Если бы не ты

      Я сам-то и не местный, вот с чего хотел бы начать. Я не родился в Риме, как все мои одногруппники. И не с золотой ложкой в заднице, как большая их часть. Родом я из Чивитавеккьи — маленького портового городка за пятьдесят миль на север от столицы. Нас всего двадцать тысяч человек тут живет, все в основном портовые рабочие. У нас тут школ по пальцам правой руки можно пересчитать, а про университеты я, пожалуй, промолчу. Их попросту нет. Ты либо не учишься и идёшь сразу работать в порт, либо едешь в большой город, чаще всего этим городом оказывается Рим, и учишься там.       Мои мама и папа развелись, когда мне было двенадцать, а старшему брату пятнадцать. С тех пор я маму почти не видел дома. Она работает и портнихой, и уборщицей и успевает на рынке продавать те фрукты и овощи, что выращивает сама на заднем дворе нашего дома. Дом, кстати, у нас тоже небольшой. Одноэтажный, всего четыре комнаты, кухня и ванная, с красной черепицей, которая во время ужасных гроз покапывала и приходилось терпеть эти протечки, переступая через расставленные по всему дому ведра.       Отцу, как мы поняли, было плевать на нас с самой, что ни на есть, высокой колокольни. Но когда пришло время мне выбирать: учеба или работа, то есть тогда, когда мне исполнились восемнадцать, папа как ни в чем не бывало появился у нас дома и заявил, что я буду учиться, и сказал, что он готов потратить свои силы и деньги, чтобы хоть один из его сыновей стал порядочным человеком.       Якопо никогда не интересовала учеба. Он все свободное время тратил на гулянки с девочками, которые пели в церковном хоре местного собора. Именно поэтому в восемнадцать он стал обычным грузчиком в порту, не имея образования больше, чем школьное, а в двадцать он уже готов был жениться и заводить семью.       Я был гадким утёнком. За мной не бегали девочки толпами. У меня было мало друзей и была мечта — наконец выбраться из этой дыры и зарабатывать нормально. А ещё перевезти маму в Рим и обеспечивать ее самому, сделать так, чтобы она ни в чем не нуждалась. Она сделала для нас столько, что я всю жизнь должен теперь ее благодарить и целовать ее золотые руки.       За то лето я досконально изучил все книги на правовую тематику, изучал законы и конституцию, желая поступить на юридический факультет. Мой внутренний борец твердил, что пора менять эту страну и этих людей. И я безумно сильно хотел светлого будущего для родной мне Италии. И поступил, поступил не абы куда, а в сам университет Сапиенца! Все подруги моей мамы в тот день завидовали ей. Это ее сын первым поступил в Сапиенца с помощью собственного багажа знаний. Я был лучшим, гордился собой безумно сильно. Но взрослая, суматошная жизнь Рима меня сильно изменила.       Первые месяцы учебы все было гладко. Я посещал каждую пару, писал каждое сказанное преподавателем слово, выполнял все домашние задания и был самым прилежным учеником своего направления.       Потом в моей жизни появилась компания ребят, которых считали самыми классными в университете. Они учились здесь не по своей воле, а потому что их отцы, с полными денег кошельками, решили, что их дети должны получить образование в самом престижном университете столицы. Сначала я невзлюбил их.       У них есть все: счастье, беззаботная жизнь и отец, который своими деньгами прикроет все их мелкие проступки, и даже крупные преступления. Я считал, что водиться с ними будет себе дороже.       