Дом

Скрипучая железная дверь стонет на весь подъезд и с громким хлопком закрывается за спиной. Я шарю по пыльной стене и кликаю старым выключателем, но свет загорается лишь где-то наверху, падает в проём расплывчатым жёлтым лучом и хотя бы немного помогает не споткнуться при подъёме. Гул моих намеренно медленных шагов раздаётся на всю лестничную клетку, ещё немного и, кажется, лопнувшая краска начнёт сыпаться со стен им в такт. Это последний раз, когда я прихожу домой. Третий подъезд. Третий этаж. Три разноцветные двери, за которыми ни души. Знакомый звук поворота замка заставляет ухмыльнуться — я до сих пор помню, как звенят связки ключей всех живших здесь, а ведь их давно уже нет, что ключей, что людей. Оказавшись в прихожей, не включаю свет. Скидываю кроссовки и вешаю куртку на крючок, которому в два раза больше лет, чем мне. И молча, но не беззвучно брожу по комнатам — в коридоре скрипят половицы, укрытые бледно-зелёным линолеумом. Сюда меня привезли из роддома. На этом старом диване я прыгала к потолку и оставляла на белой штукатурке следы масляных от маминых оладий рук. Вон в том углу я со слезами от обиды размазывала козявки по обоям. А перед этим пузатым теликом в разное время ждала то Покемонов, то Дикого ангела, то Зачарованных. Здесь у окна стоял огромный кактус, который долго терпел мои детские эксперименты с настоящими шприцами, по-тихому стыренными у бабушки из аптечки. Долго терпел, но всё же не выжил. — Прости, друг. Медиком я, несмотря на твои мучения, не стала, — говорю я пустому месту, где раньше стоял колючий зелёный исполин. Отвожу взгляд, иду в другую комнату. На дне этого шкафа за стопками нетронутого «это-тебе-в-приданое» постельного белья я прятала бутылки водки от деда. А в этой кладовке с тем же дедом паяльником выжигала на деревяшках чёрные цветы. А потом забивала в них гвозди. И точила карандаши на настоящем верстаке. И газировку. Мы с ним делали домашнюю газировку. Пластинки слушали. И из винтовки стреляли. Наверное, это дед привил мне тягу к экспериментам, которыми я занималась в любую свободную минуту. Во время одного из них перед этим глянцевым сервантом я даже разбила градусник, но никому и никогда в этом не признавалась. Просто собрала осколки, загребая серебристые капли голыми пальцами прямо в совок, и выбросила в ведро, будто фантик от Ласточки. Хорошо хоть руки после этого сообразила вымыть. Эх, дурная… В этой пожелтевшей чугунной ванне я пускала бумажные кораблики совсем маленькой девочкой. Девчонкой впервые пробовала брить ноги и даже руки — отвлекшись, порезалась, навсегда оставив на запястье шрам от трех лезвий. Тут же самоудовлетворялась уже будучи повзрослевшим недолюбленным подростком. Под струями железистой воды горько рыдала, впервые расставшись с парнем. А позднее — закрашивала первую седину, проступившую после смерти отца. Возвратившись в коридор, снова погружаю квартиру в темноту. Кручусь, оглядываясь по сторонам. Дышу, стараясь почувствовать въевшийся в стены запах домашней еды, уюта и семьи, которой больше нет. Я могла позволить себе и ремонт, и новую мебель, но из странного уважения и признательности к старым стенам оставила всё так, как было. Даже это дурацкое окошко из туалета в кухню. Даже старинную газовую колонку, подтекающий кран и противно тикающие часы в виде сковородки. Даже уродский коричневый ковёр. И заполненные старыми ненужными, но заботливо складируемыми бабулей вещами антресоли. И все эти давно не нужные грязные куртки, коробки со старой обувью, облезшие лыжи, клеенчатые сумки, сдутые мячи, огрызки обоев, бутылки с растворителем, пакет с побелкой, треснувшая ледянка, проржавевший таз, календарь за 2010й, удочка без поплавка, изъеденная молью шляпа. Всё это останется тут навсегда. Время здесь замерло в девяностые, за одним лишь исключением: родители заменили деревянные рамы на бездушный пластик. И тогда я, к их честному недоумению, устроила неподдельную истерику. Окно! У меня украли моё чудесное окно! Гулко звенящее стеклом от порывов ветра, с застывшим пузырьком воздуха в самом уголке, крашенное белым с десяток раз. Украли свежий воздух, заползающий в узкие зазоры рамы. Украли бетонный подоконник с продавленным полукруглым следом от шпингалета. Украли шум ночных электричек, слышный несмотря на приличное отдаление от вокзала. Украли возможность распахнуть ставни настежь и сесть под лучи летнего солнца, свесив ноги, касаться пальцами рябины, растущей у подъезда. Украли. А теперь украдут и сам Дом. Это последняя ночь в старых стенах, служивших мне убежищем долгие сорок лет. Ещё немного — и ветхое здание снесут, чтобы освободить место для очередной бездушной панельки, а я отправлюсь в совсем другой город к совсем другим стенам, совсем другим людям и другим чувствам. Глотая пыльный воздух, я укладываюсь на пол. Хочу, чтобы деревянные скрипящие половицы отпечатались на моей спине, как отпечаталось в душе всё, что было здесь пережито. Я верю в присказку: «Дом там, где сердце», — но что если сердце и есть отчий дом? Я была в тысяче жилищ, могу привыкнуть и к тёмным полуподвальным лачугам, и к открытым солнечным террасам, буду одинаково радоваться и маленьким комнатушкам, и большим залам, мне будет комфортно что на продавленных диванах, что на кроватях king-size с белоснежными простынями. Я точно смогу назвать домом совсем другое место. И, конечно, назову однажды. Но почему-то я уверена, что как здесь, мне не будет уже нигде и никогда. Сегодня я усну, а завтра проснусь с болью в затëкшем теле, поднимусь и в последний раз закрою за собою скрипящую металлическую дверь. Уеду далеко. Туда, где люди говорят на другом языке, а их кожа темнее на несколько тонов. Туда, где не растёт рябина, зато растут апельсины. Туда, где вместо электричек из-за открытой форточки меня будут убаюкивать неспокойные морские волны. Уеду туда, где… Туда, где не здесь. Я уеду. Только вот часть меня навсегда… Часть меня навсегда останется тут. Пылью в ворсе ковра, серебром ртути в расщелинах половиц, ростовыми зазубринами на дверных косяках. Часть меня навсегда. Останется.