Firelight

Гамора всегда была лучше, твердила она себе весь прошедший год. Одолеть в бою, последнем из миллиарда, трижды чуть не убить и дважды спасти оказалось то ли слишком мало, то ли чересчур много. Когда утихла ненависть, на смену чуть было не пришла любовь, потому что Небула живёт контрастами, полярностями, отдаваясь без остатка чувствам без полутонов. И совсем недавно она на самом деле думала, что у них наконец появился шанс. Что это правда, и правда не горькая – тот факт, что Гамора справедливо опережала её во всём. Лучше вспарывала глотки. Быстрее била, дольше держалась, чаще принимала верные решения. Была способнее (признать это – раздавить сапогом остатки гордости, но, право, было бы что давить). Определённо – храбрее: на многие из её безумств Небула решилась бы только под угрозой смерти или пытки, но Гамора, любимая дочка, как-нибудь избежала бы такой участи – однако же выкладывалась на полную, не жалея своего тела. Но лучше? Нет. Каждый день готовясь умереть по приказу или провалив оный, Небула не научилась жить. Гамора сумела: жизнь приняла её, сестра заставила жизнь принять её. Она представляла себе свою жизнь без Таноса, не растеряла человечность, которая позволила бы ей существовать свободно. Это делает её лучше? Первая сумела вырваться из железной клетки посреди вакуума и воспользовалась этим шансом. Любимая дочь принимала свой статус спокойно, втайне ненавидя и его, и жизнь на Санктуарии, и замысел отца, и однажды от всего этого бежала. И никого не взяла с собой. Потому что "вызываясь на задание добровольно, я спасаю тебя" – дважды красивая ложь: спасая её от провала и расплаты, сестричка бы вновь оказалась на шаг впереди в вечной неравной гонке... а оказалось – она и вовсе решила из неё выйти. Оставив её, "спасаемую слабачку Небулу", в несчастливом прошлом. Небула не смогла бы так. И не потому, что не захотела бы бросать сестру – просто страшно. Страх не оставляет никогда, чужое отражение она видит в реках крови, что льёт по приказу и потому, что захотела (если так поступали с ней, почему она не имеет права поступить так с кем-то другим?). Её достанут отовсюду, чтобы выдрать ещё какой-то орган или кость и пересадить без наркоза металлически-резиново-пластиковый аналог чистейшей пробы. Правильно улыбаться и правильно кланяться приучили, выбив зубы и переломив хребет. "Ты ничто перед ней, ты безнадёжна, ты должна почитать за великую милость, что до тебя снисходят и даруют эти усовершенствования", шипят сотни голосов, булькает реагент, свистит ускользаемый воздух. Но теперь-то она должна чувствовать себя освобождённой. От Таноса и братьев с сёстрами – от каждого и каждой из них – от командиров и прислужников, от жизни, которая давно закончилась, оставив её с фантомными болями в искусственном сердце. Если кто-то и убьёт её, то это, по крайней мере, будут не они — недобитки отцовской империи, лишившись руководства и покровительства, в их прекрасном мире долго не живут (она, должно быть, тоже считается недобитком, однако помогает тем уйти в небытие прежде, чем ей про то напомнят). Но голоса не уходят. Она помнит изнурительные тренировки с неизменным исходом, горький вкус раствора на губах, надрывный визг пилы, чувство мерзкой, стыдной обнажённости-распахнутости, и сколько теперь ни прячься в куртки, кофты с глухим воротом, плотные брюки и высокие сапоги, это ощущение – ощущение, как в тебе шарятся, лапают изнутри каждую клетку тебя – никогда не забудется. Из детей Таноса в ней больше всех железа и больше всех злости, а ещё, наверное, неизбывной ненависти к себе, которую в ней культивировали будто бы по нарочному умыслу. Она помнит, как две девочки-сироты, одни в целом мире, ночью клянутся всю жизнь присматривать друг за другом и помогать во всём, а на другой день их стравливают до первой, второй, третьей крови. До разбитых губ, до разбитых костей, потому что "вселенная жестока", потому что "доверие есть жалость, жалость есть смерть", потому что у слуг Таноса могут быть только