрет Уэнсдей Аддамс и зеленоглазый возлюбленный Вайпер де ла Муэрте, итальянские оперы на граммофоне, вино из бутылки, бесконечные разговоры в темноте вперемешку с поцелуями и отсутствие страха перед будущим… Ксавье выпускает руку Уэнсдей, делает несколько шагов по комнате, зачёсывая назад волосы — за эти пару месяцев, что прошли с их роковой встречи в Кентукки, он, видимо, так ни разу и не сходил к парикмахеру, и теперь его локоны отросли до какой-то неприличной длины, закрывая шею и падая ниже плеч. Кажется, он потерян. Он останавливается перед столом, наливает виски в бокал отца и выпивает залпом, невидящим взглядом уставившись на светлую скатерть. У Уэнсдей сжимается сердце. Ей больше всего на свете хочется обнять его, хочется прижать к своей груди и доказать: он не лишился своей единственной семьи, он обрёл новую, потому что дальше они будут вдвоём, против всего мира… Но привычка скрывать свои чувства удерживает её на месте. – Что он подразумевал под документами? – спрашивает она, желая отвлечь его от страшных мыслей, что он больше никогда не увидится с отцом. Какими бы сложными, какими бы натянутыми их отношения не были, они любили друг друга, и Винсент всегда желал для Ксавье самого лучшего. И вот теперь они так жестоко бросают его под локомотив их грядущего преступления. Почему-то мысль о том, что Ксавье предаёт своего отца, отзывается в ней гораздо больнее, чем тот факт, что сама она тоже больше никогда не увидит своих родителей и брата. Плевать. В тридцатом году она была совсем ещё ребёнком, тем самым птенчиком, что не был готов улететь из родительского гнезда, как бы она уже не любила тогда Ксавье. Больше она не сделает подобной ошибки. Она повзрослела, пусть для этого ей и пришлось стерпеть полный боли брак с ненавистным ей человеком. Но теперь она понимает: по-настоящему вырасти — это значит выбрать своё будущее против своего детского прошлого. Ксавье кривится, потом тянется к своему пиджаку, наброшенному на спинку стула, и достаёт из внутреннего кармана конверт. Вытаскивает оттуда бордовую книжечку паспорта и протягивает его любовнице. Аддамс открывает документ. На первой странице — фотография Ксавье, он с мягкой полу-улыбкой смотрит в камеру, ямочки на щеках, отросшие волосы аккуратно забраны за уши, строгий костюм с галстуком, уголок платка выглядывает из кармана. А ниже — её портрет, подтверждённый штампом Государственного департамента. Один из тех нескольких снимков, что Ксавье сделал в своей квартире во время урагана. Она тогда не надевала ни шляпки, ни жакета — она даже его рубашку не застегнула. Сколько же времени Ксавье потратил на ретушь фотографии? Уэнсдей проверяет дату документа — он действителен ещё восемь месяцев. Переводит взгляд на другую страницу, быстро проглядывает общую информацию, которую и так знает наизусть: рост, цвет глаз, дата рождения — и замирает. Снизу свежая приписка: Путешествует в сопровождении жены Софии У. Торп. Интересно, на что пришлось пойти Винсенту, чтобы внести такое изменение в паспорт Ксавье, минуя все официальные инстанции? Пожалуй, это последний вопрос, который её сейчас волнует. – Почему София? – по-глупому спрашивает она. Большие руки художника опускаются на её плечи. Ксавье мягко целует её в макушку. – Мать Аякса звали Софией, – поясняет он. – Красивое имя, почему бы нет… – Мне нравится, – быстро говорит Уэнсдей, закрывая паспорт. – София означает «мудрость». Ей всё равно, как её будут звать. Главное — чтобы у неё была та же фамилия, что и у Ксавье. И она знает, что это всё — временно. Что София Торп будет существовать только до того момента, пока они не покинут Штаты. После этого не будет ни Софии Торп, ни Ксавье Торпа — у них будут новые имена, новая жизнь… Но, пожалуй, имя «София» она и правда готова оставить. Интересно, как будут звать Ксавье? Она отдаёт ему паспорт и открывает свой ридикюль, доставая из него портсигар с гравировкой «УА». Ксавье нахально вытаскивает сигарету, потом поднимает вспыхнувшую огоньком зажигалку. Уэнсдей прикуривает и ждёт, когда за её спиной затянется Ксавье. Несколько мгновений они курят в молчании. – Винсент ведь не знает, – произносит