Но когда из Чивитавеккьи пришло письмо с вестью, что мама серьезно заболела, я поник. Поник так сильно, что хотелось в иной раз шею в петлю засунуть. Самый дорогой мне человек сейчас даже не может ходить. Это угнетало, я действительно подумывал над тем, чтобы свести счёты с жизнью. Но эти самые парни позвали меня на чей-то день рождения, призвав не унывать. Как, блять, я могу не унывать, когда самого близкого мне человека может не стать? Но пошёл… Чтобы развеяться. Там я на спор выкурил первую сигарету. Выигранные деньги, Боже, там была какая-то мелочь, я отправил матери. Якопо совместил их со своими и купил необходимые лекарства для мамы. Ей стало лучше, но не совсем.       А вот с того момента я начал курить и ходить на различные вечеринки в дорогих домах крутого римского района.       Признаюсь честно, сначала тратить деньги на сигареты было так жалко, ведь многие суммы мне высылала мама после своей поправки. Она эти деньги зарабатывала непосильным трудом, отрывала от сердца и отправляла мне… Но уже через месяц пристрастия мне стало все равно на то, чьи деньги спускать на сигареты.       Я стал чаще прогуливать последние пары, отправляясь с друзьями на детскую площадку, чтобы покидать мяч в кольцо и попить пива. После этих посиделок нас ждали новые похождения. Тусовки бесконечным потоком заполонили мою жизнь, сносили мой разум, не давая выбраться. А мне и нравилось, что я могу забыть о своих проблемах хотя бы на ночь, пусть и ловить с утра ужасное похмелье.       На них я впервые попробовал наркотики. Это была обычная конопля, марихуана. Я баловался косячками где-то раз в в неделю. А потом и в день, даже если никакой вечеринки в тот день не намечалось. Так я и подсел на запрещённые вещества. И если бы кто-то сказал мне, что благодаря моему пристрастию я познакомлюсь с ней, я бы выдохнул дурь тому человеку в лицо и громко расхохотался. Но так и было.       Это было в конце апреля восьмидесятого года. Двадцать восьмого числа. Погода на улице стояла весьма отвратительная. Майские грозы решили тогда начаться в апреле, чтобы испортить настроение всем римлянам. И не совсем римлянам.       Тёмные тучи тогда темным пятном растянулись над вечным городом, а громыхало с такой силой, словно сотни килограмм тротила взрывали в карьерах для добычи полезных ископаемых. И улицы умывало дождями не хуже, чем на экваторе.       Я, вместе со своей компанией, появился в красивой квартире хорошенького римского района. Внутри было роскошно. Играла хорошая музыка, толпа подростков заполонила комнаты. На каждой поверхности стояли стаканчики с различными напитками. Алкоголя, к моему тогдашнему сожалению, было мало. Но было много пиццы и различных снеков. Я заприметил на стене в гостиной гирлянды и вырезку из картона в виде цифры восемнадцать.       — Дружище, что за праздник? — поинтересовался я у своего знакомого, делая первый глоток виноградного сока.       — День рождения самой Виктории Де Анжелис! Ее отец очень богатый человек, поговаривают, что он член какой-то бандитской группировки, но он всего лишь владеет туристическими объектами на Амальфитанском побережье, которые и приносят ему несусветные деньжата. Да какая разница, развлекайся за чужие деньги! — высокий рыжик потрепал меня тогда по голове и залпом опустошил свой стаканчик с пуншем. Странно, что нигде не видно именинницы…       Но я последовал совету своего компаньона и вовсе забыл о том, что это не просто тусовка, а чей-то день рождения.       Мне было очень плевать на ту девчонку, про которую рассказывал мой рыжий друг. Не хочу говорить его имя, ведь смысла в этом нет абсолютно никакого. Он никак не повлияет на мой рассказ. О нем уже можно забыть. Так вот, вернёмся к этой девочке. Хоть я и повелся с отпрысками богатеньких родителей, они все ещё были мне противны. У них не было ничего святого! Они не уважали родителей, друг друга и самих себя. Они не знали, что такое помощь ближнему, что такое ручной труд и какими усилиями их родители зарабатывали в своё время целое состояние.       