Если бы не ты

      Я выхожу на балкон, наблюдая за ночным городом. Огни постепенно загорались в окнах, фонари на улицах освещали заснеженные тротуары, замёрзшие прохожие сновали туда-сюда, словно в бреду, не зная, куда им сунуться. Я всегда улыбался с таких недотёп. С высоты пятого этажа эти люди кажутся мне такими маленькими, а я себя представляю таким большим и сильным, словно могу вершить их судьбы и управлять их разумом. Это чувство окрыляет меня.       Достаю из кармана тёплого халата пачку сигарет. Одна никотиновая палочка оказывается между указательным и средним пальцами, а ещё через пару секунд и между моих губ. Я подпаливаю кончик маленьким язычком пламени своей зажигалки, принимаясь травить свой организм.       Никотин медленными, маленькими шажками окутывал мои легкие, оседая на них. Легкие чувствуют тяжесть, а я облегчение. Курение всегда помогало мне прийти в себя в любой, даже самой гнусной ситуации.       В душе моется моя любимая, а я разглядываю ночной заснеженный Турин. Как же меня только угораздило ей понравиться? Даже не знаю, что она во мне нашла. Да и в ней нет чего-то особенного. Ну итальянка и итальянка, с чёрными, как смоль, волосами, обычными карими глазами и красивыми формами. Самая обычная. Тогда что заставляет меня почти каждые две недели покидать Рим и отправляться к ней сюда? Черт его знает. Да и плевать мне.       Выбрасываю окурок с высоты пятого этажа, надеясь, что он не попадёт какому-то прохожему в голову. Вот умора будет, когда он по приходу домой обнаружит в своей шапке, ну или в своём капюшоне, окурок чьей-то сигареты. Стоять на отрицательной температуре так долго ужасно, но моя привычка вынуждает меня это делать. Уже как восемь лет вынуждает поднимать свою задницу и тащиться на балкон или улицу, чтобы покурить. Хотя, я обещал бросить.       Нет, не себе, ещё бы я самому себе обещал, что завяжу с тем, что мне приносит хоть какое-то удовольствие в этой жизни. Обещал ей, своей жене, от которой теперь каждые две недели сбегаю в Турин, и к которой нехотя возвращаюсь, когда сроки моих придуманных для неё командировок истекают. А она так наивна, так глупа и, наверное, безумно влюблена в меня, что верит каждому моего слову. Мы даже не ссорились с ней ни разу за все время совместной жизни. За все восемь лет она ни разу не повысила на меня голос, не высказала свои недовольства. Мне кажется, что она всегда просто терпела все мои выходки, что я мог ей устроить.       Мог завалиться бухущий в три часа ночи в нашу общую квартиру, которую, в общем-то, нам подарил ее отец. И она молчала. Мог не появляться дома, постоянно работая до ночи в офисе. И она молчала. Никогда не убирал за собой грязную посуду или белье. И она молчала, послушно терпела все, что я ей выбрасывал. Так бесила порой этим. Где же настоящие итальянские ссоры, страсти? Да она и не итальянка на все свои сто процентов. Может в этом дело?       Ой, да плевать вообще в чем дело! Сейчас ее нет рядом, и хорошо. Я возвращаюсь в квартиру, где за барной стойкой уже сидела она. Та, к которой я постоянно убегал от своей несносной жены. Каждый раз, когда почтальон приносил на мое имя телеграммы, я бросал их в камин, наблюдал, как они тлеют, и продолжал уделять все своё время брюнетке, но теперь с главенствующим на моем лице искренним раздражением.       Я сажусь около своей темноволосой любовницы, которая листала модный журнал. Она, на самом деле, пустышка. Глупая дура, с ней поговорить даже не о чем, но в ней было что-то такое, что заставляло раз в две недели сбегать на другой конец страны, чтобы разделить с ней постель.       Достаю из верхнего шкафчика кухонного гарнитура бутылку красного вина и два бокала. Они были в отпечатках чьих-то пальцев. Она никогда не умела быть хозяйкой, а вот жена моя каждую субботу убирала всю квартиру в одиночку, не высказывая мне при этом ни слова.       