Firelight

Стражи Галактики мертвы. Сам этот факт вызывает у вселенной больший шок, чем Небула могла предположить, но приходится познать его вместе с ней прямо сейчас: Стражи Галактики мертвы. И для галактики это действительно проблема. А частное горе двух оставшихся от команды существ (или же горе одного и ступор другой) отнюдь не частное. Она не была уверена, что доживёт до исполнения отцовского плана, но вот она здесь, и теперь яснее некуда, что план был ещё отвратительнее, чем ей казалось. Вселенная не оценила усилий по её очищению и почти перезагрузке, не оценила настолько, что, похоже, готова самоликвидироваться в знак протеста. Остатки объективности подсказывают: верной папочке Небуле, скорее всего, было бы плевать на этот хаос, на отдельных затерявшихся в нём сошек, на чувства тех, кто попадается на пути – она смогла бы приспособиться к новому миру, не тратя силы на сантименты. Если бы не Гамора. Если бы не случившиеся с ними обеими грёбаные Стражи. Если бы эти грёбаные Стражи не погибли. И – знаете что? – если бы из этих грёбаных Стражей не умудрился кто-то выжить. Один-единственный их представитель. Они сбежали с Терры в свой огромный мир, который, впрочем, "своим" никогда не называли, и с первых же дней Небула чувствует себя протуберанцем, на чудовищной скорости несущемся вокруг солнечной орбиты рваным клочком самого себя. На Ксандре они проводят лишь несколько дней, после ломанувшись в дикий космос и два-три раза перемаякнувшись с Дэнверс, мимолётом отбуксовывают к кислородным планетам несколько умирающих кораблей, ввязываются в гражданскую войну на Тьении, успевают смыться оттуда на двух угнанных крейсерах с тысячью гражданских в каждом, прежде чем планета тонет в каскаде ядерных вспышек. Отсидевшись в одном месте, перескакивают в другое, заправляются в третьем и в четвёртом подхватывают гуманитарку, чтоб сгрузить в пятом, прежде чем воительница бросает попытки отличить слившиеся в один собирательный образ миры и взваливает это на чипы, почти отключив органический мозг. Так оказывается проще и уж точно помогает отстраниться от всех зачатков эмоций, включая деструктивные. Не лезть в большую политику. Спасать тех, кого можно спасти. Содействовать тем, кто занимается тем же. Не давать себя запереть, присвоить, не позволять кому-то командовать собой и приказывать делать вещи, которые они (уже не Стражи и, в общем-то, никто, она не решила до сих пор, как звать их парочку про себя) делать не хотят. И, конечно, предотвращать криминал и терроризм известными им способами. Последняя часть, наверное, не слишком отлична от того, чем занимался Ракета в бытность охотником за головами, когда кого-то приходится брать живьём. Он не говорит, но ведёт себя как тот, у кого за душой полсотни продуманных и испытанных тактик. Они на равных с первого дня не только потому, что ни у того, ни у другой нет сил спорить. Без его опыта и подсказок не то чтобы трудно, но игра в хороших парней – нечто радикально новое для Небулы, не говоря уже о том, что в основе каждого плана бывших Стражей лежала всё ещё фрагментарно, со скрипом включающаяся в ней эмпатия. И так во всём. Для дела, может, и хорошо, что вне инструкций они толком не говорят: оказалось легко привыкнуть к невнятным репликам, зачастую уроненным ни к месту, вроде: "На Сейтшари кислорода маловато, маску захвати." Или: "Что за хрень у нас с системой обогрева?" Или: "Надо забрать челнок с Нидавеллира. Как-нибудь." – и это через трое суток после того, как они его оттуда забрали. С безлюдной планеты, из ангара, всего в крошках разметавшегося пепла. Вот только когда дела закончатся, придётся ещё пожить. Приходится прямо сейчас, и это едва ли не большее испытание. Если ты берёшь в напарники травмированного енота-киборга, то волей-неволей в комплекте с ним получаешь его мёртвую семью. И она будет вставать между