Скандал

      Стиснув зубы и пробормотав проклятье, Николай Петрович всё же хлопнул — ремень опустился на сжавшиеся от страха половинки мягко, как опускается на пол выпавшее из пуховика лебяжье перо, а Тимофей обернулся удивлённо и даже перестал ныть.       «Так не годится! — понял Николай Петрович. — Что же это такое, в двадцать первом веке живем, а самому приходится такую работу делать! Вот если бы кого-нибудь нанять… Нет, сплошные глупости в голову лезут».       Второй удар по попе вышел уже сильнее, и Тимка отозвался на него резким «Ай». Третий был под стать второму, четвертый — третьему, на пятом сын издал тоненький писк, а Николай Петрович осмелел и дальше лупил уже не трясясь от ужаса.       Сын лежал подозрительно тихо, попа лишь слегка подрумянилась, как краснеют на морозе щеки, и ремень стал бить сильнее.       «Это хорошо, что он такой терпеливый! — подумал Николай Петрович. — Я сейчас его выдеру, покажу, каково это, и больше никогда в жизни драть не буду, а стану только ремнем пугать».       Но тут, на двенадцатом ударе, случилось страшное: сын заплакал. Плечи его мелко затряслись, спина дернулась от резкого вдоха, и Тимка издал носом хлюпающий звук, от которого сердце родительское сжалось.       Николай Петрович подумал, что сейчас умрет. Он только что бил своего сына ремнем и добил того до слез. С одной стороны, план примерно в этом и состоял, с другой — в живую всё оказалось куда страшнее, чем виделось. Слезы были не дежурными, показными, а настоящими — такими ребенок плакал редко и только по делу.       В вечно шумном доме стало вдруг непривычно тихо (это жена выключила телевизор), и в этой зловещей тишине Тимкин плач раздавался громко, как бой набата.       — Что у вас там происходит? — крикнула Лена, и Николай Петрович, гладивший сына по мокрому от пота затылку, заметался по комнате с ремнем в руках, как застигнутый с поличным вор.       Нет, это совсем не было похоже на наказание и поучение. Это было не воспитание, а стыдное и нелепое преступление!       Николай Петрович наклонился над сыном, тронул того за спину и начал было: «Тима, но ты ведь сам…», но тут дверь распахнулась, и вошла супруга — большая и сердитая, как пожарная машина, она мигом оценила мизансцену, прошипела: «Ты что? Совсем уже?» и запустила в Николая Петровича пультом от телевизора.       — А что он! — крикнул в ответ Николай Петрович совсем по-детски и, уворачиваясь от летящих в него больших и малых предметов, поспешил ретироваться.       Оставаться дома было невозможно — стыд жег его изнутри, чувство, что совершилось нечто ужасное, гнало прочь, а Тимкины причитания и Ленкины увещевания только подчеркивали его вину.       Николай Петрович выскочил из дома, едва накинув куртку, как был в домашних штанах и с ремнем в руке, так и побежал в черноту раскрашенной желтыми огнями ранней весны. Морозный мартовский вечер слегка отрезвил его, а ноги сами понесли в ближайший магазин.       Как все деловые люди, Николай Петрович не умел долго на себя сердиться и принялся искать виноватого. Тимка на эту роль подходил плохо — он был потерпевшим. Супруга годилась на роль соучастника — это по её невнимательности и случилась беда, не отрезвила она его вовремя, не пресекла на корню неправильный воспитательный порыв. А общество? Оно тоже! Ни с его ли молчаливого согласия легализуются семейные побои? Ни о том ли скрипят духовные скрепы?       А отец-то, отец! Ведь это его установка! Его традиция!       Николай Петрович сердито выхватил из-за пазухи телефон и набрал номер:       — Нет, ты мне, папа, скажи! — вместо приветствия прокричал он, когда на том конце ответили. — Что ты чувствовал, когда ремнем меня бил? Неужели ничего? Ведь не может быть такого! Это же какой бездушной скотиной надо быть, чтобы вот так запросто… чтобы ребенка…       Чувство вины, удачно переложенное на старшее поколение, обернулось теперь в гнев, от которого даже не собраться было с мыслями. Николай Петрович пыхтел, выкрикивал невнятные обвинения, рычал и вообще — вел себя совершенно некрасиво.       — Так! — ответила трубка. — И ты, значит, на те же грабли наступил? Я-то думал, ты умнее!       