Я дико желал им всем мести, желал пройти через все то, через что прошёл сам. Пусть они натерпятся того же!       Ох, как же мне паршиво было в тот день! Мой ловкий глаз обнаружил целую бутылку дорогого коньяка, и я тут же спрятал ее в карман своих брюк палаццо. Мне хотелось напиться, только чтобы осуществить задуманное, мне нужно было срочно где-то уединиться. Я заприметил дверь из березового дерева. Заглянув туда, я понял, что внутри нет абсолютно никого. У правой стены стояла большая белая кровать с роскошным нежно-розовым атласным бельём. Над постелью висела красивая картина, на которой была изображена маленькая светловолосая девочка в голубом сарафанчике, поглаживая большого золотистого ретривера. Какая хозяйка, такая и собака, как говорится. У окна стоял письменный стол с огромными стопками бумаг. Массивные шкафы были заполнены от и до толстыми книгами. Столько литературы я не видел даже в нашей городской библиотеке, в Чивитавеккье.       В углу стоял большой белый шкаф для одежды, около него туалетный столик с кучей заколок и гребней, ленточек и бантиков. И, прямо справа от двери, как раз лежала большая темно-розовая собачья лежанка. Тогда я думал, что эту квартиру сняли для проведения вечеринки. Но на картине была изображена маленькая хозяйка ретривера и моя будущая жена.       Я отбросил детали интерьера уже очень скоро, уселся около камина и, облокотившись спиной о камень, откупорил бутылочку. Резкий аромат спиртного вонзился в мои ноздри и от наслаждения я был готов зашевелить ушами, хоть и раньше в жизни никогда этого не умел! Настолько та бутылка коньяка была прелестна.       Я медленными глотками вливал в себя весь алкоголь, не оставляя на дне из прозрачного стекла ни капли, стараясь заполучить желаемое умиротворение и отключение от реального мира. Перспектива отключиться моментами опьяняла даже сильнее чем коньяк, плавно разливавшийся по всему моему организму и впитывавшийся в меня, как капли духов, что витали в тот день в воздухе той самой девчачьей комнаты.       Но чтобы осуществить задуманное бутылки коньяка мне было очень, очень мало. Это заставило меня тогда выбраться из спальни и отправиться на поиски новой порции. Полупьяные подростки двигались в такт каким-то песням, которые старенький, достаточно дорогой проигрыватель считывал с пластинки. Вся комната была заполнена каким-то бумажками, стаканчиками, мусором. На диване искали уединения страстные парочки, но не найдя его, удалялись в ванную комнату. Так жалко было на это смотреть. Я заприметил в углу гостиной низенькую белокурую девчонку. Рядом с ней крутился какой-то очень активный шатен, все время пытаясь завлечь в середину импровизированного танц-пола, но она была непреклонна.       Я сразу обратил внимание на ее одежду. Розовое платье из летящей ткани доходило до самых ее стоп, из-за чего ноги полностью были скрыты. Воздушный рукав делал ее похожей на лесную фею, которую рисовали на страницах детских сказок.       Личико ее было грустное, бледное, ее становилось жаль. Словно у нее кто-то умер или при смерти. А может и умер. А может при смерти. Мне было все ещё плевать. Я спрятался в кухне, там точно должны были быть большие запасы алкоголя. Мне было плевать что пить, я мог скурить травку в любой момент, чтобы усилить желанный эффект и прийти к искомому состоянию.       Прямо под обеденным столом, большим обеденным столом из темного дуба, рассчитанным персон этак на пять, покоилось аж три бутылки дорогого красного вина. В тот момент я чувствовал себя охотником, который гнался за добычей такой долгий час и наконец обрёл ее. Охотник за испорченной печенью! Ну и гением я был, конечно.       Это сейчас я осознаю, насколько был глуп. Но тогда-то, в тот промежуток времени, в тот самый час и момент я бы своим словам не поверил. Насколько я был испорченным человеком!       