Глава пятая: Дом воздушных шаров
17 июля 2024 г., 14:59
Прошло пару дней, прежде чем бурные разговоры и сплетни о прошедшем празднике стихли, а все участники торжества оправились от похмелья. Алекс собирался с утра в главный корпус — вне расписания был назначен круглый стол для кандидатов в президенты и ответственных организаторов из административного блока. Люк даже не шелохнулся, когда дверь за Лендером хлопнула без особой осторожности.
Кабинет, в котором проходило заседание, ранее явно предназначался для других целей — был или кабинетом списанного служащего, или предоставлялся для уже неактуальных процедур и собраний. Так или иначе, создавалось четкое впечатление, что происходящее здесь имеет больше отношения к управляющим взрослым, чем к бедным студентам. Лендер вошел, перекинув пальто через согнутое предплечье, перчатки были крепко сжаты в той же руке. Никто не обратил особого внимания на его появление, только незнакомый Лендеру коренастый мужчина, на вид лет шестидесяти или больше, чуть смерил его взглядом, пытаясь обойти и вынырнуть в коридор.
Когда же Алекс сел на предложенное очередным проходимцем место за столом, то ясно ощутил себя иностранцем во время чаепития в доме колонистов: здоровая спина, под которой стул немощно скрипнул; загорелые руки с наручными часами — против бледных, усыхающих кистей соседей — будь они толстыми или худыми, старческими или юными, и карманных часов, что требуют больше внимания к себе, чем возвращают пользы. Он вклинился в пространство, как вклинивается электрическая лампа, когда мастер встраивает ее в старую люстру, прорезая для проводов новые каналы. Разобраться в этом было выше понимания Лендера. Даже он сам не знал, волновало ли его это.
Если бы у круглого стола был торец, за ним обязательно бы сидела дама в жакете цвета подгнившей розы и такой же шляпке-таблетке, что находилась почти напротив Алекса. Она прокашлялась, обратив внимание к себе. Кожа вокруг глаз у нее была изрезана морщинами, как березовый лист прожилками, да и цветом лицо то ли желтило, то ли зеленило под светом ламп (высокие окна отчего-то были плотно зашторены, и судя по слою пыли, последний раз открывались не ближе, чем год назад). Говорить дама старалась доброжелательно, но даже Лендеру было очевидно, что дается ей это с большим трудом.
— Я еще раз хочу поприветствовать всех и поблагодарить за ваше присутствие на нашем заседании. — она странно подвигала губами, словно пытаясь поймать застрявшую в зубе зелень, после чего снова улыбнулась зубами какого-то солдата, — Думаю, мы уже готовы начать?..
К ней наклонилась девушка помоложе и нашептала что-то.
— Ах нет, прошу простить, — тут же встрепенулась она, не дослушав помощницу, — Мы ждем еще одного кандидата.
Лендер оглядел присутствующих: один стул в самом деле пустовал, и вся та немногочисленная молодежь, что была в комнате, собралась вокруг него — парни в отглаженных костюмах, на руках которых поблескивали украшения, а лица были полны тоски или плохо скрываемого раздражения. Вряд ли это было связано с отсутствием их кандидата, подумал Алекс, скорее уж само присутствие среди престарелых бюрократов с утра пораньше вытягивало из них души.
Вдруг дверь распахнулась — Лендер почувствовал спиной свежий воздух, — и следом голос. Мягкий, уверенный. Знакомый?
— Благодарю за терпение, дамы и господа! — эта интонация, почти торжественная, словно к застолью наконец пришел именинник, — Пришлось задержаться…
«Сгнившая роза» не дала ему закончить:
— Конечно, президент, мы все прекрасно понимаем вашу тяжелую ношу и входим в ваше положение, — солдатские зубы снова отразили блики от люстр, — Пожалуйста, присаживайтесь.