она. Это не звучит вопросом. Ксавье за её спиной неслышно усмехается, и Уэнсдей чувствует, как его дыхание ласкает волосы надо лбом. – Конечно, нет, – подтверждает художник. – Что, по-твоему, я сказал бы ему? Что мы собираемся убить твоего мужа и свёкра и скрыться из страны? Боюсь, я бы очень быстро оказался в санатории где-нибудь в Филадельфии. Он забирает со стола пепельницу и ставит перед ними на подоконник, стряхивая столбик пепла. – И что ты ему сказал? – То же, что я сначала предложил и тебе. – Ксавье подносит к губам сигарету. – Что я хочу вывезти тебя из страны и нам нужны выездные документы, а взамен ты предоставишь доказательства связи Галпинов с мафией, по которым их можно будет если не вздёрнуть, то засадить на несколько пожизненных сроков. Знаешь, – он прислоняется щекой к её макушке. – Ещё не поздно так и поступить. Но в его голосе проскальзывает недоверие собственным словам, как будто он сам не одобряет эту идею. Уэнсдей в очередной раз кажется, что он что-то от неё скрывает. Что он не меньше её самой мечтает о смерти Тайлера Галпина. Что бы это ни было, она его поддержит. – Я не хочу оставить им ни малейшего шанса, – шипит она, сминая сигарету в пепельнице. – У Донована обширные связи, он сможет если не откупиться сам, то как минимум сберечь Тайлера. А своего мужа я хочу придушить собственными руками. – У тебя скоро появится возможность, – шепчет Ксавье — а потом его рука обвивает её талию. Уэнсдей с наслаждением откидывает голову ему на плечо, каждой клеточкой тела впитывая тепло его объятий. – Винсент ведь забрал Аякса, чтобы мы остались наедине, – понимает она, глядя в окно на голые кроны деревьев на Девяносто девятой улице. Ксавье усмехается и тоже тушит сигарету. – Отец не дурак, – хмыкает Торп ей в ухо, сразу же припадая губами к коже под мочкой. Его голос обжигающим роем мурашек проносится по позвоночнику, сковывая нутро. Уэнсдей чувствует, как начинает гореть между ног, и порывисто сжимает бёдра. – У меня тоже не много времени, – произносит она. – Рано или поздно, мне надо будет вернуться в архив, а потом домой… И чувствует, как мужские пальцы впиваются в её талию. – Тебя же это возбуждает, признай, – шепчет Ксавье. – Что ты изменяешь своему мужу. Что тебе необходимо украсть короткие моменты в своей скучной жизни… Она больше не может слышать его голос. Те десять дней, что она с ним не виделась, наглядно продемонстрировали всю силу её выдержки: она сходит с ума в разлуке. Она уже не та восемнадцатилетняя девочка, обманывающая себя, что вычеркнула Ксавье Торпа из своей жизни. Она не сходит с ума — она и так уже потеряла рассудок в мае тридцатого года, обезумев от горя и боли. Все эти восемь лет она не жила нормальной жизнью. И теперь уже не будет. То, что они задумали, подводит черту: возврата нет, надо смириться с тем, кем они стали — не сегодня, не три недели назад во время урагана, не станут через неделю, когда вся Америка будет отмечать Хэллоуин… Кем они стали в проклятом мае тридцатого года — бессердечными монстрами, которым дали, наконец, шанс не на искупление, но на возмездие. Уэнсдей резко разворачивается к Торпу лицом и тут же припадает губами к его рту. Поцелуй — жестокий, безжалостный — сносит их обоих. Ксавье толкает её назад, заставляя сесть на подоконник, запрокидывая её голову назад — и она поддаётся, с готовностью открывая рот и поднимая колено, обхватывая его бёдра. Плечи и лопатки врезаются в холодное стекло окна. Аддамс вспоминает, как три недели назад Ксавье Торп трахал её в похожем положении, на подоконнике его квартиры в «Эльдорадо», пока за окном бушевал ураган. Во имя преисподней… Тот чёртов ураган снёс весь мир, и остались только они вдвоём. – Я не могу… Чччччёрт, она начисто забыла английский язык. Вторая попытка. Пальцы тянутся к пуговицам собственного жакета. – Я не могу жить без тебя… Умелые руки художника срывают шерстяной жакет с её плеч, намертво впечатывая её тело в своё. Уэнсдей обхватывает его талию коленями, привлекая его к себе ещё ближе — и задыхается, когда широкая ладонь обхватывает её шею, упирается в подбородок и заставляет откинуть голову назад, до боли