А дальше полилась такая отборная брань, какой Николай Петрович не слыхал со дня окончания техникума. Старший Яровицын сравнивал сына с копытными животными (и это было еще лестное сравнение), поражался глубине его невежества и глупости и угрожал карами страшными, если с головы ненаглядного внука упадет хоть один волосок.       Дальнейшая беседа представлялась неконструктивной, и Николай Петрович, заткнув телефон и сунув ремень в карман, забежал в Пятерочку — там между рядов хорошо было прогуляться и остудить голову.       Он с тоской прошел мимо загороженного нелепой цепочкой коридора со спиртным, пробежал ряд с кошачьими кормами, потискал для вида апельсины на лотке с фруктами и сам собою оказался в отделе детских товаров, где душа его снова заныла.       Николай Петрович любил своего Тимку. Не такой медоточивой, сюсюкающей любовью, которой растекался при виде внука отец, и не той заполошной, которой любила сына супруга, а своей — деятельной (как ему казалось). Он знал, что сыну нравится и не нравится, что хочет тот в подарок, а о чем только мечтает. Всегда гордился тем, что тот доверяет ему свои детские тайны, и тем, что Тимка говорил с ним о том, о чем не стал бы говорить с матерью. Помнил Николай Петрович на личном опыте, как скучно бывает в школе, как не хочется учиться, каким бессмысленным и пустым видится в одиннадцать лет это занятие. Как трудно сосредоточиться, как отвлекают друзья и какими вредными бывают школьные учительницы. Нет, теперь ясно было со всей очевидностью, что порка никак в отношения с сыном не вписывалась!       Нельзя было давать это нелепое обещание и, тем более, нельзя было его исполнять! Но ведь что-то делать было надо! Что?       — Что?! — крикнул Николай Петрович в лицо игрушечной китайской обезьяне, сжимавшей в лапах жестяные цимбалы.       — Пьяный, — завистливо проворчали за спиной.       «Домой надо идти. Надо мириться» — решил он и схватил с прилавка огромное шоколадное яйцо с конструктором внутри.       Дома было привычно шумно. Сверху бухал сабвуфер соседей, в ванной плескала белье стиралка, по кухне ползал, скрипя пластмассовыми шестеренками, робот-пылесос. Из общей с супругой спальни доносились визгливые аргументы сторонников массовых репрессий и жаркие протесты тех, кто спорил с ними, выступая за ядерную войну — там снова работал телевизор.       Николай Петрович проскользнул в спальню к сыну. Тот уже спал, свернувшись клубком, и смешно выпятив зад. «А может, и не смешно!» — подумал Николай Петрович, вспомнив свои бессонные ночи после ремня, и присел на край разрисованного трансформерами одеяла.       Сын сопел. Его выставленная наружу голая пятка светилась как ночник. Николай Петрович осторожно поправил на нем одеяло, но не выдержал и, взяв за тонкие плечики, легонько потряс:       — Тимка? Тимофей? Ты спишь, сынок?       Тот заворочался, зашумел спросонья недовольно, открыл глаза:       — Что, пап? Опять драть? — спросил он и выгнул жалобно брови.       — Нет! Что ты, что ты! — замахал руками Николай Петрович, так что выпало из кармана шоколадное яйцо. — Не буду драть, честное слово!       Сын глядел на него обиженно, с сомнением и страхом. Николай Петрович положил ладонь на его лохматую макушку и зашептал сбивчиво, с той округлой и вкрадчивой интонацией, с которой взрослые нехотя просят прощения:       — Ты на меня не сердись, сынок. Я ведь хотел как лучше… Честное слово! Я тебя не буду больше драть, но уж и ты, Тимофей, будь любезен, напрягись в школе этой треклятой! Ну, хотя бы на троечку!       Как всегда, когда он говорил честно и от души, выходило неубедительно. Тимка сменил обиженное выражение на лице сперва на сердитое, потом на недоверчивое, а затем на задумчивое. Сонные его глаза из-под насупленных бровей смотрели то на отца, то на сверкающий цветной фольгой гостинец.       — Тимофей, — спросил Николай Петрович осторожно, словно пробовал носком леденую воду. — Тебе очень… больно?       Сын надул губы, стукнул кулаком подушку и проворчал:       — Больно! А мама сказала, ещё раз так сделаешь, больше меня не увидишь!       «Вот и всё воспитание» — вздохнул Николай Петрович.       — И квартиру с машиной отберет! — добавил Тимка и сердито отвернулся к стенке.