У Лендера отчего-то закололо в пальцах. Сердце чуть прижалось к позвоночнику, словно остерегаясь того, кто сейчас войдет в его поле зрения. Вошедшему подвинули стул те самые студенты, лица их заметно оживились. Тот-кто-пришел, сел с другой стороны от дамы-заправительницы, и вместе с Лендером они образовали равносторонний треугольник.
Тот-кто-пришел… Лендер наконец поднял глаза от полированной столешницы на него.
Сначала была улыбка. Улыбка одними губами, словно насмехающаяся над всеми вокруг. Затем — блестящая булавка на шелковом галстуке с навершием из камня цвета голубиной крови. Гибкие пальцы в тонких, чисто декоративных перчатках, сцепившиеся под подбородком в замок. И глаза, щурящиеся от напускной доброжелательности глаза. Глаза, что даже мельком не взглянули в его сторону, хотя если бы они взглянули, Лендер мог поклясться, если бы они только взглянули в его сторону, то в это взгляде было бы громкое «да». «Да, это я».
Перед ним сидел Кэмерон. Раздавал любезности, просил о чем-то шепотом, беря стоящих над ним за руку, словно даже просьба подать стакан воды была великим секретом. Раздавал свое внимание каждому, до кого мог дотянуться своими проклятыми блестящими глазами. Всем, кроме Лендера.
Длилось это не более минуты, но Лендер чувствовал, словно прожил жизнь в этой комнате.
— Итак, перед началом нашего заседания проведем небольшую перекличку, чтобы удостовериться, что все необходимые лица здесь, — продекламировала дама, — Александер Лендер, кандидат информационно-математического факультета?
— …Здесь. — смог выдавить Алекс, все так же вперившись взглядом в человека напротив.
— Мхм, — оглядела его организаторша, словно увидев впервые, — Приятно познакомиться. Президент Кэмерон Тенебра, кандидат от юридического факультета?
Кэмерон формально взмахнул рукой. Только теперь, казалось, когда его личность была собрана по кусочкам воедино этой перекличкой, он посмотрел на Алекса в ответ. И взгляд этот был не притворно-доброжелательным. Он был холодным, словно из-под смазливой маски выглядывали глаза жестокого существа.
Все внимательно, некоторые даже подобострастно наблюдали за любыми мелкими изменениями в поведении президента, а потому вместе с его молчаливым презрением воцарилась тишина.
Пометавшись между ними взглядом и сухо сглотнув, «сгнившая роза» продолжила декламацию.
— Сначала мы осведомим вас о результатах голосования, согласно протоколу, после чего я расскажу о правилах проведения предвыборной гонки. — она тряхнула листы, выправив, и зачитала, — Все кандидаты проходят первичный отбор комиссией согласно своей успеваемости и рекомендациям преподавательского состава. Так как вы находитесь здесь, этот этап вы, разумеется, прошли. Но напоминаю вам, что при количестве участников голосования от трех и менее необходимо набрать от четверти голосов всех избирателей, чтобы иметь допуск. — она исподлобья оглядела стоящих студентов, — Это двадцать пять процентов, если вдруг кто засомневался… Согласно проведенному предварительному голосованию, которое обеспечивает допуск кандидатов к участию, результаты следующие: Тенебра — шестьдесят семь и три десятых процента голосов…
Толпа за Кэмероном забурлила, зашумела — негромко, но достаточно для острого взгляда заправительницы.
— … Лендер, впервые участвующий… Двадцать пять целых и четыре десятых процента голосов.
Алекс впервые вышел из ступора с тех пор, как Кэмерон вошел в комнату. Двадцать пять и четыре. На грани, очень тонко.
Но он прошел.
— … Оставшиеся семь целых и три десятых процента избирателей воздержались от голосования. — проговорила дама уже в воздух, так как ее никто из кандидатов не слушал.
Лендер снова уперся взглядом в стол, усваивая информацию. Это было крайне маловероятно, что даже студенты, настроенные к президенту оппозиционно, захотят голосовать против. На это нельзя было делать ставку, и с утра Алекс готовился услышать про свой недопуск и уже набросал предложение по предвыборной кампании следующего года, чтобы предложить обоим Джерассам, но… На случай своей победы выводов он не готовил.