Бутылка вина повторила судьбу коньяка и оказалась спрятанной в кармане моих брюк, а сам я вернулся на прежнее место. Я сидел у этого грёбанного камина как сторожевая собака. Уж не проще ли мне было тогда занять место золотистого ретривера у двери? А что, я был таким же глупым животным. А может даже пёс и превзошел бы меня, сразись мы в интеллектуальной борьбе.       Я откупорил и эту бутылочку. Опьяняющий запах винограда сводил челюсти. До сих пор помню вкус того вина. Оно было таким сладким, таким роскошным. Как позже выяснилось, эта марка является любимой у синьора Де Анжелис.       Ее не стало буквально за четверть часа. Я почти не мог связать мысль одну с другой, терял половину слов в предложениях, что пытался произнести, не выговаривал буквы. Но той ужасной версии меня все ещё было мало!       Тогда мои руки самопроизвольно откопали в кармане смятый, грозившийся сломаться косяк. Я нашел на столе в этой комнате, около свечей в роскошных золотых подсвечниках, коробок спичек. И после этого я не помнил практически ничего. Не помнил, как мешал марихуану с вином, не помнил, как в ход пошёл второй косяк, не помнил, как стало звенеть в ушах и как я завалился на пол. И не помнил, как открыл глаза и увидел перед собой двоящийся силуэт голубоглазой девчонки в роскошном розовом платье.       Когда звон в ушах все ещё не прошёл, а мое зрение смогло сфокусироваться на ее бегающих глазах, по цвету напоминающих мне полоску моря в порту родного города, я уловил на ее лице нотки волнения и страха. Но как же, черт возьми, она была прекрасна! Я на миг подумал, что она стала моим видением, что я все ещё в отключке, но когда она умыла меня холодной водой, я осознал, что это все — сущая правда. Эта красавица действительно касается моего лица.       После этого мне действительно стало чуть лучше. Я не слышал шума музыки и гул толпы. Как будто все уже давно разошлись и я остался единственным не званным гостем на этом празднике. Я испытывал неимоверный стыд перед этой девушкой. Она не заслужила возни с таким недотёпой как я.       Когда она заговорила, я погрузился в настоящий экстаз. Ее сладкий, тёплый голосок укутывал в пелену наслаждения, подобно пауку, что заворачивал попавшуюся добычу в сеть своей паутины.       — Ты слышишь меня? Как ты себя чувствуешь? Ты сможешь дойти до кухни? — она в тот момент была так обеспокоена моим состоянием, что меня невольно охватил стыд. В ее глазах была такая родная теплота, из-за чего я на минуту словно вернулся домой и смотрел в любимые глаза своей мамы. Как будто бы я оказался в таком ужасном состоянии перед своей мамой. Перед самым близким мне человеком.       — Да, прости. Я могу встать… — я схватился за камин и медленно поднялся с пола. Не без помощи этой хлюпенькой девушки. Она так аккуратно взяла меня под руку и повела в кухню, медленными шагами. Настолько медленными, словно мама помогает своему малышу делать первые шаги.       — Когда все разошлись я зашла в спальню и увидела, что у камина лежишь ты без сознания. Я перепугалась, — своими худощавыми ручками она протянула мне стакан воды и заставила выпить. Я смотрел на неё как заворожённый. Она была спустившимся с небес ангелом. — Твои зрачки слишком широки, ты курил марихуану.       — Всего один косяк. Или два, кажется… — клянусь, я сам не помнил сколько выкурил в тот вечер! Но чтобы провалиться в другое измерение без сознания мне хватило вполне.       — Это был не вопрос, а утверждение, глупый, — с ее лица все ещё не сходило волнение и переживание. А мне становилось так неловко от того, что девушка младше меня возится со мной как с маленьким ребёнком. — Тошнит? Голова кружится? — в этот момент она впервые пристально посмотрела мне в глаза. И я смотрел в ее голубые, сапфировые, аквамариновые глазки с таким детским и наивным восторгом, как у малыша, которому показали любимую пустышку.       — Чуть-чуть, но я, наверное, пойду уже, — мне не хотелось уходить, я хотел подольше побыть в ее власти. Во власти этих чудных глаз, тонких черт лица и кудрявых волос с медовым отливом. Но было мне так неловко, словно я голым хожу по улице. До красных щёк стыдно было!       — Куда ты пойдёшь? У тебя интоксикация, которая плавно перетекала в передозировку. Тебе сейчас станет так паршиво, что ты не отойдёшь от унитаза. Если бы я подошла ещё позже, ты бы умер. Поэтому выпивай весь этот графин с водой и вызывай рвоту, — она протянула мне тогда роскошный графин из дорогущего чешского хрусталя, заставляя выпить всю воду из него. Чтобы вывести всю дрянь из организма, которую я в него собственноручно влил. Я делал это медленно. Тело болело ужасно, как сейчас помню мои муки. Но она терпела, стоя около меня и наблюдая, чтобы я следовал ее совету. Откуда она знала симптомы интоксикации и передозировки? Почему она так легко и четко определила мою проблему? — Меня Виктория, кстати, зовут. — так вот кто хозяйка вечеринки. В тот момент я впервые в жизни увидел на ее лице искреннюю, кроткую, нежную девичью улыбку. Какие же у нее красивые губы! Идеально ровные белые зубы… Настоящая принцесса, я не могу передать вам словами своё восхищение, дорогие читатели. Я всю нашу совместную жизнь восхищался ею.       — Я Дамиано, — мне пришлось это сказать в перерывах между очередным стаканом воды. Когда я понял, что вливать воду в себя не могу, а тошнота задушила меня голыми руками, она отвела меня в уборную как можно скорее, чтобы я очистил свой организм от алкоголя и наркотиков. И в этот момент она тоже все время была рядом, не отошла ни на шаг. Что-то долго искала в ящике над раковиной, после чего набрала стакан воды из-под крана, выдавила две таблетки активированного угля и всучила мне в руки.       — Выпей. Тебе обязательно должно полегчать. Умывайся, а я пока постелю тебе на диване в гостиной. Сегодня ты точно домой не пойдёшь. — она говорила это с доброй, ласковой улыбкой. А я как дурак смотрел в ее красивые глаза и ни слова не мог произнести. И мне в тот момент все ещё было стыдно!       Когда мне стало легче и я вывел из своего организма все, что только можно было, я умылся ледяной водой из-под крана и взглянул на себя в зеркало. Ну и уродом я себя чувствовал. Я навсегда запомнил то чудовище, которое видел в зеркале в тот апрельский вечер. Худой, осунувшийся парень, который буквально месяц назад был жизнерадостным и хорошим. Ну и ублюдка из меня сделали наркотики! Никогда больше к ним не притронусь. С того дня и с того самого момента я чист. Уже девятый год идёт, как я завязал. Было сложно, да, но рядом всегда была она.       Я обернулся и испугался. Виктория появилась слишком неожиданно в дверном проёме. Она сама вздрогнула когда я как маленький ребёнок закричал.       — Я не хотела тебя напугать, извини. Ты будешь ужинать? Тебе стоит поесть чего-то нормального. Ещё осталась пицца с сыром, я налью тебе персиковый сок, — Господи, она такая хорошая! Я так ее люблю! Каждый раз как вспоминаю ее тихий, спокойный голос в тот вечер, по моей коже проходится волна мурашек, а самого меня бросает в дрожь.       — Все в порядке. Я не откажусь от сока, спасибо тебе большое, — Виктория снова улыбнулась и повела меня в кухню. Как ей удалось так быстро привести в порядок квартиру? Она ещё двадцать минут тому назад была похожа на свалку. Хотя, это ведь во мне дело, я даже сейчас не смогу посчитать, сколько я провалялся в отключке. Мы сели за стол, смотрели друг на друга как дурак и дурочка. Она тогда так нелепо засмущалась и отвела взор в свой стакан сока. Я не знал как мне с ней заговорить, поэтому спросил банальное: — А как ты так поняла, что у меня передозировка и эта… Интоксикация? — Виктория подняла глаза и усмехнулась, обнажив свои белые зубки в улыбке. Тогда я улыбнулся ей в ответ. И с тех пор каждый день ее улыбка заставляла меня светиться от счастья.       — Я учусь на медицинском факультете, — она спрятала выбившуюся прядь своих золотистых волос за ухо, вновь смущаясь. — И знаю симптомы интоксикации.       — Но ты могла оставить меня там, или же позвать папу, чтобы он решил, куда деть мой труп, — я все ещё не забывал о том, что она стоит выше меня на социальной лестнице. Но после своей неудачной шутки я заметил ее строгий, холодный взгляд.       — Я клялась Гиппократу, что буду спасать жизни людей невзирая ни на что. Это раз. Если у меня богатый отец, это не значит, что я заносчивая сучка, какой ты меня себя представляешь. Это два, — ухмылка. — Все думают, что я мерзкая богачка… Но я ещё не заработала ни лиры сама, это все деньги моего папы. Я наоборот стремлюсь не брать его подачки. Я могу и сама справиться, без его помощи. Я даже в общежитие уехала жить, чтобы быть на одной волне со всеми. А на этой глупой вечеринке настоял мой друг, а по-совместительству желанный зять моего папы, и уговорил отца на все это, — Виктория развела руками, стараясь сдерживать слёзы. Мне стало тогда жаль ее. Она не заслуживала к себе презрительного отношения. — Я ни одного человека из присутствующих не знаю. И никто из них так и не понял, зачем они пришли. Прости, что я тебе это все вот так преподношу.       — Виктория, все в порядке, — я захотел ее тогда безумно крепко обнять. Но если бы обнял, то не смог бы оторваться от ее тёплого тела. Поэтому я аккуратно взял ее ладонь в свою и нежно поглаживал ее кожу большим пальцем. Она у нее такая бледная, мягкая, как у настоящей принцессы. Я рядом с ней смотрелся плебеем. — С днём рождения тебя, кстати… Ты меня прости, что я тебе доставляю столько неудобств.       — Все в порядке, Дамиано. Тебя, вообще-то, тоже. Со вторым днём рождения! — она улыбнулась сквозь слёзы. А ведь благодаря ей я действительно сегодня остался жив.       — Я теперь не знаю, как мне тебя отблагодарить. Я бедный парень из провинции, у меня ни гроша за душой… Я не знаю, чем мне тебе отплатить за спасение и за твою заботу.       — Мне не нужны деньги, Дамиано, — Виктория ласково улыбается, — я знаю, как ты можешь отблагодарить меня за спасение, если тебе так сильно хочется это сделать, — она подняла свой взор на меня, своими кристальными глазами смотря в мои.       Вроде бы это были обычные взгляды друг на друга, но нет, читатель мой, ни черта подобного! Она заглядывала в самую мою душу, будто бы читала насквозь. Словно я был книгой, а она чтецом, что так легко преодолевал страницу за страницей, скакал со строки на строку и получал наслаждение от сюжета. Тогда я не догадывался даже, что она сама напишет сюжет моей жизни. Но я напрягся сильно. Что она с меня потребует? Из нашего разговора я понял, что она не собиралась брать с меня денег. Оказалось, она решила взять с меня кое-что другое.       — И как же? — я нервно сглотнул тогда образовавшийся ком. Она была такая красивая и сидела так близко, что у меня поднялось все, кроме глаз. От стыда я опустил их вниз. А она своими пальчиками нежно взяла меня за подбородок и заставила смотреть в свои глаза вновь. Гипнотизировала, однозначно!       — Дай мне клятву, что больше никогда в жизни не притронешься к наркотикам, — Виктория была серьёзна. Больше ее личико не украшала улыбка тоненьких губ. В глазках не сияло озорство. Она действительно хотела, чтобы я напрочь забыл о наркотиках. Чтобы я забыл о всех своих зависимостях. Но, увы, Виктория, у меня появилась главная зависимость — ты!       — Я клянусь тебе, что никогда в жизни больше не притронусь к наркотикам, — я наблюдал, как она была счастлива услышать от меня это. И она сама, первая прижалась ко мне всем телом, все ещё находясь в своём красивом розовом платьице, которое до сих пор висит в нашем шкафу, в нашей совместной квартире.       — Я клянусь тебе, что никогда не забуду этот вечер. Он был ужасным, пока я не нашла тебя на полу своей спальни, — Виктория улыбнулась по-доброму. Я решил, что нам пора было сменить тему разговора на более расслабленную. Мы оба немало перенесли за тот день. Он стал вдвойне особенным для меня.       — Перед тем, как отключиться, я рассматривал твою комнату. У шкафа была лежанка для собаки. У тебя есть собака? — но только я не заметил в глазах ее расслабленности. Я в своём репертуаре.       — Была… Ее звали Камея. Она золотистая такая была, красавица. В семье она появилась на мой шестой день рождения, мама и папа принесли ее крохотным, двухмесячным щенком. Я так радовалась тогда. Папа говорил, что мы с ней похожи. И вот, она не дожила до моего восемнадцатилетия всего лишь два месяца. А я до сих пор храню ее вещи, по привычке…       Я не понял тогда, почему она сказала «по привычке», но лишь спустя несколько месяцев наших отношений она открыла мне свою тайну, которую с шестнадцати лет хранила в своей душе. Тайну, которая тянула ее на дно, которая каждый раз разрезала ее сердце на мелкие-мелкие осколки. О тайне об этой я вам расскажу попозже, читатели мои. Мы с вами вернёмся в тот момент, когда я увидел на ее глазах слёзы. Когда я увидел, как богатая девушка, у которой есть абсолютно все, плачет из-за смерти своей любимицы. В тот момент я был готов продать все, что у меня есть, лишь бы купить ей ещё одного золотистого ретривера и дать ему ту же кличку.       Как-то раз мой папа так сделал, когда мне было шесть. У нас с Якопо был котёнок по кличке Гранде. Просто потому, что он был самым большим из помета. Это соседская кошка родила котят, а нам по дружбе подарили одного. Так вот… Я однажды не видел его больше дня, каждую четверть часа доставал маму с расспросом где же мой котёнок. Она говорила, что папа его отвёз к врачу. А оказалось, что он просто убежал и папе пришлось купить нам такого же котёнка, чтобы мы ничего не заметили.       Конечно… Нам-то было шесть и девять, а Виктория уже взрослая девочка, которая не поверила бы в такую глупую ложь. Да и смешно это звучало.       Я аккуратно обнял ее, чтобы она не чувствовала себя одинокой. И у меня получилось. Она как кошка тогда пригрелась ко мне и уложила голову на мое плечо. А спустя каких-то пару минут наши животы заурчали одновременно, из-за чего мы очень громко захохотали.       Тогда я впервые услышал ее смех. Ее низкий смех с хрипотцой засел в моей голове надолго. Я бы все отдал за то, чтобы услышать ее смех вновь. Он не был звонким и мелодичным, как смех других девушек, который мне приходилось слушать. Он был особенным. Таким естественным, настоящим и приятным… Я начинал сильнее зависеть от всех тех мелочей, что составляли красивый портрет, имя которому — Виктория.       — Я думаю, что пришло время умять оставшуюся пиццу. Она, кажется, ещё тёплая! — девушка ушла в гостиную, а спустя минуту вернулась с огромной коробкой пиццы, которая еле-еле помещалась в ее руках.       Ее рост был от силы метр шестьдесят. Ручки у нее маленькие, ласковые. Весом, как я прикинул для себя, она была не более пятидесяти килограмм. А размер ноги, наверное, тридцать семь с хвостиком.       Она вся была маленькая и худенькая, я бы даже сказал, что хлюпенькая. Но здоровье у нее, как оказалось в дальнейшем, хоть куда! Если бы она хотела стать космонавтом, а не врачом, у нее бы однозначно получилось это осуществить.       