Firelight

– ...Я есть Грут? – Чего?.. Э, нет, твоё барахло, ты с ним и таскайся. – Я есть Грут! – Да вижу я, что нет у тебя карманов, так нечего было всякую фигню с корабля переть! Я тебе что, чемодан ходячий? На периферии зрения что-то искрит, будто дрожит пространство, вспыхивая разными оттенками – воскресший Тор проводит какие-то манипуляции с этой своей Громсекирой, а Ракета даже посмотреть на вожделённое супероружие не может, потому что отвлекается на Грута с его дурацкой приставкой. Которую он настойчиво пытается впихнуть ему в руки, занятые любимой пушкой. Нашёл же время, блин. – Оставь на челноке, и дело с концом. – Я есть Грут... И то верно, спохватывается Страж, челнок им, похоже, придётся бросить здесь, на Нидавеллире, на какое-то время. Квилл потом будет беситься, ну и пускай – не до него сейчас, это будет потом, когда их клоунская компашка соберётся в центре общей заварухи или, на худой конец, после неё. (Хоть бы маякнули, что там у них с Забвением, перехватили ли Таноса или камень... нет, Ракета не волнуется, но это свинство – держать его в неведении только потому, что он выбрал помощь их случайному пассажиру!) Грут смотрит почти умоляюще, словно ему предлагают оторвать от сердца нечто очень, очень важное. У кого только научился таким взглядам? – Звёздный Понт так не умеет, его попытки в "щенячьи глазки" смехотворны. Либо Мантис, либо всё-таки не врут про генетическую память у Флоры Колоссус, потому что взгляд этот чертовски знаком. – Я... есть Грут! Ракета ещё несколько мгновений переводит глаза с его лица на приставку в руке и снова на лицо – вздыхает и машет рукой: – Ай, хвост с тобой, давай её сюда. Но в следующий раз просто оставлю прям здесь, понял? В его ладонь немедленно плюхается прямоугольный дисплей, и мальчишка как-то расслабляется сразу, опускаются узкие плечи, разглаживаются трещины на деревянном лице. Ракете очень хочется закатить глаза: у кого какие приоритеты – бой с Читаури его, значит, не парит так, как перспектива потерять свою ненаглядную приставку... Запихивая игрушку в карман комбинезона (он здорово оттопыривается, как будто там прячется пушка, граната или ещё что-то смертоносное – ан нет, только мозгодробительное), он косится на Тора – радостно видеть его оклемавшимся хотя бы физически, стоящим прямо и легко держащим не остывшую ещё Громсекиру за рукоять, по которой то и дело пробегают искры. Очень знакомую рукоять, очень свежую. И, полуобернувшись, Ракета интересуется тихо: – Как рука? Грут неловко двигает почти отросшим предплечьем; по тонкому сплетению ветвей, наслаивающихся поверх обрубка, на глазах вьются зелёные лозы, со скрипом нарастает кора. Ответное "Я есть Грут" звучит увереннее, и Ракета возвращается взглядом к Тору, пробормотав "супер" и сдержав порыв похлопать одобряюще по деревянной ноге (уж куда достаёт). Растёт пацан. Во всех смыслах. – Тогда давай, шевели сучками. Чую, прибудем мы как раз к самому веселью... Без приставки Груту будто некуда деть руки – пока ещё руку, но восстанавливается он очень быстро – и он, озираясь по сторонам, торчит посреди кузницы как проросшее прямо сквозь железо тонкое одинокое деревце, неуместное на фоне этой свалки. Ракета стряхивает наваждение буквально, дёрнув головой – какой "одинокий" и в каком месте тонкий и хрупкий, пацан член команды и боец почти с горшка, боевое крещение получил, будучи ростом чуть больше этого самого горшка, руку, вон, сам себе отрубил, Тора спасая. Ему это по плечу. Им всем по плечу то, с чем они сейчас столкнутся, и не такое переживали. Задирать голову, чтоб посмотреть Тору в лицо, приходится далеко и резко, но да, это привычное и чудесное статус-кво, лучше, чем если парень лежал бы без движения и дыхания. Тор улыбается, и эта улыбка больше не сломанная. Ломаться уже нечему. Так улыбаются существа, всё для себя решившие и точно знающие, сколько и чем они ещё будут жить. – Не лгали легенды... Кролик, Биврёст доставит нас в Мидгард хоть сейчас. Вы с Древом готовы? – А то, – хмыкает Ракета, щёлкая предохранителем и окончательно забивая на "Кролика". – Расхреначим этих ублюдков, Танос и почесаться не успеет! На заднем плане Грут корчит гримасу "и-это-существо-ещё-запрещает-выражаться-мне", но Ракета великодушно притворяется, что не заметил. И когда Тор вскидывает руку с Громсекирой, и пространство снова принимается искриться и конвульсировать молниями, ещё раз окидывает пацана придирчивым взглядом, удостоверяясь, что рука отросла полностью. По крайней мере, Грут здесь, под его личным присмотром. Вышло утащить мальчишку из-под удара Таноса, отсрочить его, и пусть сейчас никому из них не отвертеться от столкновения – знаете, против действительно хорошего мочилова он ничего и не имеет. И потом, они же вместе. Крутецкая команда ангельского пирата и по совместительству бога, молодого языкастого дерева и, конечно, гениального изобретателя и прекрасного стрелка, у которого уже руки чешутся кого-то поджарить. А скоро подтянутся остальные Стражи и, может, эти Мстители, о которых задвигал Тор – чем больше, тем веселее, если друг у друга под ногами не путаться. Пожалуй, Ракета начинает верить, что сейчас и вместе они реально вынесут наконец Таноса, сколько бы пушечного мяса он с собой ни притащил. За Тора. За то, что делал с Гаморой. И, так уж и быть, за Ксандр и толпу незнакомцев, чьи жизни когда-то тоже сгорели фиолетовым пламенем. А если Тор так жаждет быть тем, кто всё это закончит – что ж, Ракета по крайней мере проследит, чтобы у них всё получилось. * – Я есть Грут?.. Это ведь уже было. Или снилось? Или мерещилось в алкогольном угаре, так похожем на постнаркозные глюки (ему же никогда не давали наркоз на Контр-Земле, откуда ему знать?) В прошлый раз в самых тёплых карих глазах светилась бесконечная нежность. Сейчас – столь же бесконечный страх и непонимание. "Папа?.." И Ракета не успевает снова. Бросается вперёд, смыкая руки на пустоте, пока самое дорогое лицо – "помоги, объясни, Ракета, ПАПА" – проваливается в мягко оседающую пыль, пахнущую стружкой и солнцем. Это сродни удару в живот. Такому, что выбивает дыхание резко, а конечности холодеют и отнимаются – не подхватишь, пыль не соберёшь, сам едва на ногах удержишься – только зачем, ради чего держаться?.. Мир рассыпается вместе с Грутом, живые и мёртвые, деревья и воздух, всё превращается в монохромный чертёж, пиксельный рисунок; в уплывающем куда-то поле ирреальности Ракета спотыкается о последний физически ощутимый предмет, поваленный ствол, и бессильно опускается вниз, почти падает (не нашёлся бы ствол – рухнул бы так, на землю, в кровь и пепел). Мир схлапывается. То, что было Ракетой, стекленело смотрит на то, что было Грутом, и в перегоревшем разуме сообщением об ошибке бьётся непонятное: "Ну, и кто теперь здесь одинокое дерево?.."