в затылке. – Если ты когда-нибудь даже подумаешь о том, чтобы обмануть меня, как ты обманываешь сейчас своего мужа, – шепчет Ксавье Торп, выдыхая ей в губы, – то брак с Тайлером Галпином покажется тебе райской сказкой… Уэнсдей смотрит в его почерневшие глаза — и понимает, что она нашла свой дом. Что ей больше не нужны ни поместье в Бостоне, ни коттедж в Нью-Хейвене, ни особняк в Тёртл Бей, ни даже квартира в «Эльдорадо»… Ей плевать, где бы она не находилась. Главное — малахитовые стены вокруг. Пальцы Ксавье Торпа сжимают ей шею под углами нижней челюсти. Уэнсдей протяжно выдыхает, раскрыв рот — и Ксавье Торп теряется, расслабляя руку. – Если ты когда-нибудь причинишь мне боль, – шепчет Уэнсдей сквозь зубы, – то ты пожалеешь о нашей встрече в Кентукки. Они несколько мгновений смотрят друг на друга тяжёлыми, жестокими взглядами, в которых смешались обожание, граничащее с одержимостью, бескомпромиссное собственничество, сметающая всё страсть — и где-то эпицентром этого шторма была давняя детская любовь, что связала их на мостках озера Аппер Мистик под Бостоном больше десяти лет назад. Ксавье быстро делает шаг назад, одной рукой подхватывает Уэнсдей под колени, второй обнимает за плечи и легко снимает с подоконника, как невесту. Она ногами сковыривает туфли — обувь с глухим стуком падает на паркет — приникает к мужчине, целуя его шею под ухом, и, пока он идёт вглубь квартиры, принимается расстёгивать пуговицы его рубашки. Торп ногой открывает какую-то дверь, и они оказываются в спальне. Уэнсдей мимолётно оглядывается. Конечно, комната гораздо скромнее, чем ставшая ей родной спальня в «Эльдорадо» – здесь нет дубовых панелей по стенам или тяжёлой мебели из дорогого дерева. Но интерьер не лишён элегантности, на стенах светлые обои с бронзовыми вензелями, кровать застелена тёмно-синим покрывалом, на комоде, под небольшим настенным зеркалом, стоят несколько фотографий в лаконичных рамках. Ксавье осторожно опускает свою драгоценную ношу на постель и отстраняется, расстёгивая рубашку до конца и сбрасывая лёгкую ткань на мягкий ковёр под ногами. Уэнсдей отползает дальше к подушкам и тянется руками к поясу своих брюк. – В спальне Аякса? – усмехается она, уже разделываясь с пуговицами своей одежды. – Я оплачиваю ему квартиру, он не обидится, – хмыкает Торп, помогая ей стянуть широкие брюки по ногам. Пока он избавляется от своей оставшейся одежды, Уэнсдей переворачивается, спихивает покрывало на пол и отправляет следом своё нижнее бельё. Ложится на спину и призывно разводит ноги. – Я тоже… – шепчет Ксавье, нависая над ней. Мозг, уже опьянённый его близостью, не сразу улавливает смысл слов. Уэнсдей чувствует над собой тяжёлое тело, чувствует, как длинные пальцы легко касаются её боков, живота, груди, нежно очерчивая сжавшийся сосок подушечкой большого пальца. Торп приникает к ней в сладком, тягучем поцелуе, и Уэнсдей сама тянется к нему, желая быть как можно ближе… – Я тоже не могу жить без тебя, – заканчивает он, прервав поцелуй. И подаётся вперёд, проникая в неё сразу на всю длину, заставляя зайтись стоном только от одного движения, потеряться в ощущениях, забыть своё имя. Весь мир сразу исчезает, концентрируясь лишь на мужчине, что сейчас рядом с ней, над ней, в ней. И ей всё равно мало. Она обвивает руками его за шею, притягивает к себе ещё ближе и целует-целует-целует всюду, докуда может дотянуться — губы, лицо, волосы, шею, плечи, грудь. Мягкие, долгие толчки разбивают кирпичную кладку её груди, и черти белоснежными птицами вырываются на свободу, унося её за собой, что ту Элизу из красивой сказки, одной из немногих, что нравились Уэнсдей в детстве. – Ты моя, слышишь, моя… – с трудом разбирает она хриплый шёпот сквозь туман накатывающего наслаждения. – Я не смогу без тебя… – Я не смогу без тебя… – в очередной раз ответно клянётся она. Всё… не так. Нет жестокой обжигающей страсти, нет желания заклеймить и заявить права, нет стремления получить как можно больше и как можно быстрее, нет синяков от пальцев и кровавых следов от укусов — они упиваются друг другом, наслаждаются близостью, дышат одним воздухом на двоих, сами становятся друг