Алекс снова посмотрел на президента. И увиденное опять стало для него неожиданным. Внутри Кэмерона за главенство словно боролись две сущности: неверие и гнев. Лицо стало совсем чужим, и логичный, почти схематичный ум Алекса не мог наложить два портрета — доброжелательного Кэмерона и мрачной тени президента Тенебры — друг на друга. Чертеж не сходился, надписи перекрывали друг друга. Тогда разговор вечером за барной стойкой… Сам президент пытался соблазнить его?..
Взгляд Лендера окончательно потерял цвет. Он понял: с самого начала это был план.
***
В тот день президент Тенебра сидел в своем кабинете, окна эркера были приоткрыты, впуская прохладный воздух. Он разбирал документы и действительно старался не отвлекаться, пока в уличных криках не распознал знакомый, взвинченный почти до истерики голос своего верного коня. Старосту на потоке юристов. Инцитата. Судя по приближающемуся хрусту гравия под окном, можно было рассудить, что гневливый Инцитат направляется в сторону кабинета Тенебры. И действительно, вскоре тот возник на пороге. — Бл*ди! — взорвался староста, и Тенебра поморщился, ведь это было вовсе необязательно, — Вшивые бомжи! Толпой! На меня! Из последующей тирады (которую Тенебра не стал прерывать, чтобы выиграть время на разбор документов), стало ясно, что Инцитата побили как нерадивого щенка. По мнению президента, таких исходов всегда следует ожидать, но в случае с затрапезного вида математиком это все же было весьма удивительно. За студента вступился сосед, а чтобы возыметь наглость напасть на Инцитата, нужно обладать не только силой, но и той редкой наглостью, что граничит с глупостью, думал Тенебра. Судя по состоянию Инцитата, незнакомец обладал обоими качествами. Жалобы и скулеж длились достаточно времени, так что президент прервал шум, раскрыв ладонь в останавливающем жесте. — Я посмотрю, что случилось, как только завершу дела, Инцитат, — проговорил он на выдохе устало, — Несомненно, это порочит не только твою репутацию. Как бы ни было неприятно временами признавать, но имена Инцитата и президента Тенебры уже давно стояли в связке в умах конкордцев. Приходилось оправдывать. Из кабинета президент вышел только поздним вечером. Он любил прогуливаться по внутреннему двору Конкорда, со стороны это походило на обхаживание собственных владений. И когда Тенебра заметил чью-то незнакомую (что удивительно) и широкую спину, расхаживающую по опустевшему кафетерию, ему вспомнились дневные жалобы старосты.***
Если это на самом деле был план президента, то Алекс почти поддался. Он был в сотой доле от того, чтобы принять его доброжелательность и интерес, в тысячной доле от ложной траектории. Воспоминание о портсигаре в нагрудном кармане стало жгучим клеймом доверчивого дурака. Это было настолько глупо и чуждо ему, что теперь вызывало тошноту. Лендер медленно и тяжело вдохнул, мысли его были глубоко в себе, совершенно игнорировали окружение. Логика подсказывала: обнаружение ловушки — это плюс. Повод для холодного анализа. Но тело не слушалось логики. В горле стоял ком, зубы были стиснуты до боли, а в висках пульсировала знакомая, но всегда невыносимая какофония — будто все нервы превратились в оголённые провода и гудят на разных частотах. Его старый диагноз — «неспособность назвать свои эмоции» — сейчас был не помехой, а мучительной ясностью. Он не знал, как это называется, но знал физический вес этого состояния. Это было нечто, заполнявшее всё внутреннее пространство, вытесняющее мысль. Нечто враждебное и необходимое. Алекс поднял голову. Его взгляд, обычно скользящий мимо чужих глаз, теперь намеренно поймал и удержал взгляд Тенебры. Он сделал это, как делают болезненный, но нужный укол — преодолевая глухое отвращение к контакту. Под столом его ладонь легла на колено, и он давил на него, пока сустав не заболел, переводя внутренний хаос в одну точку управляемой боли. Задача кристаллизовалась, вытеснив шум. Победить. Никаких амбиций, лишь восстановление порядка. Для того чтобы эта чуждая игра, в которую его втянули, была закончена по его правилам. Даже если он больше никогда в своих мыслях не назовет его Кэмероном. Только Тенеброй.***