вами регулярно, пятеро немых призраков, не похожих на себя-живых ничем; когда Небула тянется к самому знакомому из них, тот смотрит пустыми глазами, поглотившими всё штормовое небо Вормира, и не говорит ни слова, ни проклятий, ни утешений. Все они, нелепые, крикливые, отчаянные, могут теперь только смотреть, да и то лишь в её воображении и с уцелевших голографий. Что ж... она привыкла к одиночеству и не сказать чтобы его страшится. Стражей Галактики больше нет, значит, и враждовать ей с ними не суждено. Но их как минимум помнят за пределами замкнутости Бенатара. Кто до последнего верил, что их старые знакомые, вольные герои, прославленная на весь космос группка бывших отбросов прилетит именно к ним и в своём нелепо-отчаянном стиле всех спасёт и всё исправит. Кто не встречал прежде, но слышал, что иногда помощь действительно приходит и даже не требует оплаты, и что эти сумасброды делали свою работу на совесть. Три раза её называют Гаморой. Это режет по сердцу только в первый, после приходит понимание, что некоторым отчаявшимся всё равно, кто именно примчится решать их проблемы, и что не любому планетоиду доступна интергалактическая связь с досье на каждого самоназванного героя. Какая им, действительно, разница. Девочка с имплантами, мечи на поясе, треск льда в каждом слове – они не обязаны помнить все детали, и счастье, если иные вообще пребывают в здравом уме и памяти. Вселенная скорбит. Вселенная сожалеет. Вселенная ненавидит и думает, что имеет на то право. "Вы проиграли! Не защитили! Как вы посмели выжить и показаться нам живыми?" – кричат, уродливо раззявив рты, и пусть другие, потерявшие не меньше, пытаются пристыдить тех: с Безумным Титаном, говорят они, совладать не смог бы никто. От этого не легче; Небула слишком хорошо видит, как бьют по Ракете напоминания очевидного. Слишком хорошо помнит, после какого случая он перестал представляться Стражем Галактики, даже бывшим, даже через горькую иронию. "Хорошо же вы её сторожили, раз не сберегли от Таноса!.." Небулу захлёстывает несвойственной ей паранойей, да только та прогрессирует не на пустом месте: от Ракеты осталась кое-как функционирующая оболочка, почти без голоса и идей, совсем без острот и жизни, остального себя он раздаёт миру ежедневно, а что не раздаёт – травит тишиной, просроченными пайками и недолеченными ранениями. На каждое "почему мы погибали, а выжил ты?!" в его глазах и дыхании отчаянно, зло, истерически пляшет "не парьтесь, я скоро это исправлю", и каждый раз, когда он лезет в пекло, дочь Таноса готовится вытаскивать его оттуда как угодно, хоть за хвост, ибо если он умрёт, для неё закончится даже это, относительно привычное и почти уже понятное, и придётся опять переписывать все алгоритмы, отключать чипы и менять коды, чтобы приспособиться. А где брать на это лишнюю энергию? В конце концов, её выживание всегда зависело от наблюдательности, от умения предсказать чужие действия, распознать опасность для себя (и только для себя, не правда ли?). Все живые существа эгоистичны по сути своей, и если был сделан выбор помочь другому переболеть его горе, так это чтобы рядом с ним находиться было легче и безопаснее. По крайней мере, так стройно и логично это звучит в кибернетических мозгах. Может, Ракета переболеет как-нибудь, если протянет ещё завтрашний и послезавтрашний день. И ещё дальше. А может, нет, и тогда Небуле всё-таки останется корабль, полный теней, корабль, выскочивший на неё из чужой истории, носящий бессмысленное для неё имя, демонстративно чужой во всём, что не касается управления. Двадцати с лишним дней должно было хватить, чтобы отвыкнуть от ощущения, что из-за поворота на неё вот-вот вырулит девица-насекомыш или громила с голым зататуированным торсом, но двадцати с лишним дней оказалось мало, чтобы мысленно присвоить Бенатару статус "своего". Когда в пунктах