Скандал

      В пятницу, двадцать четвертого марта две тысячи двадцать третьего года, ровно в двадцать часов сорок три минуты, томным вечером, когда все порядочные и счастливые люди наслаждались началом заслуженных выходных, Николай Петрович Яровицын, лысеющий, но весьма бодрый менеджер по закупкам в маленькой строительной фирме принял тяжёлое, но совершенно неизбежное решение — выдрать ремнем своего сына Яровицына Тимофея Николаевича, ученика пятого класса за то, что тот совсем отбился от рук.       Эта нафталиновая формулировка пришла Николаю Петровичу в голову сама собою, словно лежала там, дожидаясь своего часа, как лежат в шкафу на дальней полке теплые подштанники, которые стыдно надевать.       Никогда в жизни Николай Петрович сына своего не бил и даже думать о таком не думал, но взглянув на череду двоек в его дневнике и красочную надпись «Хулиган и лоботряс! Родителей в школу немедленно», — в которой слово «немедленно» было трижды подчеркнуто нервной рукой учительницы, — решился перейти ту грань, что всегда в его сознании отделяла родителя хорошего от родителя плохого.       Отчаяние — вот что обуяло Николая Петровича. Не злость, не досада, не обида и не уязвленное самолюбие, а страх, что его драгоценный, единственный сын Тимофей, обладатель легкого характера, синих глаз и ямочек на щеках, пойдет по кривой дорожке, свернет не туда, свяжется с дурной компанией, совсем распоясается, покатится по наклонной, пропадет, словом — станет хулиганом и двоечником.       Николай Петрович ещё раз кинул взгляд на позорные страницы, исписанные красными чернилами, поправил дрожащей рукой ворот рубашки, которая вдруг впилась ему в горло, и сказал жалобно и сипло:       — Мы ведь с тобой договорились? Ведь договорились, Тимка?       Сын на это пожал плечами и вздохнул. На застеленном полосатой клеенкой кухонном столе перед ним лежала хлебная крошка, и он сосредоточенно катал её пальцем взад-вперед.       Николай Петрович поднялся, нервно скрипнув ножкой стула по кафелю, налил себе в кружку воды из-под крана, выпил залпом половину и, взяв себя в руки, произнес страшные слова:       — Иди в свою комнату и готовься.       «Ничего, — успокаивал себя Николай Петрович, — меня в детстве драли, и вышел толк! Не спился, не сторчался, учился неплохо. Не хулиганил. А я многого не прошу, мне надо только, чтобы он хоть на тройки вытянул, да чтоб из школы не выгнали, а то ведь по краю уже ходит! Я злоупотреблять не буду. Я его больше напугаю — вот что. Хоть это и неправильно, но другого пути не видно».       С этими мыслями он двинулся решительно к одежному шкафу, где на тонкой перекладине висели пояса. Тут же встала дилемма, какой взять: в детстве Николаю Петровичу доставалось ремня не то чтобы часто, но когда доставалось — били его по мягкому месту ремнем широким, кожаным с круглой как подкова пряжкой. Ничего похожего в семейном шкафу не было: ремни висели то слишком тонкие, то прошитые железными заклёпками и шипами, то мягкие тканевые — не ремни, а недоразумение.       Николай Петрович, боясь растерять боевой настрой, ворвался в спальню, где его жена, лёжа на широкой кровати в халате и с повязанным на голове полотенцем, внимательно смотрела телевизор.       — Я это сделаю! — заявил Николай Петрович и закусил губу.       — Что? — спросила супруга, не отрывая взгляд от экрана.       — Я его выдеру!       — Кого?       — Да Тимку же!       — За что?       — Лена! — взревел Николай Петрович. — А ты не знаешь?       Было совершенно очевидно, что жена поглощена передачей вся без остатка, она там, в студии, среди женщин, обсуждающих какую-то вульгарно накрашенную девицу, которая бойко огрызалась на каверзные вопросы, а здесь, в постели, лежит одно только её тело.       — Ремня у тебя подходящего нет?       На это супруга лишь нетерпеливо махнула рукой, а когда Николай Петрович, рыча, выбежал из спальни, вяло кинула вдогонку:       — Торт не ешьте, он на воскресенье!       В комнате сына Николай Петрович сразу упер руки в бока, чтобы они не дрожали, брови нахмурил и задышал сердито — всё для того, чтобы не опозориться и не повернуть назад.       Тимка сидел на своей постели со скорбным, но любопытным видом. «Да ведь он не боится! — подумал Николай Петрович. — Ведь он, наивная душа, не знает, что это такое. Что же я делать буду? Что же я за зверь?»       Ремня подходящего так и не нашлось, и он уже подбирал мысленно замену. Удлинитель? Нет, это чересчур. Отлупить рукой? Смешно. Может, сходить на улицу за прутом? Куда там! Не ехать же к отцу за тем самым своим ремнем — вечер поздний, да и неловко: как объяснишь? А отец и не поймет — он Тимку обожает. «Я, можно подумать, не люблю!» — рассердился Николай Петрович и едва не топнул с досады ногой.       Со спинки стула свисала брошенная кое-как одежда, и в общей куче футболок, кофт и штанов торчали и скомканные жгутом школьные брюки, а в них, как вспомнилось вдруг, должен был быть Тимкин ремень.       Так и оказалось. В шлевки был вдет не тонкий и не широкий дерматиновый поясок без клёпок и украшательств, гладкий, синий и с узенькой пластиковой пряжкой, «Прям как надо» — добавил про себя Николай Петрович. Ремень он вынул из детских брюк ловко, сложил петлёй и понял, что вплотную подошел к черте, после которой назад будет не повернуть.       Тимка недоверчиво следил за приготовлениями глазами огромными, как у кота, и нервно щипал завязки на трениках.       По команде «Ложись» он сделал жалобное лицо, но улегся носом в подушку и заныл на одной плаксивой ноте тот речитатив, который словно по умолчанию зашит в памяти у всех детей:       — Ябольшенебудупапочкапрости-и-и…       Николай Петрович вздохнул и, ухватившись за резинку его штанов, сдернул их вместе с трусами вниз, обозначив таким образом серьезность своих намерений. Маленькая Тимкина попа стыдливо сжалась, а нытье зазвучало громче и на октаву выше. «Надо что-то сказать» — понял Николай Петрович.       — Ты, Тимофей, — начал он строго, но дальше слов не было, и пришлось беспомощно стоять с открытым ртом.       «Что за напасть! Вот холера! — подумалось ему, — надо было хоть в интернете посмотреть, как это делается. Кто же знал, что это так сложно!»       Ремень лежал в руке, попа морщилась и бледнела в ожидании удара, но решиться на это было дьявольски трудно. Словно бы не чужая задница лежала перед ним, а своя собственная, и хуже того — по своей-то он, пожалуй, и вмазал бы за бесконечные двойки, несобранность и разгильдяйство, — а по этой, маленькой, бить казалось абсолютным кощунством...