Группа крови на рукаве

      Он не выдерживает, оттягивает край рукава и смотрит на зудящее запястье, пытаясь выяснить причину раздражения. Спустя пару секунд откидывается на спинку кресла, прикрывает глаза и отвешивает очередь нервных смешков, уголки губ тянутся вверх, всё выше и выше, пока улыбка не превращается в психопатский оскал.

0 (I)Rh- AB (IV)Rh- Ш. М. Г.

      А день ведь так хорошо начинался...

***

      Дмитрию Сергеевичу всегда нравилась осень. После летнего зноя сентябрьский холодок становился настоящей отдушиной, огненно-рыжие кудрявые клёны и золотистые берёзки идеально контрастировали с однотонным серым небом. А как прекрасно налить кружку чая, завернуться в плед и вслушиваться в то, как дождь барабанит по окну!       Но сейчас лишь начало сентября, деревья ещё зелёные, на небе ни облачка, да даже если бы и было, и вместе с дождём, уйти домой он так просто не мог. Поэтому академик немного удручëнно отвернулся от окна и сел за стол, принимаясь за работу. За заполнением отчётов и однообразных документов пролетело несколько часов, которые разбавлялись прогулкой по маршруту "стол – окно – стол – окно", и так бы продолжалось, пока не раздался стук в дверь.       — Дмитхрий Серхгеевич, можно?       — Нужно, Михаэль, нужно!       Штокхаузен зашёл в кабинет и направился к академику, пару раз спотыкнувшись о собственную ногу. Сеченов по-доброму усмехнулся: эта неуклюжесть немца всегда его умиляла. Вскоре перед ним появилась стопка папок.       — Вот, всё подписано и отсортихровано, как Вы и пхросили. Могу ещё чем-нибудь помочь, товахрищ Сеченов? — и он стоит, ждёт, чуть склонив голову в бок, почти как щенок, который ожидает следующей команды.       А Дмитрий молчит, тянет, хочет продлить момент. Когда Михаэль был рядом, ему становилось как-то спокойно. От этого катравящего акцента, от неожиданных переходах с русского на немецкий и обратно, от идеально выглаженного синего костюма и идеально подобранного к нему бордового галстука, от болотисто-карих глаз, в которых также метафорично вязнешь – всё это поселяло в душе мужчины то самое умиротворение, которого ему последние пару лет не хватало.       — Schweigen ein Zeichen der Zustimmung, — затянувшееся молчание немец расценил, как призыв к действию и, прихватив одну из увесистых стопок бумаг, направился в сторону двери, — я постараюсь управиться до обеда.       Стоило Штоку скрыться за дверью, как резко стало... Одиноко? Да, определённо. Помимо академика здесь были ещё и близняшки, но собеседники из них, честно говоря, так себе. Поэтому оставалось только ждать назначенного времени, а пока – работа. Интересно, а Мише нравится каркаде?       И в самом деле работа пошла как-то быстрее, документ за документом, папка за папкой, стопка за стопкой и осталось всего ничего. Только от этого "ничего" отвлёк звук приближающихся шагов.        — Дмитхрий Серхгеевич, я закончил... — голос звучал чересчур тихо, немного поддрагивал. Сеченов поднял взгляд на Михаэля, улыбка в один момент слетела с его лица, а тело разом передёрнуло, словно его ударило током. Одной рукой немец поправлял принесённые документы, а другой прикрывал глаз. Было видно, как из-под ладони по щеке течёт струйка крови. Дмитрий подорвался с места и встал к нему почти вплотную, пытаясь осмотреть место травмы.        — Убери руку. Миш, пожалуйста, убери руку, — бровь была рассечена, кровь текла (главное, что не быстро), глаз был плотно закрыт, — Где же тебя угораздило..?        — Пхроизошло небольшое ЧП... Я собихрался идти сюда, встал, споткнулся и удахрился об стол. Ничего сехрьёзного, пхравда!       — Ничего серьёзного?! — вдох носом, выдох ртом, Дмитрий резко посадил Штока на своё место и на какое время вышел из кабинета. Вернулся он с аптечкой, бутылкой воды и парой полотенец. Одно из них он протянул Михаэлю, — Вот, приложи его к щеке, — другое он намочил и принялся оттирать кровь. Аккуратно, стараясь лишний раз не давить возле раны, руки водили по лицу, ткань багровела. Результат можно было считать удовлетворительным, когда глаз слегка приоткрылся.       Ватка быстро пропитывается перекисью, розовеет при контакте с раной, покрывается пенкой. Вскоре шипение перекиси сменяется шипением Штокхаузена, когда к краям прикасалась ватка с зелёнкой. Вскоре всё закончилось, можно было выдохнуть.       — Она не особо большая, зажить может сама. Но шрамик всё же останется... Ладно, на сегодня ты свободен, если что-нибудь понадобится, то я тебя позову.       — D-danke..., — Шток краснеет, втягивает голову в плечи и быстро начинает идти в сторону двери. Тут его резко окликают.       — И да, Миш. Будь осторожнее, ладно? — в ответ кивок, человек скрывается за дверью.       Дмитрий чувствует, как запястье начинает зудеть.

***

      И вот сейчас он сидит, кончиками пальцев водит по буквам и цифрам, не понимает, радоваться или плакать.       В голове звучит одно: ах, какая пара — пидорас и шмара идеальный донор и идеальный реципиент