Своё место

      Я знаю точно, где мое место. И когда он садится на стул, закидывая ногу на ногу, готовясь болтать с камерой, я не сомневаюсь ни секунды в том, что будет дальше — это на уровне уже рефлексов — ноги чешутся занять соседний стул. Даже если и соседнего стула нет. Даже если на вас смотрят десятки глаз. Тысячи, если считать просмотры ютуба. Миллионы, если история залетит в топ. Чтобы отвлечься от назойливого желания быть рядом, нужно станцевать лезгинку. И не факт, что это сработает.       Никогда не срабатывало.       Я не знаю, когда это началось. Да и знать, естественно, не хочу. Меня притянуло — и все тут. Это как оказаться в гравитационном поле другой планеты: сопротивляйся или нет — ты все равно попал. Были совместные импровизации, репетиции, съемки. Но в какой-то момент все сузилось до необходимости быть рядом с ним: всегда иметь возможность привстать на носочки и что-то зашептать ему в ухо, какую угодно чепуху, лишь бы он с нее посыпался. Лишь бы хохотал. И из забавы это стало болезнью, жизненной необходимостью. Я зажимаю его первым.       — Шаст, — с меня будто скину цепь, удерживающую меня, как пса, от укуса. Мне нужны ответы: я готов на стенку лезть от желания их получить. Антон вжимается в стену и смотрит на меня затравленно, будто я его бить собираюсь. И именно для этого и тормознул его посреди опустевшего коридора Главкино. Но бить — это последнее, что мне хочется с ним сделать. Обнять, поцеловать, вжаться в него пахом, трахнуть его или чтобы он трахнул меня — как видите «бить» в этом списке никак не прослеживается. — Я хочу знать, почему ты так на меня смотришь.       Я выделяю слово «так», вкладывая в него весь смысл. Я знаю, Антон поймет. Потому что знает, что смотрит обжигающе, горячо, грязно, а иногда до того нежно, что сердце щемит.       Его брови удивленно ползут вверх, будто бы он знать не знает и ведать не ведает, что творит со мной вот уже несколько месяцев к ряду, и сейчас, когда мы остались одни и когда я наконец-то готов дать название своим далеко не гетеросексуальным чувствам, он не собирается облегчать мне задачу.        — А как мне на тебя смотреть?       Антон невинно хлопает глазами, словно бычок, не понимающий, что доска под ним еле держится. Я почти рычу от досады. Закидываю руку ему на шею и почти наваливаюсь сверху, придавливая своим телом его еще плотнее к стене.       — Уж точно не так, как будто хочешь меня засосать, — нагло выдыхаю ему в лицо.       Антон выглядит почти испуганно. Он не пытается вырваться и даже не отстраняется, но я уже жалею, что затеял все это. Так зажимать коллегу было как минимум не профессионально.       Я собираюсь отодрать от него свою руку — хотя она так властно смотрится на его шее — я почти собираюсь уйти и никогда не возвращаться к этому разговору, но я не успеваю сделать ничего из этого.       — А что, если я хочу? — не менее нагло и даже немного развязно бросает в меня Антон.       Я не знаю, в какой именно момент, но мы действительно начинаем сосаться.       Я смотрю на него во все глаза. А когда он обходит стул и присаживается на него боком, отворачивая лицо, в моей голове, как и в десятке других, тысячах, если считать ютуб, миллионах, если учесть тренды, звучит отбивка.       Я знаю точно, где мое место.       Ноги несутся быстрее, чем работает голова; так часто бывает, иногда шило в жопе действительно мешает жить, а иногда приводит меня к Шастуну. Как, впрочем, сейчас. Как, впрочем, и всегда.       