Мы уселись за стол, она вновь наполнила наши стаканы соком и поставила коробку с пиццей на столе. Удивительно, как она тогда осталась целой? Как это ее не открыл какой-нибудь вечно-голодный парнишка? Безусловно, нам в тот вечер повезло. Мы оба так устали, что готовить были бы не в состоянии.       Ужинали мы в тишине. Было лишь слышно, как наши зубы стучали друг о друга, и как раздавались раскаты грома за пределами той квартиры. В тот вечер она стала убежищем для двух страдающих сердец, для обнаженных душ, что искали успокоения и нашли его в абсолютно незнакомых персонажах.       Я тогда вспомнил ее слова про друга, который одновременно являлся желанным зятем ее отца. На ее руку и сердце уже были претенденты.       — Ты упомянула, что эту вечеринку организовал твой друг, который ещё и желанный зять твоего отца. Тебя скоро ждёт свадьба? — она подняла на меня шокированный взгляд и чуть было не подавилась кусочком пиццы. Я подскочил с места как осой ужаленный, чтобы как-то это предотвратить. Но Виктория лишь выставила вперёд ладонь и запила застрявшие в горле кусочки соком. Тогда я переживал, что спугнул ее… — прости, прошу прости, я не хотел своим вопросом сделать вот так…       — Дамиано, все нормально, — ей потребовалось немного времени для того, чтобы она смогла перевести дыхание. Я за неё так начал переживать, как за себя никогда не волновался, — он мне не жених. Он такой же мальчишка из богатой семьи, сын лучшего друга моего отца. Маме нравилось как мы смотримся вместе. Но я не могу мыслей допускать о наших отношениях. Он просто друг. А папа так и желает, отсчитывает дни до нашей свадьбы. Но они оба получат мой отказ. Без любви я замуж никогда не выйду!       — Он твой лучший друг, но при этом не знает, что ты не любишь вечеринки? Даже я понял это, один раз на тебя посмотрев.       — Значит ты хорошо умеешь читать людей, — и она вновь улыбнулась, а я получил настоящее наслаждение. — Почему мы все время говорим обо мне? Скажи мне хоть что-то о себе, помимо того, что тебя Дамиано зовут! — Виктория рассмеялась, а я засмеялся ей в ответ.       — Синьор Дамиано Давид прибыл к вам, синьорина Виктория Де Анжелис, из маленького портового городка Чивитавеккья, на берегу Тирренского моря. У синьора есть старший брат, был котёнок Гранде и развелись родители. А ещё синьору в январе исполнилось девятнадцать лет и он учится на юридическом факультете. Такой рассказ Вас устроит, синьорина Де Анжелис? — когда я приблизился к ее лицу, я услышал лишь громкий смех с хрипотцой и навсегда запечатлел Викторию, что откинулась на спинку стула, продолжая хохотать.       — Более чем, синьор Дамиано Давид. Что-ж, мне жаль Вас расстраивать, но время позднее, поэтому нам стоит разойтись по покоям, — она была не из простых. Она приняла негласные правила моей случайно придуманной игры. Это ее и отличало от всех пустышек и кукол, которые встречались на моем пути бессчетное количество раз. Кажется, я нашел бриллиант среди насыпанного стекла.       — Мне самому жаль расставаться с Вами, но час действительно поздний, — мы покинули кухню. Она оставила меня в гостиной, где застелила мне белое, идеально чистое постельное белье на диване. Прежде чем она скрылась за дверью своей спальни я окликнул ее, — Виктория, — она обернулась, — доброй ночи тебе. И спасибо за все.       — Не за что, Дамиано. Доброй ночи.       После этих слов ее дверь закрылась, а я стянул с себя одежду и улёгся пол клетчатый плед на это идеально выстиранное белье. Оно пахло цветочными духами.       В ту ночь я так и не уснул. Я очень много думал о том, что произошло, о своей чудесной новой знакомой и осознал одно — я вляпался. В неё. По уши.