Небо над Белобогом

Внутри разливается подсознательная внутренняя обида, перерастающая в нечто большее — вероятно, ненависть, не готовую предпринимать действия, чтобы быть оправданной. Броня рассказывает ей о детстве, Белобоге, сторона которого для Сееле казалась чужеродной, и ненавидеть эту милую девушку просто не хватает сил. Они ни в чем не виноваты. Никто. Только холод, хранители, вечная мерзлота. (Почему твои руки ледяные даже у огня?) Сееле слушает её рассказы, подбрасывает в костёр сухие ветки и надеется, что морозный воздух его не потушит. Холод сковывает её ладони, завывающий ветер прожигает мысли. За пару минут она проживает больше, чем за всю жизнь. — Я могу остаться? — вежливость, эта чëртова вежливость. Было бы куда проще, скажи она наглое «я остаюсь», «здесь так холодно, почему огонь не греет?», «я просижу тут до рассвета». — Оставайся, — Сееле слегка меланхолично пожимает плечами (ей совершенно нет никакого дела, они словно незнакомцы из разных миров) От её присутствия нет проблем. Броня слишком умна, чтобы безрассудно убегать на незнакомой территории в темноте, слишком спокойна, чтобы доставлять неудобства. Сееле не смущается, когда засматривается на неё — аристократически-бледная кожа, наполненные бесконечной тревогой глаза, слегка усталый вид. Долго не предоставлялось возможности поспать. Сееле привыкла. Броня нет. Собственно, в этом их главное отличие. — Уже поздно. Мы давно не устраивали привал. Почему ты не отдыхаешь? — будь рядом с ней кто-то другой, Сееле бы засомневалась и придвинула к себе копьё на всякий случай. (Броня скорее похожа на принцессу из нелепых сказок, чем на предателя, и это то, что оставляет её в живых) — Не могу уснуть, — она робким движением поправляет край платья, обхватывает колени, кладёт на них голову. Аккуратную причёску не испортит ни ветер, ни ночь, — не хочу думать о том, что было, если бы госпожа Коколия не забрала меня из приюта. — Но ты думаешь, — аккуратно вставляет Сееле. (Когда в последний раз от неё слышали что-то учтивое?) — Да, — она тихо выдыхает холодный воздух, — я счастлива жить в этом городе. На этой планете. Там, где живу сейчас. Но всё, что я имею, появилось у меня благодаря абсолютной случайности. Сееле понимает, что она думает о других детях из приюта, о тех, кто оказался в Подземном Мире, и, наверное, никогда не выберется наружу, пока Среброгривые стражи и остальные пытаются процветать и двигаться дальше. О тех, на чьём месте Броня оказалась бы, если бы Коколия не обратила на неё внимание. Думать об этом эгоистично. — Ты же её преемница. Станешь Хранительницей, проведешь реформы. Может, усовершенствуешь Подземный мир. Тебе дана возможность — так используй её. Звания лучшего психолога и друга, понимающего проблемы она не имела никогда. Смутные понятия об эмпатии разбивались о стены чужого недоверия, всякая мораль поглощалась инстинктивным желанием выжить. Сееле вообще не уверена в том, что хочет помочь. Когда их двое, необязательно ей оставаться и поддерживать костёр. Она может уйти в любую минуту и не сдвигается с места. — Да, — помогло или нет, но Броня выглядит чуть более оживлённо, — да, я непременно всё сделаю, чтобы доказать, что достойна, и Хранительница не ошибалась во мне. Сееле хмыкает. (На шеях наивных девочках с хрупким понятием морали хочется сомкнуть свои ледяные руки) — Славно. Буду с нетерпением ждать этого момента. И, пожалуйста, научи своих воинов ругаться, а то с ними будет слишком скучно. Считай, личная просьба. Выводить людей на эмоции — великолепное занятие, достойное своих пяти минут, чтобы скрасить тоску. Сееле тонко обучена подобному мастерству, ей не стоит труда увидеть, как Броня скрывает свою улыбку. — В этом вряд ли есть необходимость. — Понадобится — знаешь, где меня искать. Сееле ухмыляется. — Или не знаешь. Её меньше всего волнует, сколько продлится их путешествие. Ближайшее время она не думает уходить. Молчание вновь разрастается между ними. В этот раз задевает и Броню своими шипами, которые не согреет огонь. Сееле расслабляется, лишь краем глаза поглядывая, чтобы он не потух. — Если намерена провести здесь ночь, — ластится, словно кошка, намеренно сокращая расстояние, — нам придётся потесниться. Если дочь Хранительницы сляжет с простудой, нам не видать ни процветания, ни нормальной жизни. — Перестань, — Броня шипит, смущается, но напускной обиде не скрыть покрасневших явно не от холода щёк. Сееле не отстраняется, и это первый раз за долгое время, когда она позволяет себе не искать подвох, а просто уснуть на чужом плече. Слышать чужое сердцебиение и точно не думать, через сколько оно остановится, если им уготовано замёрзнуть в этих снегах. На рассвете из всей группы они остаются одни.