Не то, чтобы я не пытался сбежать. Я никогда не был особенно смелым. Да и что говорить — особенным. Десятки с этим не согласятся. Тысячи, если считать ютуб. Миллионы, если учесть тренды. Но факт остается фактом: я был слаб. Мы были слабы. Мы пытались всё исправить. Пытались не общаться. Какое-то время ссорились как умалишенные. Антону сказали завести девушку. Антон завел девушку. А я молча смотреть на то, как она ходит к нам на съемки и предъявляет на Антона какие-то свои, женские права. И мне до смерти это не нравилось. Он ездил с ней в отпуск. Я бродил по кастингам, уже не удивляясь тому, насколько я ненужный.       Однажды я сказал это Антону. Но не прям это: я же все-таки не совсем сумасшедший. Хотя…       — Нет, Антон! Это ты мне расскажи, чё за хуйню ты нес. Женишься на ней, да?       Я летал по комнате, будто бы злая колдунья подгоняла меня метлой. На деле: я посмотрел готовку с Ляйсан. Собирался расслабиться так, как обычно меня расслабляют все программы с Антоном: как будто дома оказываюсь. Но тут спасибо, расслабился так, что только искры из глаз не летят, и то — потому что я планирую воспламениться позже.       — Арсе-е-е-ний, — очень долго тянет в трубку Антон. Он меня так называет в двух ситуациях: первая — ему очень нравится то, что я говорю. Вторая — очень не нравится. Но сейчас я слишком заведен, чтобы анализировать. Он собрался на ней жениться! И где все эти его: «Арс, это для прикрытия», «Ты же не хочешь, чтобы меня считали геем, хватит с нас тебя», и далее и далее по списку.       Вот теперь мне стало ясно абсолютно всё. Он с ней живет. У них общий кот. А где в этом списке ты, а, Арсений?       — Я уже не Арсений, — говорю я. — Я уже давно не пришей кобыле хвост. Жаль, что только сейчас это заметил.       — Чё? — игривое настроение Антона быстро переходит в настороженное. Он понимает, что я не шучу. — Чё значит эта дедовская присказка?       Я молчу.       — Арс?.. — еще более расстроено. — Ты обиделся?       Я почти вижу, как улыбка сходит с красивого лица Антона, и в мире моментально становится меньше света. И виной тому — я. И это меня огорчает настолько, что молчаливый целибат приходится нарушить.       — Нет, что ты, — говорю я. — Это значит, что я для тебя как ненужная деталь. Может, и выглядит прикольно, но толку-то?       Я слышу, как трубке следует короткий вздох, означающий: «Понял», а потом менее громкое, почти заговорщическое.       — Хочешь, я ее нахер пошлю? Прям при всем честном народе?       — Прям на Красной площади? — хмыкаю я.       — Первую попавшуюся площадь покрашу и будет знаешь какая красная? — каламбурит он.       Ну что за человек. На него совершенно невозможно долго сердиться.       — А если серьезно, — продолжает он после секунды молчания, во время которого моя злость постепенно угасает, — то я ее брошу, — говорит Антон.       И бросает. И разъезжаются. И кота не делят. И можно шутить про пятое колесо, которое вот наконец-то пригодилось.       Или я не настолько еще сумасшедший?..       Зал вопит. Шастун улыбается. Это на камеру он хохочет во все свои тридцать два — почти тридцать три, если считать накопленную за совместные годы мудрость, — а когда улыбка предназначается мне — я знаю эти улыбки почти наизусть — он опускает голову вниз, улыбается до ямочек на щеках, или, наоборот, губы держит расслабленными, а улыбаются лишь глаза. Я не знаю какой из этих двух улыбок мне нравится больше. Главное, что они оба принадлежат мне.       — Антон, ты такой красивый, — говорю я, глядя на него снизу вверх. И задранная вверх рубашка, и спущенные штаны, и упирающийся мне в губы член — в нем красиво всё. Жаль, что Антон это не всегда понимает. У него было время, когда он называл себя лопоухим, длинным, слишком худым, и сейчас это тоже иногда проскакивает. Но я борюсь всеми возможными средствами. Физическими и моральными. Например, сегодня, когда я увидел его в этой новой кожаной рубашке, я доказал ему насколько он в ней красив, самым примитивным способом: отсосом в кладовке. И по его губам, медленно поехавшим вверх, по его щекам, покрасневшим еще сильнее — хотя куда уж краснее, знаю я, как Антон реагирует на ласки, — и по наклоненной вниз голове, точно говорящей «Ой, прекрати» — становится понятно: он верит.       