временные союзники, которым, если велят, нужно быть готовыми вспороть животы. Помнит, что на жалость и заботу о ком-то, кроме себя, не осталось сил, помнит, что кровь в конце концов смыла следы наивных, но таких красивых детских клятв. Помнит, что когда спустя пятеро суток мучений есть давали только победительнице, та никогда не делилась с проигравшей. Ни единым куском. Она помнит, как помнит всё, вкрадчивый тон, от которого затылок сводило холодом и пальцы дрожали, помнит, как первые месяцы жизни на Санктуарии от одного этого гулкого голоса, от воспоминания о нём хотелось плакать, как глупому испуганному детёнышу, потому что голос всегда был связан с болью. Потом – переросла (омертвела) и привыкла, да только при ней к тому моменту не было её глаз и ушей. Ни о каком воспитании силы никогда не шло речи. Маскировать жизненными уроками ледяное презрение к одной и нездоровую привязанность к другой – ведь Танос держал её в живых лишь потому, что любимой дочке нужен был хороший, прочный, но достаточно податливый тренировочный манекен? Но ещё она помнит залитые солнцем Сады и воняющую палёной древесиной хижину, прозрение в полуслепых от боли глазах и свою монументально-стальную неподвижность вкупе с отрешённым осознанием: иногда в насилии может не быть никакого смысла. Месть не вернёт ей годы жизни. Месть никого не оживит. "Я был с тобой слишком суров..." Был, соглашается она, опускаясь на колени перед обезглавленным трупом и не чувствуя ликования, или злости, или хотя бы облегчения (насколько это возможно, когда всему миру, кроме неё, сейчас подписали приговор) – только смутное "ведь у нас всё могло быть иначе", в которое сама едва верит. Что-то перегорело, сорвалось, отключилось в ней ещё на Титане, что-то, что, получается, функционировало только пока была жива Гамора. Что-то тёмное, осквернённое в зародыше, но дающее столько сил. Может, и они были уродливым подобием весов, и их баланс разрушился навсегда? Что произошло там, на каменно-холодном Вормире, навсегда забравшем Гамору? Небула знает обрывки легенд, не помня и не понимая всего, потому что так никогда и не добралась до хранилища Камня Души. Известно лишь, что не каждая жертва будет принята – только оторванная от себя с болью, с окровавленным ошмётком сердца, ибо для самовольного вершителя судеб цена за всё сотворённое обязана быть непомерной. Если это было так, однажды думает Небула, и ужас настолько мощно бьёт под дых, что, чтобы прогнать его, она с хриплым воплем швыряет нож в дверь своей каюты – Гамора не имела права умирать. Не имела! Она не могла не понять, что эту жертву Танос принесёт, через муки и не прощая себя, но не отказавшись от грандиозного замысла на полпути, после миллиардов загубленных судеб. Она не должна была дать себя убить! Должна была обменять сколько угодно жизней, включая их собственные, на то, чтобы правда никогда не открылась, ибо в другом случае жертв будет неизмеримое, бесконечное множество – как и случилось. Она не имела права срываться и разбалтывать ему всё! (Она, шатаясь, тянется к упавшему ножу, предсказуемо падает на колени и не поднимается, будто разом отказали мышцы.) Ей всегда было плевать на страдания Небулы, разве нет? Почему благородная Гамора вдруг решила предоставить ей передышку? Она должна была быть сильнее. Должна была быть умнее, никто не гарантировал, что в финале они уцелеют! Она. Не имела. Права. (Она зажимает рот рукой, вталкивая обратно в глотку стон.) А Небула не имела права кричать от боли. Это она виновата в том, что Гамора не выдержала. Нестойкая Небула, жалкая Небула, девочка-манекен, посмевшая привязать к себе ненавистно-любимую не-сестру... Нет. У неё нет права примазываться к роли Гаморы в апокалипсисе. Нет права мечтать занять чужое место. Даже если ей кажется, что если бы Танос принёс в жертву её, в последние свои мгновения она рыдала бы от счастья – ведь это значило бы, что хоть на миг он решил, что любит её. Однажды я отпущу это, думает Небула потом, ободрав горло криками