Разливаю горячительный напиток по бокалам и взглядом зову свою бестию в гостиную, чтобы прилечь на диване и посмотреть новостной выпуск. Мы выпали из жизни на целых три дня, постоянно чередуя секс и душ, иногда даже совместный, пищу и сон. Чувствую себя семнадцатилетним парнем, который только-только попробовал взрослую жизнь и пытается понять ее вкус. Который только и делает, что шныряется по самым разным тусовкам, трахается в туалете клуба с первой попавшейся девчонкой и курит травку. Да, таким я и был в свои семнадцать лет. И чередовал секс, душ, приём пищи и сон исключительно со своей женой. Мы могли устраивать такой марафон, запираясь на неделю в ее комнате в общаге. Удивляюсь, как никто тогда не узнал, что живет она уже давным-давно одна, ведь соседка ее съехала на квартиру. Славные были времена.       Когда моя любовница видит, что я включил новостной канал, она лишь разочарованно фыркает и открывает модный журнал на той странице, где остановилась. Ну какая же она всё-таки дура. Молодая, глупая идиотка. Как ее угораздило понравиться мне? Что я в ней нашел? Такой же дурак, значит.       Ведущая новостей что-то тараторила об очередном задержании приступной группировки в криминальных трущобах Неаполя. Какой глупец в наше время будет лезть в мафию? Или всем так за решетку захотелось? Хотя, судебная система, как и любая другая государственная, медленно, но верно рушится. И ничто, наверное, уже не сможет сделать Италию могучей державой, как и в начале этого столетия.       — Вернёмся к новостям о крушении боинга семьсот тридцать семь восемьсот авиакомпании Aeroitalia, который вылетел рейсом Рим-Милан позавчера, в двадцать три часа тридцать минут из аэропорта Фьюмичино, но так и не приземлился в аэропорту Линате в Милане. У самолета отказал правый двигатель, и тот упал в полях Эмилии-Романьи, за пятьдесят миль от Болоньи. По официальным данным погибли все пассажиры и экипаж, находившиеся в самолёте. Это сто шестьдесят пассажиров и двадцать человек экипажа. Власти страны выразили свои соболезнования родным и близким погибших. Следственный комитет начнёт расследование, чтобы выявить причины отказа двигателя. Боинги 737-800 только полгода назад ввели в эксплуатацию авиакомпании, и эта катастрофа стала первой в истории данного самолета. Ну а сейчас мы можем наблюдать кадры из столицы, где около стен Фьюмичино римляне соорудили импровизированную мемориальную стену, куда несут цветы и свечи, в память о погибших. Были вывешены списки имён всех, кто так и не ступил на землю Ломбардии в тот вечер.       Я судорожно вспоминаю про билет, который лежал в кармане моего идеально выглаженного руками жены пиджака, купленный именно на этот рейс. Я соврал ей, как обычно, что на этот раз улетаю в Милан. Для правдоподобности даже купил билет, хоть она и никогда не требовала его демонстрации от меня. Я убегаю в прихожую и достаю из внутреннего кармана эту самую бумажку, которая похоронила меня позавчера.       Возвращаюсь в гостиную, разглядывая бумагу, изредка бросая взор на экран телевизора. В один момент я взглядом ловлю ее. Мою жену. Моя Виктория, что всегда смеялась, искренне улыбалась и радовала своей улыбкой всех вокруг сейчас безудержно рыдала, неся в руках огромный букет красных, алых роз. Я всегда видел ее с букетом в руках, но лишь с тем, который дарил ей собственноручно. Я никогда не видел, чтобы она так сильно рыдала, разве что когда стала свидетельницей аварии, в которой пострадала бродячая собака. Я никогда не видел, чтобы она облачалась во все чёрное, как сейчас. Черное длинное платье, черное пальто на запахе с поясом, которое мы выбирали вместе с ней этой осенью. Ее любимые ботфорты с квадратным носиком, ещё с самого начала я запомнил, что любит она массивную обувь. На ней был чёрный вязаный платок, который ей подарила ее бабушка по папиной линии, когда мы приезжали к ней на ее день рождения в начале сентября. Этот платок скрывал ее светлые, как солнечный луч, как колосья пшеницы, как золото волосы. Я видел лишь ее красные, опухшие от слез глаза. Только сейчас я понял, что все ещё люблю ее. Люблю больше жизни, которую у меня отобрал этот паршивый билет на рейс «Рим-Милан».       