для друга воздухом и мечтают стать единым целым… Как будто им снова по семнадцать лет, и они в её детской спальне бостонского особняка, или в его комнатке школьного общежития, куда она пробиралась через окно после того, как его соседа отчислили, и родители не спрашивали, где она пропадает ночами… Его рука надавливает ей на живот, заставляя сжаться ещё сильнее, обхватить его ещё плотнее. Грубые от краски пальцы скользят ниже и замирают на клиторе, с ошеломляющей нежностью касаясь разгорячённой выступающей плоти. – Ну же, птенчик, кричи… И Уэнсдей кричит, вопит, срывает голос, раздирает глотку. Бросается навстречу его движениям, дугой выгибая позвоночник, так, что упирается в матрац только головой. Подставляет шею под его поцелуи и заходится стоном, чувствуя, как сжимается всё внутри, как пульсирует в ней его член, готовый вот-вот взорваться. Её спина не успевает опуститься на смятое одеяло, как Ксавье подхватывает её под поясницу и резко перекатывается, устраивая её над собой. Девушка сладко тянется, запрокидывая голову назад, даруя себе секундную передышку. Волосы из аккуратной причёски растрепались, и концы прилипают к мокрой от пота спине. Во имя преисподней… Как остановить время? Как навечно замереть в этом моменте? Мужские руки ложатся ей на ключицы, скользят вниз, до боли стискивая грудь, замирают на тонкой талии. Ксавье сжимает пальцы и легко приподнимает её, словно подстёгивая двигаться. Уэнсдей послушно перекатывает бёдрами и опускает взгляд на его лицо, в очередной раз видя пылающий оникс вместо малахита. Ксавье Торп прекрасен, как никогда. Лицо покрыто испариной, длинные светлые пряди прилипли к лицу, и она тянется убрать их. Ксавье перехватывает её руку, целует ладонь — а потом обхватывает пальцы губами, посасывая, обводит их языком, упиваясь вкусом её кожи, не сводя с неё тяжёлого взгляда, полного бескрайнего обожания вперемешку с похотью и голодом. От одного его взгляда она, как тогда в его домашней студии, готова рассыпаться хрустальными осколками сметающего весь мир оргазма. Уэнсдей проводит свободной рукой по его груди, царапает ногтями ключицу, мимолётно сжимает сосок — и чувствует, как теряет контроль над своим телом. Её движения на его бёдрах из плавных и размеренных становятся резкими и быстрыми, она тянется за ускользающим блаженством. Но нет. Она хочет подарить ему то же упоение, что получила сама минутами раннее, поэтому сдерживается, заставляя себя замедлиться, с каждым движением поднимаясь всё выше, выпуская его из себя почти полностью и сладко, исступлённо опускаясь обратно. – Не мешай себе… – шепчет Ксавье, отпуская её ладонь. Мгновенно обнимает её под лопатками и подаётся наверх, садясь и сразу же приникая губами к её груди. Безжалостно всасывает её сосок, свободной рукой до боли защипывая второй, и она заходится высоким криком от сочетания внешней боли и внутренней сладкой истомы. Пытка… Прекрасное, полное забвение истязание, и Уэнсдей готова проклясть весь мир, лишь бы эта пытка никогда не заканчивалась. Пульс, должно быть, заходит за сто двадцать, кровь шумит в ушах, в лёгких очень быстро сгорает кислород, и она откидывает назад голову, пока Ксавье осыпает поцелуями её плечи и грудь, слизывая горячий пот и невесомо царапая зубами чувствительную кожу. Он упирается одной рукой в кровать за своей спиной и, спрятав лицо у неё на груди, принимается толкаться в неё снизу. И Уэнсдей безнадёжно проигрывает сама себе, чувствуя, как внутри опять всё сжимается, как её внутренние стенки обхватывают его горячий член, как её начинает трясти в приступе эйфории… Господииииии! Она обхватывает рукой его шею, и только поэтому не падает на кровать. Протяжно выдыхает, силой воли заставляя себя расслабиться — а в следующее мгновение всё-таки падает на спину. Ксавье поддерживает её за затылок, вновь нависая над ней. Тело отказывается слушаться. Она превращается в бескаркасный мешок с костями, глаза закрываются, разум отключается, согласный на всё. Она позволит делать с ней всё, что угодно — трахать, пытать, даже убить, всё что угодно, лишь бы её палачом был Ксавье Торп. – Не останавливайся… – выдыхает она. И Ксавье