и залив жидкой солью, налепив маску ледяного равнодушия, заточив ножи, продолжая существовать в почти-одиночестве в располовиненном мире. Осознаю, что с этими смертями не потеряла ничего важного, кроме частей тела. Что этот больной садист-самодур не стоил того, чтоб пресмыкаться перед ним больше, чем было нужно для выживания. Что девушка, назначенная мне в сёстры, всю жизнь заботилась только о себе и не вернулась бы за мной... (Гамора протягивает руку снова, снова, снова, просит одуматься и помочь ей в борьбе против Ронана, Эго, Таноса) (спасти кого-то, кроме себя) (обещая быть рядом на этом пути) Небула выбирала отсечь кисть, отсечь мысли об ином исходе, убегая в межзвёздную пустоту и надеясь сделать всё самостоятельно, но раз за разом проигрывала уже самой себе и миру, даже когда не за что стало воевать и не с кем сравнивать. Гамора существовала на периферии, искала и находила себя, помогала и принимала помощь, любила и дарила любовь, а потом не успела спастись или вовремя умереть, и это всё стало... нет. Не стало неважным: это-то в совокупности всё и погубило. Конец предсказуем. Гамора умерла, обрекая миллиарды, но надо быть подонком, чтобы вверять ей в вину переклинившие мозги Безумного Титана. На Бенатаре она повсюду, и это было бы невыносимо, будь у Небулы больше времени на рефлексию, когда она впервые оказалась заперта на нём. Они со Старком перетрясли весь корабль в попытках выжать из него больше мощи и починить самих себя – и лишь когда всё закончилось, кислород практически иссяк, и мёрзлый космос удушливо сомкнулся вокруг, она переложила потерявшего сознание Тони на кресло, ближе к звёздам, и ушла умирать в каюту Гаморы. Смерть тогда проскользнула стороной, но она по-прежнему здесь и рядом, Бенатар и его экипаж пропах ею, пропитался её трупными соками, и бежать от этого безнадёжно поздно. Однажды Ракета дозревает до разговора. Однажды он вспоминает, что на корабле живут двое, и мир, к сожалению, ещё не погиб окончательно, а значит, так просто им не отвертеться. Однажды, когда после очередной самоназначенной миссии по чьему-то спасению (или растягиванию их и собственной агонии) они молча вытаскивают на камбуз запасы спиртного, которые в любом случае надо куда-то деть ради расхламления пространства – звон стопок, горячая горечь во рту, плавающие настройки фокуса и гноем прорывающееся из-под кожи отчаяние – она всё-таки признаётся, глядя Ракете в глаза: – Когда-то я мечтала поменяться с Гаморой местами. Енот моргает, осмысляя услышанное, и несколько вздохов спустя выдавливает глухо, как после молчания длиной в десятилетие: – А сейчас? Небула думает, потом думает ещё, и стопка опасно скрежещет в пальцах. О, сестра была и осталась недосягаемой. Даже пришей Небула себе её лицо, забери её мечи, слова и мысли, убери её, чтоб не с кем было сравнивать. Даже когда она думала, что расстреляла Гамору на Забвении, та уже тогда была настолько дальше и выше, что ей просто не позволили умереть чужие существа – она превзошла саму себя, заставив кого-то желать её выживания, рисковать собой ради неё. Небуле так далеко не забраться. Дочь и слуга тирана, ставшая большим, чем живое оружие, сполна искупившая все свои вольно-невольные грехи перед живущими. Страж Галактики, которую запомнят как героиню, а не преступницу. Нашедшая справедливую цель, дом и семью. Соратница Дракса Разрушителя, наставница Мантис, воспитательница Грута. Любовь Звёздного Лорда. Девушка, очень сильно хотевшая жить, едва успевшая пожить в спасённой ею вселенной. Навеки оставшаяся на Вормире, в царстве холода и запустения. Гамора, которая не отпускает Ракету, из-за которой он больше не может слушать музыку, шарахается, прижав уши, от звуков песен и от мыльных пузырей, и это чертовски наглядно, потому что Ракета – боги, она ведь ненавидела его совсем недавно, его отвратительную нелепость, его плюющуюся остротами пасть – просто так не сломался бы. Гамора, которую любили. Гамора, по которой скорбят. "Сейчас – больше, чем когда-либо."