Тошнотворное для Кэмерона заседание наконец пришло к неприятно удивительному финалу. Президент рассекал быстрыми широкими шагами двор университета, словно канцелярский нож. Все ликующие о шестидесяти семи процентах юристы остались где-то позади, его раздражала их откровенная глупость. Шестьдесят семь. Если бы он хоть раз получил подобную оценку по любому предмету, путь в кресло президента для него был бы закрыт, шипел он внутри, так что радоваться было совершенно нечему. За воротами уже ожидал «эфирион». Его гладкий черный силуэт, словно стабилизированная водная гладь, отражал вечно пасмурное небо над Конкордом. Водитель открыл дверцу заднего сидения, и Калиго проскользнул туда змеей, отсекая то чувство униженности, которое было ему знакомо больше, чем могло показаться. В салоне звуки почти исчезли, оставляя только тихое, нарастающее гудение, как только «эфирион» начал свое движение. Кэмерон шумно выдохнул. — Выключи свет, — сказал он сдавленно. Водитель недоуменно попытался возразить, что ему будет плохо видно панель управления, но Кэмерон повторил, ни на толику не изменив интонации, — Выключи. И «эфирион», послушный и глухой, понес его туда, куда Кэмерон возвращался лишь по необходимости — в фамильный дом. Ненавистный дом. Старая развалина, как называл он ее про себя, была отягощена всеми качествами респектабельной резиденции: чудовищным, неприличным размером, что казалось, будто внутри можно поселить весь университет; напыщенным парком вокруг, включавшим озеро, рощу, сад в несколько сегментов разных стилей; и, разумеется, конюшню, набитую живыми трофеями. Про многочисленную прислугу и историю в пару-тройку веков Кэмерон даже не вспоминал. Ему все это казалось грузным, замшелым, могильным. Деньги в семье Тенебра были в таком достатке, что никогда даже не обсуждались. Впервые концепцию стоимости на личном опыте Кэмерон познал, только став президентом на первый срок. И это знание вне должности оставалось для него бесполезным. Также он четко осознал, но уже гораздо раньше, что у него самого есть цена — не денежная, правда. Родиться в семье лорда-канцлера еще не значило стать ему сыном. Эта регалия достигалась после множества прочих: лучший ученик, лучший студент, безусловный лидер, законодатель мог, первый игрок по шахматам, многократный лауреат юридических олимпиад. Все перечисленное Кэмерон преодолел, но сыном стал разве что наполовину. Кэмерон сломался быстро. Это стало ясно, когда прошлый свой день рождения, по очевидному обстоятельству совпавшее с поминальным днем матери, он отпраздновал на клипере «Айорель» с компанией десятков незнакомцев. Отец его даже не искал, но когда Кэмерон вернулся домой, около недели отказывался садиться с ним за один обеденный стол. — Горделивость, с которой ты носишь свои аляпистые наряды, абсолютно неуместна, — заметил отец в этот день уже позднее, как раз за обеденным столом, — Чтобы быть горделивым, нужно для начала что-нибудь из себя представлять. Его голос был хриплым, почти старческим. Этот грузный мужчина сидел во главе стола, а Кэмерон периодически поглядывал на пуговицы его жилета, ожидая, когда они все же не сдюжат напряжения и отскочат в хрустальный бокал. Кэмерон демонстративно разглядывал ногти, запонки на манжетах. Внешне его совершенно не