Цветы на песке

Часы тикают оглушающе-громко, пыль медленно клубится в лучах предзакатных солнц — оседает на обшарпанном, но чисто намытом полу. Николас гипнотизирует стену так, будто за полчаса на ней могло появиться что-нибудь новое. Например, дырка от его, Вульфвуда, взгляда. На дверь кабинета смотреть не хочется — но Ник всё равно смотрит каждый раз, когда достаёт новую зубочистку вместо изгрызенной. Так себе замена, но за последние недели даже стала привычной. И будет такой ещё месяца три. Хочется курить — но, даже если бы не строгие запреты врача, Вульфвуд бы не решился. Не здесь. Не в месте, откуда очень немногие выходят с печатью в документах: «Здоров». Свою Николас получил ещё на прошлой неделе, а вот Вэш... Вульфвуд не может перестать себя ругать за то, что им для встречи — и признания — потребовалось так много времени. Что белые орхидеи с легкомысленным названием «Белая цапля» успели разрастись так сильно, что ещё бы неделя, и... Николас стискивает зубы. Воображение слишком живо рисует картины цветов, пробившихся сквозь стальную решётку-заплатку. Сквозь саму грудь. Щелчок дверной ручки выдёргивает Вульфвуда в реальность, но это всего лишь медсестра с охапкой карт. В небольшую щель за её спиной Николас успевает рассмотреть по пояс раздетого Вэша и молодую женщину в белом халате. Спустя полминуты Вульфвуд опять остаётся один на один с неизвестностью и полупустым коридором. Бессильно откидывается назад, упирается затылком в стену — для разнообразия пялится в изломанный рисунок трещин на потолке. Мимо снуют люди, откуда-то доносится приглушённый стенами кашель — и обрывки чужих разговоров. «...боюсь, вы обратились слишком поздно...», «...только хирургическое вмешательство...», «...возможно, ваш возлюбленный всё-таки жив...». Зыбучие пески мрачных мыслей и страхов пытаются утянуть за собой, душат вязкой горечью и предположениями. Целый рой ядовитых «а если» жалит, делая мучительно-долгое ожидание ещё хуже. Вульфвуд не должен бы уже беспокоиться: им обещали, что осложнений не будет, но... он не может не думать. Новый щелчок дверной ручки кажется выстрелом. А в следующее мгновение на плечо Николаса ложится тяжёлая ладонь. — Хэй, Нико. Всё в порядке? — Голос Вэша — всё ещё слишком тихий и хриплый, но теперь в нём отчётливо слышна радость. Совсем как раньше. И Вульфвуд, желая убедиться, смотрит на него очень внимательно. Так, будто улыбка снова может оказаться ненастоящей. Но Вэш и правда улыбается искренне. Счастливо. И держит в руках целый ворох бумажек. Пугающе разных, помеченных цветными закладками и маркером. Вульфвуд не отвечает: только вскакивает с места и обнимает — осторожно, даже слишком. Слова застревают в горле иллюзорными лепестками. — Всё в порядке, Нико. Я уже почти здоров. Самое главное — этой заразы больше нет. Никаких больше букетов! — Вэш смеётся так, словно это самая смешная шутка в его жизни, и широко улыбается, продолжая: — Нужно только немного времени, чтобы всё окончательно зажило. И всё. Голос тоже восстановится, и доктор даже дала мне все эти рекомендации, чтобы ускорить процесс. Спасибо, Господи. Николас всё ещё не может найти слов. Все эти: «Я рад», «Наконец-то» и «Ну что, теперь мы свободны?» кажутся до ужаса глупыми. Поэтому Вульфвуд просто обнимает крепче — так, что шуршит, сминаясь, бумага, — и просто целует. Так, как уже привык целовать за эти недели. Ни капли не сомневаясь. С любовью.