Но разве этот билет похоронил меня? Нет, Давид, очнись. Это твоя ложь проглотила тебя, прожевала и сейчас безжалостно выплюнула в этом городе. Ты доигрался, и судьба решила наказать тебя самым ужасным способом — самый дорогой твой человек теперь вычеркнул тебя из своей жизни. Только вот страдаете вы оба, Дамиано. Заслуживает ли Виктория тех неземных страданий, непосильных мук, терзаний, что по своей глупости ты ей подарил?       Если бы не она, ты бы никогда не попробовал настоящую, вкусную карбонару, которую готовят только в Риме. Если бы не она, то ты бы ни за что в жизни не решился спеть на центральной улице города. Если бы не она, ты бы не улыбался, как дурак, каждый раз наблюдая ее в своих объятиях. Если бы не она, ты бы не плакал от счастья в ту ночь, когда она согласилась стать твоей женой. Если бы не она, ты бы не был так счастлив. Если бы не она, ты бы сдох на той самой университетской вечеринке, Давид! Она не заслуживает всего, что свалилось на неё в одночасье из-за твоих ошибок, из-за твоих злодеяний. Тебе стоит сейчас сходить в церковь и замолить все свои грехи, выпросить у Господа прощения и умолять его избавить любимую Викторию от страданий.       Но мои ноги, моя задница, чтоб ее, буквально приросли к этому гребанному дивану. Я лишь наклоняю голову и не вижу перед собой ничего. Глаза застилает пелена слез, сквозь которую я ничего не наблюдаю.       Чувствую тёплые руки на своих плечах. Брюнетка, как кошка, ползёт ко мне и оставляет своё тело на моей спине, головой подбираясь к моему лицу. Все ее прикосновения мне в миг стали противны. Эта пустышка мне была не нужна. Единственная девушка, которая могла меня касаться — Виктория. Единственная девушка, при которой я мог показывать свои искренние эмоции, с которой мог делиться настоящими чувствами и быть самим собой — Виктория. Единственная девушка, с которой я мог разделить свою жизнь — Виктория.       — Милый, что случилось? — она хлопает своими пустыми карими глазами, словно кукла, без единого намека на мышление.       — Не называй меня так! Не смей! Только она могла называть меня тёплыми словами! Не ты! Ты никогда не сможешь стать ею! — я кричу так громко, что есть силы, а из глаз лишь сильнее текут слёзы.       — Ну и катись ты к ней! Беги, чего сидишь! Если я не она, если любишь ее, зачем каждый раз прилетал ко мне, обманывая свою ненаглядную?       — Потому что повелся на твой обвёртку, а внутри ты просто глупая дура, пустышка! Какой же я кретин, бросил ту, которая ради меня делала все!       — Уходи прочь из моей квартиры! Чтобы ноги твоей здесь больше не было!       — Да с радостью!       Я бегу в спальню, чтобы надеть на себя первые попавшиеся брюки, свитер и пальто. Остальные вещи судорожно складываю в свой чемодан, не заботясь о том, что моя жена, моя милая Виктория, ради меня это все утюжила целый день.       Какое же я ничтожество! Я предал, разбил, уничтожил то сердце, которое когда-то влюбил в себя… Господи, если у меня есть возможность все исправить, как мне это сделать? Я готов броситься к ее худеньким, длинным, красивым ногам, целовать их, обнимать и вымаливать у нее прощение. Очнись, Давид, уже поздно. Для неё ты умер!       