регистрации – там, где ещё пытаются соблюсти порядок – её спрашивают о капитане судна, потому что некоторым и в голову не приходит спросить её негуманоидного спутника, она молча кивает на него, не претендуя ни на что. Не нужно ей уже главенство ни над кем и ни над чем. Меньше привязываешься – легче терять. Поправка: это уже не работает. Эти данные устарели на пять лет, два неслучившихся армагеддона и один пережитый, и всё же дочь Таноса цепляется за них. Дни проносятся реактивно, отсчитывая полсотни, сотню, две сотни с катастрофы, мир зализывает раны и тут же наносит сам себе новые, а коридоры Бенатара по-прежнему полнятся воспоминаниями, и панели вот-вот готовы отразить прежний состав экипажа, закрытые двери – распахнуться, голоса в эфире – зазвучать, заспорить, засмеяться и сказать очень важную глупость. Стражи Галактики мертвы, но корабль не принимает этот факт в упор. Ракета о них не говорит. Небула не спрашивает. Стоит заметить, за пределами корабля в нём больше жизни или её имитации. В бою не остаётся иного выхода, а на переговоры с заказчиками, представителями закона и лидерами выживших, сбившихся в кучки – подобие записанных механических фраз, не отягощённых эмоциями – ещё хватает их обоих. На корабле мешают всё те же мёртвые тени? – с её фрагментарными знаниями о живых организмах она вообще не удивится, если он способен ощущать их отсутствие физически, полновесно, болезненно настояще. Мёртвые тени, впрочем, прекрасно себя чувствуют и за пределами корабля, да не только их пятёрка. Повсюду, в роскошных дворцовых залах, в кабинетах, где недавно сидели и принимали решения планетарных масштабов другие люди. В каждом порту, в каждом баре, где нет-нет да и наткнётся взгляд на голограмму, фотографию в рамке или граффити. Памятные доски, стихийные мемориалы... люди не смирились с тем, что похоронили своих родных, формально при этом их не похоронив (всей этой пыли, поднятой в воздух, хватило бы на три десятка ядерных зим, если бы её согнали в атмосферу одной крупной планеты). Бесконечная закручивающаяся в десятках мест лента из мягкого металла, в которую любой мог вписать бесценное имя, удлинив её автоматически. Искусственное дерево с вечными фонарями, устремлённое в небеса. Рукотворная груда камней, сложенных дрожащими руками и омытых слезами. Эти знаки выглядят по-разному, но их предназначение считывается издалека, с первого взгляда. Однажды они нашли такой для Стражей Галактики. Даже истерзанный, бедный Ксандр не посмел забыть о своих когда-то-спасителях. О том, что на этом месте разбилась Чёрная Астра, не напоминало ничего (Небула не видела её крушения и не была огорчена тем, что от неудачника Ронана тоже нечего было хоронить; слишком много дошло до неё задним числом, обрывками записей и слухов, потому что очевидцы молчат как рыбоголовы, а иногда потом вообще умирают), рядом построили какой-то центр гуманитарной помощи, и здание умудрилось пережить хаос первых месяцев после Щелчка. Высотка с ровными белыми стенами, типичными для архитектуры Ксандра своей идеальностью, ровностью и белизной. Потому и было так дико видеть на них следы краски, сложившиеся в гуманоидные фигуры. Ещё более дико было их узнать. Иронично, но первым в глаза Небуле бросился Дракс. Он и при жизни не умел быть незаметным. И став портретом на стене, даже уже размытым, выделялся из композиции, могучий защитник со сложенными на груди – до поры до времени – руками. Почти групповая фотография, для которой никто не позировал. Питер Квилл, героически взмахнувший бластером, Мантис, с её любопытно вздёрнутыми антеннами, Грут, успевшая вырасти деревяшка (но старше ему уже не стать), и Гамора, конечно, Гамора – её переливчатые волосы, её кожа цвета терранских трав, её тёмный плащ, тот, в котором она умерла – и портретов, недвижимых и безмолвных, хватило, чтобы сбиться с шага и едва не