Цветы на песке

Muse - Hysteria

— Вэш! ...Вэш! — Николас зовёт так, будто в мире нет ничего важнее, чем докричаться до него. Кашляет, давится алым и продолжает звать: — Вэш! Чужая боль дерёт лёгкие, но Вульфвуду наплевать: он крепко держит за плечи, отчаянно ищет решение. Ничем не может помочь. Разве что попытаться отвлечь от мыслей о... — Николас зло сплёвывает красные лепестки — ...ком бы то ни было. — Посмотри на меня, идиот. — От страха хочется выть, но вместо этого Николас упирается лбом в лоб и заглядывает в глаза. ...сам не знает, что в них хочет найти. Находит глубокие тёмные тени, лопнувшую сетку сосудов и небесно-голубую бездну, в которой так хочется утонуть. — Ни... ко... лас. Ты... в порядке? Лепестки... Ты...? — хрипло шепчет Вэш. Сорванное горло саднит, но это не важно. — Забудь про это. Я в норме. — Николас пытается сам себе верить, но верит с трудом. И зачем-то продолжает, пугаясь позже, чем с губ вместе с алыми пятнами слетает опасное полупризнание: — Буду в порядке, если ты будешь. Вэш его не слышит: слова пролетают мимо. Они не важны. Ничего не важно больше, потому что лепестки кроваво-красной герани прилипли к щеке, к воротнику белой рубашки и лацкану пиджака. Потому что лепестки, похожие на открытые раны, осыпают пропылённый плащ и смешиваются с белыми птицами. Потому что Николас влюблён. Безответно и несчастно. Влюблён и болен той же заразой, которая медленно, но очень уверенно убивает самого Вэша. И, кажется, это его вина. Если бы ему хватило ума — сил — никогда не приближаться к Вульфвуду, тот, может, и не заразился бы... Не заходился бы кашлем сейчас, пытаясь помочь. — Прости меня, — едва различимо шепчет Вэш, и горячая слеза срывается со светлых ресниц, падая на белый манжет. Вульфвуд понимает это иначе, Вульфвуд чувствует, как наполовину высказанное признание раскрывается в груди целыми бутонами. И почему-то думает, что именно так, наверное, ощущалась бы очередь выстрелов в упор из Карателя. Николас очень хочет остаться на месте, не отпускать — чёрт с ним, можно даже сдохнуть вот так — но этот приступ сильнее, чем раньше. Тело решает само: оседает на колени к Вэшу. Боль скручивает, заставляет давиться новой порцией алого — и в песок падают располовиненные, разодранные будто цветы, названия которым Вульфвуд не знает. — Прости меня, Николас. Прости, что всё вышло вот так. Прости, что... — Голос Вэша настолько тих, что его можно принять за шелест песка. Но Вульфвуд слышит каждое слово, чувствует, как тёплое дыхание касается щеки и уха. Вульфвуд хочет ответить, но всё, что он может сейчас — давиться и кашлять, потому что теперь от близости Вэша становится хуже. Потому что чёртов красный, напитанный кровью и болью, заполняет горло и рот, вышибает слезу. — Прости, что я не тот, кто тебе так нужен сейчас. Прости меня, Нико — Вэш плачет, и горячие слёзы стекают по бледным щекам, разбиваются о лепестки, красно-белым ковром усыпавшие клочок пыльной земли. «Ты и есть он, идиот», — кричит мысленно Николас, и с новой порцией алого на песок падают половинки соцветий. — Хотел бы я быть тем, кого ты так любишь, — чуть слышно шелестит Вэш и с ужасом замирает, осознав. Только на мгновение прикрывает глаза и крепче обнимает Николаса, пользуясь нежданной возможностью узнать, каково это. Очень надеется, что он не разобрал слов, не понял их смысл — совсем не хочет разрушить те крупицы дружбы, которые ещё остались у них. От его слов Вульфвуду становится страшно. Одна искра надежды — и поток красного прекращается. Лёгкие всё ещё сдавливает, но... Николас, наконец, может откашляться. Отплеваться от ядовитого алого — и неверяще поднять взгляд. Сказать сейчас что-то — кошмарно. Очень нужно просто