Небо над Белобогом

Проходит месяц прежде чем Сееле замечает за собой безумное желание вернуться в Подмирье. Теперь именовать так их изолированное пространство было запрещено во имя идеалистических начал Брони, но отвыкнуть им всем будет сложно. Точно так же, как и привыкнуть к новой Хранительнице — но с этим, пожалуй, проблем меньше. Люди с радостью присягнут на верность и примут того, кто молод, красив, амбициозен и с детства подаёт большие надежды. Она была в Надмирье всего раз — в детстве, после чего больше не хотела туда возвращаться. Долгие годы спустя ей вспоминаются дивные, излишне яркие картины мира, сочувственное похлопывание по плечу, непроизнесенное «они не знают, что мы голодаем, они не знают, кто ты такая, и будет лучше держать рот на замке». Сееле просыпается только тогда, когда очертания человека, что вывел тогда её, маленькую девочку, к ослепляющему свету, становятся невыносимо близкими. В новой реальности, обещала Броня, никто больше не услышит о Подмирье как о чём-то постыдном и скрытном, а значит, в этой же новой реальности не будет места страхам за жизнь. Интересно, верится ли ей самой в эти слова? Они знают правду — и это одна из причин, по которой они держатся друг с другом. Они могли бы поменяться местами, выбери Коколия другую девочку — и поэтому пытаются друг друга понять. Они, наверное, единственные в Белобоге девушки, которые становятся дипломатическими партнёрами — и поэтому спят в одной постели. Распущенные волосы неприятно струятся по полуобнаженным плечам: Сееле предпочитает их убирать, но резинка ненавязчиво теряется. Остается смириться и пытаться не раздражаться, когда очередная прядь попадает на лицо. Под лунным светом лицо Брони кажется неестественным. Прямо как у Коколии, когда она умирала — Сееле тщетно пытается избавиться от этих мыслей. А потом устало падает на подушку рядом — видела что-то пострашнее мертвецов. Особенно тех, что вполне ровно дышат и просто от природы бледны. И вновь — всякая сонливость спадает, слабый лунный свет через окна только отбивает любое желание закрыть глаза. Она снова и снова всматривается в лицо своей — девушки, хранительницы, любовницы в конце-концов: ни одного чёткого определения их взаимоотношений. Сееле это не нужно. Для Брони, вероятно, неправильно, но кто теперь их осудит? Холод проникает сквозь незакрытую форточку. Сееле думает, что, наверное, нельзя упускать такие идеальные моменты для поцелуя. У них на руках все шансы стать одной из счастливых парочек, хотя бы друг для друга, хотя бы за этими стенами. Она почти успевает наклониться к лицу Брони, как та полусонно приоткрывает глаза, переворачивается на другой бок, дёргается от кошмара — Сееле понимает эти жесты так, как не понимает ни один другой человек, пусть даже и не обладает высоким эмоциональным интеллектом. Она, наверное, когда-нибудь спросит, что за кошмары ей снятся, но для настолько личного нужна огромная степень доверия. (Которой девочки Подмирья лишены с самого рождения) — Мне нужно уйти, — произносит Сееле утром, стараясь подбирать слова, будто месяц почти совместной жизни чему-то научили, — хочу увидеть дом. Я так давно не была там. В серых глазах Брони — искреннее сожаление, рассеявшиеся в прах попытки выстроить единое государство, сломать стены Надмирья и Подмирья, но в то же время и понимание, и сопереживание. — Да, конечно. Передай им то, что сочтешь нужным. Для тебя всегда найдётся место здесь. Холодные, официальные слова, но Сееле знает, что внутри них спрятано нечто более тёплое; что спокойствие в них не напускное, а искреннее, потому что она-то всегда возвращается. — Я буду писать, — обещает, словно расстаются навсегда, — и, наверное, отправлю к тебе детей. Пусть найдут более благородное занятие, чем кража и бойцовский клуб. Броня тихо смеётся. — Не думаю, что им это будет интересно. Достопримечательности, конечно, красивые, но надолго ли их хватит? — В крайнем случае с ними буду говорить я, — улыбается Сееле, словно возня с чужими детьми, брошенными на произвол судьбы, доставляет ей удовольствие (она сама была такой, и для этих малышей нет никого, кто понял бы их лучше), — тогда, поверь, их хватит на две экскурсии. Она замечает интересную деталь, когда почти пересекает заветный порог. Они не умеют прощаться. На лице Брони — то же замешательство, сводки правил этикета, воспоминания. Сееле не растягивает время. Один поцелуй. Короткое обещание вернуться. И можно исчезнуть из виду, оставив после себя лёгкий аромат несбывшихся планов. «Не навсегда» — успокаивает она себя, но что-то продолжает тревожно сжиматься в груди. «После этого счастливого месяца, — думает Броня, — я готова прождать куда больше» Она возвращается домой и видит его почти отреставрированным. И ни один дворец Надмирья, ни одна улыбка Брони и ни одно почти романтическое обещание не манят так, как одно только возвращение домой.