слушается. Закидывает её ногу себе на плечо и принимается вколачиваться в горячее, размякшее тело под ним. Уэнсдей опять стонет гортанным криком, в поисках опоры сжимая одеяло руками — и чувствует, как её вновь размазывает по кромке взрыва. И спустя несколько мгновений и пару толчков Ксавье следует за ней, с глухим рыком кончая прямо в неё. Он с силой прижимает её ногу к своему плечу, его голова закатывается, глаза закрываются — и Уэнсдей видит только как дрожит его кадык под задранным подбородком. – Люблю тебя… – одними губами произносит она. Он не слышит, но ему и не надо это слышать — он и так это знает, она сколько раз клялась в этом, сначала с Бостоне, до их сорванной свадьбы, потом в Нью-Йорке, в его запертой квартире, когда они были отрезаны от всего мира и жили только друг другом. Ксавье протяжно выдыхает и опускает её ногу на кровать рядом с собой. Подаётся вперёд, так и не выйдя из неё, упирается кулаком в одеяло рядом с её головой — и они замирают так, смотря друг на друга. Глаза в глаза. Душа в душу. Бездна в бездну. Сегодня не только Ксавье Торп прощался со своим отцом. Сегодня Ксавье Торп прощался с Уэнсдей Аддамс. Когда — если — они будут вместе в следующий раз, они уже будут другими людьми. Ксавье Торп и Уэнсдей Аддамс перестанут существовать, останутся навеки в газетных хрониках Нью-Йорка, в подписях картин и на корешках книг, в слухах и сплетнях… И, может быть, кто-нибудь, через много лет, расскажет миру их историю. – Ты не представляешь, как сильно я тебя люблю, – тихо говорит Ксавье, осторожно опускаясь на одеяло рядом с Уэнсдей. Аддамс перекатывается ему под бок, переплетая свои ноги с его — ступням мешаются подушки, и она с каким-то неуместным смехом отмечает, что они лежат в чужой постели наоборот. – Почему же… – тянет она, борясь с желанием закрыть глаза. – Ведь я люблю тебя не меньше. Очень хочется спать, но они не имеют права на такую роскошь. Скоро приедет Аякс, а ей ещё надо вернуться в архив — и Ксавье, бросив взгляд на часы на запястье, хмурится. – Почти час, – говорит он. – У нас ещё есть время принять душ и привести спальню в порядок. Уэнсдей совсем по-глупому хихикает, окидывая взглядом развороченную постель, и прижимается к Ксавье ещё крепче, позволяя себе эту слабость. – Мы можем полежать ещё хотя бы пару минут… вот так? – спрашивает она, и сама поражается, насколько тонким, насколько по-детски звучит её голос. И, кажется, Ксавье улыбается, обнимая её за плечи и целуя в макушку. – У нас будет всё время мира, Уэнс, – произносит он. Минуту молчит. – Прости меня. Слова из его уст звучат настолько дико, что всю дрёму как рукой сносит. Уэнсдей приподнимается на локте. – Простить тебя? – хмурится она. – За что? – Я не должен был тогда уезжать в Париж. Должен был остаться в Америке и найти тебя. – Это не тебе стоит просить прощения, – мотает головой Аддамс. – Это я была идиоткой, что сбежала, не рассказав тебе о разговоре с твоим отцом. – Мы были детьми. – Он быстро целует её плечо. – Испугались, запутались, кому верить. – Я больше не боюсь. И не верю никому, кроме тебя. И я последую за тобой, что бы ты ни решил. Ксавье садится на кровати и, положив руку на её колено, вглядывается в её лицо, словно ищет на нём что-то. Видимо, не находит, потому что сжимает её скулы и заставляет посмотреть прямо ему в глаза — как будто она может смотреть куда-то ещё… – Ты уверена? – спрашивает он наконец. – В том, что хочешь сделать? Это меняет людей, Уэнс. Когда ты убиваешь человека — ты убиваешь и себя тоже. Ты готова пойти на это? Похоже, это становится их традицией — вести серьёзные разговоры после секса, когда они, нагие, приходят в себя. – Меня убил твой отец в мае тридцатого, – сухо отвечает она. – А потом мой отец убил меня в сентябре тридцать пятого, когда согласился на мой брак с Тайлером Галпином. Ты меня воскресил. И я убью любого, кто попытается меня остановить. Торп продолжает разглядывать её лицо. Поднимает руку и отводит налипшую на висок прядку. – И я убью любого, кто посмеет встать у нас на пути, – кивает Ксавье. – Даже если это будет мой отец. И эти слова становятся — почти — их брачной клятвой.