сказать Вэшу правду, но всё внутри кричит об опасности, и вместо признания Вульфвуд инстинктивно выбирает осторожность. Пытается улыбаться — сам себя мысленно клеймит конченным трусом. Бояться умереть, если отвергнут. О-хре-неть. — Похоже, я угадал. Они действительно точно такого же цвета, как и твой плащ. — И правда... похожи. — Ответная улыбка больше напоминает на судорогу боли. В уголках бледных губ проступают мелкие кровавые пузырьки, словно Вэш из последних сил сдерживается, стараясь не кашлять. Не снова. — Не ожидал... ещё раз... увидеть... герань. Не так. — ...спасибо. Ты первый, кто сказал мне, как они называются. Думал, так и помру, не узнав от чего. — Всё для тебя, — сипит Вэш и сплёвывает в ладонь цветок орхидеи. Вульфвуд позволяет себе коснуться пальцами губ Вэша, стереть с них кровь — сам растворяется в тепле крепких объятий. Страх отступает, захлёбывается где-то внутри, тонет в цветах — сменяется отрешённой улыбкой. В принципе, Николасу и так не очень долго осталось, так какого чёрта он боится? — Судьба любит шутить со мной. Ты — причина, и только ты знаешь название. Вэш непонимающе хмурится: виски ломит от затяжного кашля так, что даже простейшая мысль причиняет боль, тяжело и остро перекатываясь в мозгу. Вэш хочет переспросить, уточнить, попросить объяснений... Но молчит, начиная догадываться. С трудом сглатывает неожиданно горькую птичку и почти не давится её крыльями, щекочущими израненное горло. — Так ты... fleuris pour moi? — Вэш от удивления путает языки и, не дожидаясь ответа, склоняется над Ником. — Я даже не надеялся. Я думал, что... Каждое слово раздирает горло болью, Вэш хрипит, но никак не может успокоиться. Слишком сложно оказывается принять факт, что счастье — совсем рядом. И тоже страдает. Вульфвуд ухмыляется в ответ с отчаянием смертника — и выплёвывает себе в ладонь окровавленные половинки цветов. — Не знаю, что ты сказал, но я люблю тебя. И заранее прости за весь беспорядок. Сам понимаешь... — Идиот. Мой. — Сипит Вэш и осторожно целует Ника. Коротко совсем, едва касаясь растрескавшимися губами и выдыхая чуть слышно: — Любимый. — Чт... Что? — От непонимания лёгкие сдавливает так, что из них в горло снова ползут лепестки. Николас сглатывает их — и не может поверить, что Вэш тоже... Что Вэш может любить такого, как он. Вэш глубоко вздыхает, впервые за последний месяц не боясь загнуться от кашля через секунду. И обхватывает лицо оцепеневшего Вульфвуда ладонями, пачкая левую щёку кровью. — И. Д. И. О. Т, — по буквам шепчет Вэш, вместо пауз касаясь короткими поцелуями лба, небритых щёк, носа, век, подбородка. Везде, куда может дотянуться, не выворачивая шею. И, почти коснувшись губами губ, выдыхает: — Люблю тебя. Николасу кажется, что он уже умер. Что он молчит слишком долго. Что так не бывает. Он инстинктивно тянется к Вэшу, обнимает за шею. И с трудом давит из себя, задыхаясь не лепестками уже — чем-то новым: — Т... Ты... серьёзно? — Николас Да-хватит-уже-сомневаться Вульфвуд, я люблю тебя. И, если ты продолжишь, уже я рискую устроить «беспорядок». Словно подтверждая это, короткий спазм перехватывает горло, и Вэш отворачивается, чтобы сплюнуть в песок крупный — не раскрывшийся ещё — бутон. Николас садится рывком, обнимает за плечи — теперь гораздо спокойнее. — Прости. Я... Я не надеялся, что ты мне ответишь. Прости. Фраза получается настолько вэшевской, что впору смеяться — и Вульфвуд смеётся, мимоходом сплёвывая застрявший во рту шальной лепесток. Вэш качает головой и улыбается — щадит пострадавшее горло — наблюдая за Николасом. И, наконец, нормально целует. По-настоящему, как мечталось, как снилось долгими бессонными ночами. Так, как было нужно им обоим. С любовью.