волновало, что происходит за столом. Внутри он практически горел. Основа его терпения и так истончилась утренним известием о проклятых шестидесяти семи процентах, так что теперь можно было и вовсе начинать обратный отсчет. — Ну что вы, отец, он у нас президент Конкорда! — отвечала Амелия, и голос ее казался Кэмерону противным, как скрежет ножа по фарфоровой тарелке. Теперь ему хотелось, чтобы пуговица отцовского жилета отрикошетила ей в глаз. — Пустая трата времени, чтобы потешить ничтожное эго. — заключил отец, — Не удивлюсь, что ты и с этого поста скоро свалишься. Для того, чтобы управлять хотя бы тремя людьми, даже если каждый из них будет откровенно слабоумен, необходимо иметь волю, дисциплину и цель. Тебе эти понятия незнакомы. Амелия захихикала, и обратный отсчет дошел до нулевой отметки. — Я слышал сегодня, что Роберт, который из рода Мерсье, если вам такой знаком… — начал Кэмерон самым тихим и беспечным тоном из возможных, смотря на сестру, — На выходные планирует уехать в поместье де Норо, и не собирается возвращаться оттуда до самого начала учебных занятий. Амелия замерла, а затем тут же вскипела, разразившись воплем, от которого, казалось, вот-вот с потолка отвалятся кессоны. Наблюдая, как вслед за ней вскипает и отец, Кэмерон поспешил встать и победно удалиться. Задеть самого отца было сложно, но вот устроить головную боль в виде Амелии — легко. Выйдя из огромной и полупустой столовой в не менее одинокий холл, Кэмерон направился на улицу — в сторону конюшни. Это оставалось чуть ли не единственным способом провести несколько часов без шанса оказаться в одном помещении с родственниками. К тому же, голову было необходимо освежить. Безымянный слуга вывел ему любимого жеребца, и Кэмерон похлопал его по мускулистой шее, и тот рефлекторно дернулся. Любимым жеребец по кличке Инцитат (о да, Кэмерон назвал его так намеренно) считался как минимум потому, что давался исключительно сыну: ни сестра, ни слуги, ни тем более отец не могли подойти к буйному коню и на расстояние метра. Это было еще одним достижением в копилке Кэмерона. Оседлав Инцитата и выдвинувшись в сторону парка, краем уха Кэмерон услышал крики — и это была музыка: Амелия кричала в трубку так, что, наверное, телефонные линии где-то оборвались. — Кто эта де Норо?! — визжала она, — Роберт, я убью тебя! Я разделаю тебя по мелким кусочкам и скормлю собакам! По наблюдениям Кэмерона, Амелия была патологически ревнива, и это, по иронии судьбы, только привлекало к ней бесчисленное количество лжецов и изменников. Не сдержав легкую усмешку от услышанного, Кэмерон пришпорил коня, и тот сорвался на почти не контролируемый бег. Кэмерону нравилась эта неукротимая сила. Нравилось усмирять резвое животное, заставлять менять темп и тропы, нравилось знать, что в такие моменты все садовники разбегаются по домам и сараям, чтобы случайно не попасться под его копыта, ведь они до единого знают: Кэмерон не остановится. Если бы он сам был животным, то точно походил бы на крупную пантеру, что взобралась на коня только чтобы его погубить. Но сейчас все ощущалось иначе. Сейчас Кэмерон думал только о том, что готов загнать лошадь только из злости, и в этом не будет ни капли удовольствия. Только гнев. Неконтролируемый, пожирающий все доводы гнев. И ему найдется цель и причина — единственная достойная и необходимая. Александер Лендер. Тот, что посмел посягнуть на авторитет. И в желании Кэмерона задушить его не будет бессильной истерики, как у Амелии. Только холодная, планомерная охота. Кэмерон агрессивно улыбнулся знакомому чувству, от которого горели руки и разыгрывался азарт. Это будет жестокое поражение. И он больше никогда не назовет его Алексом в своих мыслях. Только Лендер.