И от этого так легко и хорошо, будто за спиной вырастают крылья. Ой, ошибочка. Они давно у меня выросли.       Поэтому я взлетаю вверх, становясь с ним почти одного роста и, смачно чмокнув в щеку, помпезно объявляю:       — А теперь мы идем на сцену хвастаться мной!       Антон немного склоняет голову вбок и смотрит на меня так, словно говорит: «Дурак. Но дурак мой». И в его глазах: зеленый от природы и темнеющих от страсти, проскальзывает что-то еще, что иначе как любовью назвать язык не поворачивается. И я верю.       Антон первый подрывается с места. Машет рукой: «Давай поменяемся!». Да, так правильно. Я — справа, он слева. Надо же: он помнит. Теперь не могу сдержать предательскую улыбку уже я. Хорошо, что мы оба по ту сторону экрана. Но как бы ни так. Читать любовь легко — она жирным шрифтом красуется у влюбленных на лбу. Я знаю это не хуже десятка других. Тысячей, если считать ютуб. Миллионов, если мы говорим о трендах.       У Сережи и Димки не остается выбора. Первым, конечно, смиряется Серый. С ним всегда так. Он все новости воспринимает почти так же, как и аскетичный ведущий погоды — с должным ему смирением. Ветер, ураган, цунами — ок. Если случилось, значит так надо.       Он и на новость о нас отреагировал так же.       — Арс, это пиздец странно. Но если ты так чувствуешь, то я… рад?       Да не рад он ни черта, конечно. Его друг, открытый гетеросексуал, отец двоих детей, признался, что выбрал своего коллегу. И не для «Меняй» выбрал, а для жизни. И Сереже, конечно, было пиздец странно. Но он смирился.       С Димой сложнее. Он и сейчас не сразу вдупляет, что происходит. Что нужно встать на сцену, как раньше, когда декорации были другими, и Паша то и дело жал на свою дудящую кнопку, он понимает когда мы с Антоном занимаем привычные позы, отворачиваясь. Нам не надо учиться делать это синхронно, потому что если родственные души действительно существуют, я нашел свою. И я точно знаю, где мое место. Рядом. Да Димы это тоже в итоге доходит. К счастью, показывать по буквам, как в «Громком вопросе», не пришлось: он просто внезапно зашел в гримерку, а потом долго тер глаза, убеждая, что именно из-за нас он очки больше не носит. И не делал никакую операцию — ходит слепым, чтобы срама этого не видеть; однако среди подколов проскакивает и то самое: беспокойство.       И на перекуре после пары бутылок пива в честь окончания тура заводит философский разговор:       — Знаете, в чем разница между отношениями с женщинами и с тем, что творите вы?       Ему не нужно ни подтверждение того, что кто-то из нас слушает. Дима хочет говорить — он говорит.       — В том, что с женщинами можно ошибиться. Не получится с этой, попробуешь с другой. А тут, мужики, извиняйте, если ошибетесь друг с другом — нам всем пиздец.       Именно нам всем. Потому что часть команды — часть корабля. Потому что мы потонем, если двое из нас возненавидят друг друга. Потому что мы один коллектив. Публичный. Потому что косяк одного — автоматически становится косяком всех остальных. И все понимают, что Дима имеет в виду. И каждый с ним согласен. И никто не спорит. Только Диме ли это не знать: мы не ошибемся.       И вот мы в сборе, зал взрывается аплодисментами: все любят ту самую ностальгию, от которой свербит в носу, чешутся глаза, и хочется плакать, но она заставляет чувствовать себя таким человечным, как ничто другое вокруг.       И язык сам принимается за дело.       И я на своем месте. Впрочем, как и всегда.