вывихнуть шею, дёрнув её в сторону и вверх. А после и вниз, ниже расплывшихся букв, начертанных на остатках краски. Там были цветы – два-три букета, но совсем свежие, там были записки, приклеенные к стене, там были свечи, укрытые от ветра стёклами склянок, там были рисунки, явно творение детских рук, небрежное для зрителей и бережное для авторов. Посмертные подарки от благодарной Галактики её спасителям, которые в последний раз не смогли ей помочь, но множество раз помогали прежде – раз осталось кому принести эти подношения. Бессмысленные для мёртвых, но не для живых. Особенно тех двоих живых, что уставились в ступоре на впервые за много дней смотревших им в глаза – и мимо них – призраков. Небуле казалось всё это бредовым сном, в котором придётся провести ещё долгое время. Ракета не дал – развернулся и бросился к порту, не оставляя ей выбора, сине-серый взъерошенный силуэт с опущенным взглядом да оскалом, персонификация стадии отрицания. Мелькнула мысль не пойти следом – не шевелиться до глубокой ночи, пока всё не закончится, пока нить не оборвётся, а после двинуть в противоположную сторону и затеряться в толпе – мелькнула и сгинула. На Бенатаре её хотя бы ждали. Один живой, пять мертвецов и что-то из личных вещей, что она не таскала при себе опасливо, не доверяя временному прибежищу. Портреты остались в файлах памяти; она никогда не извлекает из памяти этот кадр, но помнит, что он там есть. Скорее всего, однажды ей ещё доведётся побывать в том месте. Может быть, к тому времени портреты смоют, а цветы и свечи растопчут. Может быть, принесут новые. Она становится завсегдатаем парков памяти – не кладбищ, их обветшалые призраки её не интересуют, но мест, что создали меньше года назад, дабы почтить память тех, разлетевшихся бесцветными хлопьями, а также всех, кто сгорел в чудовищном пожаре паники, непонимания и отчаяния. Когда появляется время в бесконечной гонке с чужим деструдо, когда уверенность в чужой безопасности позволяет напарникам разминуться, она приходит в такие места и всеми рецепторами впитывает их отравленно-скорбную атмосферу, вдыхая дым благовоний, сканируя взглядом памятники и кенотафы, дрожащие, как от слёз, голограммы и листовки полугодичной давности с воззваниями в пустоту ("помогите найти", "любые сведения", "мама, я молюсь, чтоб ты это увидела", "мой внук не вернулся домой на второй день от Исчезновения", "я потеряла связь с женой, принимавшей раненых в госпитале святого Хнильси, когда рухнул туристический лайнер", "мы ждём тебя, Анерми, умоляем, откликнись, если ты жива"). Смотрит, как обыватели борются с горем, пестуют горе, облекают горе в форму. И даже что-то при этом чувствует. В основном досаду, слабую тень от злости, какую вместе с другими бурными чувствами прежняя Небула могла когда-то ощущать, ныне потеряв такую возможность – досаду на то, что, обретя свободу, она осталась на бесконечно огромном погосте. В мире, к правилам которого не успела привыкнуть, а привыкать к миру пустых могил, навсегда закрытых дверей и выгоревших улиц, тошно. На Каре (проклятой отсыревшей Каре, обоим им почему-то ненавистной; Каре, с которой она едва не унесла новую метку в виде ожога на весь остаток лица) парк памяти выглядел как лес гигантских лавовых ламп. Замкнутый цикл энергии, потраченный на это странное, грандиозное по задумке своей пространство. Она проходила мимо калейдоскопично-ярких столбов, прямых и изгибающихся, и думала, разумеется, какой была бы лампа Гаморы – каким бы был этот танец, замкнутый в стекло, какие цвета полыхали бы за ним. Прежде чем появилась та крилорианка, прячущая в плаще ненависть к детям Таноса и колбу с кислотой, она успела ещё представить, как воплотились бы Стражи Галактики, останься они навсегда в этом парке. У Дракса, наверное, жидкость не двигалась бы вообще, зато пульсировала горячим малиновым в сером. У