Бегу со всех сил из этой квартиры, ужасной квартиры, которая познакомила меня с этой девушкой, которая искусила, соблазнила меня! Я бы в жизни не предал свою любимую и верную Викторию, я ведь люблю ее! Люблю больше жизни! Я по гроб жизни ей обязан…       Я могу вернуться и вымаливать ее прощение очень и очень долго. И она сдастся, простит, обнимет, отогреет и наша счастливая жизнь продолжится. Но ее отец… Ее отец, если узнает, что я был неверен его дочери, он убьет меня быстрее, чем я перешагну порог квартиры, которую он нам подарил… Дело вовсе не в деньгах, дело в том, что Виктория — его единственная дочь, которую он любит всем сердцем и бережёт как зеницу око.       Вспоминаю, как два месяца умолял его разрешить жениться на его дочери, но он был непреклонен. Считал, что я недостоин ее. Как же он был прав, лучше бы я никогда не женился на ней, чтобы никогда не делать ей так больно!       Куда мне идти? Я абсолютно один в этом огромном городе. Бреду по улице, к ближайшей гостинице. Теперь я мелкий, бродячий недотепа, за которыми сам наблюдал с окна пятого этажа, не подозревая совершенно ничего, находясь в наслаждении.       Когда я оказываюсь на пороге четырехэтажного здания, с привлекательной архитектурой и вывеской “Hotel”, немедленно захожу во внутрь, подходя к ресепшену. Молодые девушки в бордовой униформе приветствуют меня тёплыми, широкими улыбками, но нет никакого желания с ними вести диалог. Я подавлен. Морально разбит. Сволочь ты, Давид! Подумай о своей Виктории! Как ей сейчас плохо!       Хватаю ключ от своего одноместного номера с видом на город и поднимаюсь по лестнице вверх, совершенно ничего не соображая. Кому я теперь нужен? Для кого мне теперь жить? Для чего мне теперь жить?       Когда я чувствовал себя хуже некуда, я всегда мог прийти к моей любимой Виктории, зная, что она поддержит, поможет почувствовать себя нужным, найдёт правильные слова и ключик к моему сердцу, чтобы заставить меня ощутить прилив сил и энергии.       Она всегда нежно обнимала за плечи и тепло, аккуратно водила своими наманикюренными пальчиками по идеально гладкой ткани моих пиджаков, которые утюжила каждое воскресенье целый вечер.       Она всегда готовила мое любимое ризотто, когда я чувствовал себя ужасно. И готовила она просто превосходно! Ни один ресторан в Италии не готовит так вкусно, как готовила она!       Она всегда надевала красивое белье, чтобы порадовать меня своим присутствием. Ее тело было таким стройным, аккуратным. Бледная кожа выглядела так фантастически под лунным светом, сливаясь с бледной тканью нашего белоснежного постельного белья.       Моя Виктория! Я невыносимо по тебе скучаю, и люблю тебя так сильно, так нежно и ласково!       Стационарный телефон стоял на тумбе около моей постели. Я набираю номер ресторана и прошу принести мне в номер бутылку крепкого, самого крепкого ирландского виски, чтобы напрочь забыться!       Когда через десять минут, которые я рассчитал своим взглядом на больших напольных часах мне принесли эту чёртову бутылку, я трясущимися руками выудил из кармана пиджака свой портмоне, начиная отсчитывать деньги за эту бутылку. Мать его, девяносто шесть тысяч лир, за бутылку виски! Отдаю швейцару банкноту номиналом сто тысяч и выгоняю его прочь из номера, даже не удосужившись взять свои четыре тысячи сдачи. Черт с ними, когда я так сильно хочу напиться!       Я разливаю виски в стакан, роняя капли на столик. Усаживаюсь на постель, делая первые глотки. Из саржевого кармана пиджака выпадает конверт, на котором я смутно вижу отпечаток помады своей Виктории.       Она просила меня открыть этот конверт по приезде в гостиницу Милана. Она всегда писала мне письма «в будущее», когда я уезжал в командировки. Она находила это романтичным. Она была воплощением слова романтика…       Дорогой мой читатель, может, стоит тебе рассказать всю нашу историю с самого начала, чтобы ты точно осознал всю трагичность ситуации?