Мантис раствор был бы совсем прозрачным, а колба – маленькой и изящной, с острыми гранями и плавными изгибами там, где нужно. Питер стал бы золотистым цветом терранского виски, а может быть, ему подошёл бы пурпурный, цвет его плаща и его бравады. Грут... Что-то вроде древесного сока? – вещество должно было быть текучим, переливчатым и очень живым. (По правде, она никогда не держала Грута за полноценное живое существо, равное прочим – дерево и дерево, в обоих своих воплощениях – полунемое, не столько личность, сколько отражение своих соратников. Но она умеет признавать ошибки. Это тоже ошибка – тем яснее она это понимает, чем чаще видит лица родителей, потерявших детей, слышит их голоса, следит за жестами – и узнаёт их в своём спутнике раз за разом.) Слишком часто эти мыслеобразы – о Гаморе и о её ушедших соратниках. Никогда о самой Небуле: нет ни оттенков, ни движений, за которые она хотела бы зацепиться и оставить после себя в память другим. Никогда об остальных братьях и сёстрах, павших в их войне: ненавидя, не задумаешься о подходящем цвете. Никогда о Ракете: какой-то блок запрещает примерять на него цвета будущего кенотафа. Мёртвые тени преследуют их, и Небула больше не уверена, что хочет цепляться из них только за Гамору. Липкие записки и комментарии маркером на металле, магниты, вывалившаяся откуда-то карточка с портретом некогда популярной терранской певички, забытые в душевой железные кольца, порванная упаковка чипсов. Отмершие корни и цветы. Бенатар выплёвывает на Небулу приветы с того и этого света, подтверждения чужих жизней, так и не понятых ею. Стражи Галактики здесь. От этого они не перестали быть менее мёртвыми. Очевидно, что никто из них не движется вперёд; очевидно, что отрицание-отрешение Ракеты – тактика проигрышная, а Небула, чего доброго, начнёт запоздало проникаться этими дуралеями, без которых, оказывается, всё в мире пошло не так не только у тех, кто стоял с ними плечом к плечу. То, как она так и не сумела восславить-полюбить одиночество и пытается вписаться в уничтоженную команду... насколько это здорóво, ей плевать. "Да, я здесь, – беззвучно говорит она своим-не-своим призракам, послав подальше стоны системы и разума об алогичности подобных порывов. – Вряд ли вы бы этого хотели, но выгнать меня всё равно не сможете. Рано или поздно уберусь сама, но не в ближайшее время. И если так же вы говорили себе и друг другу в свой первый полёт, в одиннадцатый, даже в сто первый – вы бы меня поняли." Всё идёт к тому, что наедине с этими призраками она и останется, потому что всего, что она делает, по-прежнему недостаточно. Быть рядом, не будучи никем, недостаточно, чтобы загородить собой сонм мёртвых теней. И она так устала. Правда. Жить вопреки было проще, когда галактика вокруг не стремилась себя добить. Кажется, она должна делать что-то ещё, кажется, Гамора поняла бы это сразу, кажется, она сбежала с Терры на этом корабле и с этим существом, потому что не хотела лишиться и его безвозвратно... но будут ли её старания вознаграждены, если никто не отвечает ей тем же? Она никогда и ничего не делала бескорыстно; впрочем, считался и страх перед наказанием. Проиграть и здесь – тоже окажется наказанием? Ей страшно понять однажды, что они ничего не могут друг другу дать, и мёртвые тени разделят их, хотя должны были сплотить. Ей бы очень хотелось никогда не слышать (она может стереть этот файл, но... не может: лакуны в памяти оставляют чувство беспомощности, да к тому же органический мозг всё равно сохранит в себе эпизод) хриплый, больной, размягчённый виски голос, за закрытыми дверями, увитыми потемневшими сухими лозами, неумело поющий своему давно не существующему ребёнку: "You are my sunshine, my only sunshine, You make me happy when skies are gray. You'll never know, dear, how much I love you, Please don't take my sunshine away..."