Если бы не ты

***

      Мы все же купили собаку, золотистого ретривера. Купили сразу на следующий день. Это был трехмесячный щенок, девочка. Виктория решила назвать ее Полли. После каждой прогулки мыла ей лапы, ухаживала за ней и любила безумно сильно.       Два месяца нашей жизни пролетели быстро и незаметно, но были такими яркими, словно мы не живем в этом жестоком и суровом мире, а являемся героями старого фильма с хорошим концом. Но если раньше я был твёрдо уверен в действительно хорошем конце нашей с Викторией истории, то сейчас моя уверенность пошатнулась.       Вместе мы прошли через многое: осуждение нашей пары обществом, непринятие меня отцом Виктории, выкидыш моей любимой, смерть сына. И, по всей видимости, я устал жить так. Устал от этого однообразия. Виктория бредила мыслью о детях, я всегда говорил ей, что готов стать отцом, но на деле я абсолютно равнодушен к малышам. Да, я любил нашего сына, ведь он был моей кровью, частью меня, но… Я видел, как мучается из-за него Вик и как она гробит себя. Мне не хотелось этого. Возможно, я веду себя как маленький мальчик, который не хочет делить любовь мамы с кем-то, но мне действительно не хотелось, чтобы Виктория проводила с кем-то больше времени, чем со мной, даже если этим кем-то будет наш с ней ребёнок.       Меня повысили на работе и стали отправлять в командировки по стране. Виктория была искренне рада за меня, счастлива потому, что был счастлив я. Но она не знала, что эти дурацкие командировки в другие города не приносят мне счастья. Не приносили, до одного момента…       В середине января меня отправили с ответственным заданием в Турин, где на деловой встрече я познакомился с ней. Имени раскрывать не буду, потому что так того хочу. Будем называть ее «возлюбленная».       Она была одета в длинное, чёрное шелковое платье. Мне нравился этот цвет на Виктории, но после смерти Амедео она категорически отказывалась его носить. Он напоминал ей траур. А возлюбленная была идеальна. Фигуристая брюнетка, с жгучими карими глазами и длинными, темными волосами. Она вертелась около толстого мужика в деловом костюме, все время называя его «папочка». Я думал, что это ее отец, но нет. Оказалось, это ее любовник, от которого она сбежала со мной на верхний этаж отеля и провела целую ночь. Как я себя чувствовал? Ужасно! Я знал, что в Риме осталась моя любимая жена, которой на момент моего отъезда стало очень плохо. Ее одолел жар, и она решила на время моего отсутствия уехать к своей бабуле в Остию. Вик подумала, что морской воздух способен вылечить ее. Я был не против.       Конечно, Дамиано, ты просто кретин! Оставил больную жену одну, хоть и вынуждено, а сам стал развлекаться в Турине с какой-то любвеобильной брюнеткой. Я не заслуживаю любви Виктории.       После моего приезда наша жизнь не изменилась, но я не мог любить Викторию так, как любил до этого. Мои руки касались чужой женщины, и я трогаю ими тело своей святой жены. Той девушки, которой клялся быть рядом несмотря ни на что. Она, по всей видимости, заметила мою отстранённость, но виду не подала. Мы не занимались любовью с момента моей измены. Я не мог любить Викторию в полной мере, как раньше, а она постоянно приходила уставшая с работы, готовила нам ужин, ухаживала за мной и собой, а после ложилась спать. Она всегда целовала меня в лоб и губы перед сном и действие это сопровождалось улыбкой на ее пухленьких губах.        В один из январских дней Виктория заявила, что поправилась и нам надо обновить ей гардероб. И если я никогда не замечал выдуманных набранных ею килограммов, то в этот раз ее щечки действительно стали более выразительными.        Она села на диету, полностью сменила свой гардероб одеждой на размер больше. Она плакала по ночам, когда думала, что я сплю. Но я слышал, как она бродила по ледяной плитке на кухне босыми ногами, шмыгала носиком и что-то считала. Как я понял, читала она калории, съеденные за день.       Каждый раз, когда она становилась на весы, она запрещала мне входить в комнату, желая скрыть от меня свой вес. Я люблю ее любую, но, наверное, уже не так сильно.

***

      Два дня назад меня отправили в очередную командировку. Отправили для Виктории. Я решил хоть раз солгать стояще и купил билет на рейс «Рим, Фьюмичино – Милан, Линате»       Она никогда не просила продемонстрировать билет, который я покупаю, но я все равно его приобрёл. Думал, что для пущей убедительности.       В последнюю неделю Вик светилась. Она приходила радостная домой, постоянно смеялась, обнимала меня, целовала, радовала вкуснейшими блюдами. А когда говорила, то словно пыталась сдержать себя, чтобы не рассказать тайну мирового масштаба. Я не наседал на неё, потому что, признаюсь честно, ждал встречи с возлюбленной.       Перед командировкой я пришёл домой с работы выжатый, как лимон. В нашей спальне сидела Виктория, утюжила мои рубашки, брюки, галстуки и аккуратно укладывала их в мой дорожный чемодан. В ее ногах мирно сопела Полли, но когда заприметила меня, тут же подскочила и, махая хвостом, принялась облизывать мои руки. Я стал играть с ней, усаживаясь на полу.       — Милая, что ты делаешь? — я поднялся с пола, подошёл к ней и мимолетно поцеловал в макушку.       — Собираю тебя в командировку, только… У меня такое чувство, что не надо тебе туда ехать. Не хочу я, чтобы ты уезжал, Дамиано. Я буду слишком тосковать по тебе. У тебя будет в отеле телефон? Ты сможешь мне звонить? Я не проживу без твоего смеха и дня! — она смотрела на меня своими голубыми глазками, полными слез, — Может не надо уезжать, Дами?       — Милая, не плачь… Это всего на три дня. Я вернусь и мы с тобой будем проводить время вдвоём, — после этой моей фразы она улыбнулась, но как-то… По-необычному.        — Я положила в карман твоего пиджака, рядом с билетом, конверт с письмом. Прочти обязательно по приезде. Это очень важно для меня.        Как я упоминал ранее, Виктория всегда писала мне письма в дорогу. Она считала это безумно красивым и романтичным. Они были милые. В них она вспоминала наши счастливые моменты, писала, что она хотела бы сделать тогда, когда я вернусь домой, иногда даже очень интимные вещи.       Мне было интересно, что же в том письме, которое она написала в этот раз. Я ждал момента, когда смогу его прочесть.        И сейчас я сижу один в каком-то грязном отеле в Турине, хлестаю виски из горла и распечатываю конверт, который мне вложила в карман Виктория. Я достаю бумажку, исписанную ее идеальным почерком, пропитанную слезами и запахом моего одеколона. Пьяным взглядом начинаю читать то, что написала мне любимая…       «Любовь моя, здравствуй…       Сердце мое не находит покоя ни на минуту. Как же я волнуюсь всякий раз, когда ты уезжаешь в командировки. Но я знаю, милый, точно знаю, что это твоя работа, и что ты обязан разъезжать по стране, чтобы помогать людям найти справедливость и честность. Я горжусь тем, что ты защищаешь правду!        И всякий раз пишу тебе письма, чтобы ты прочёл их и ощутил мое присутствие рядом. Милый, всегда знай, что моя душа навеки вечные принадлежит тебе. Я только твоя, и я всегда подле тебя…       Обычно я завершаю своё письмо отпечатком своего поцелуя, но здесь ты его не найдёшь… Потому что у меня есть весточка куда важнее для тебя. Я знаю, ты будешь рад узнать, что нас ждёт пополнение… Я беременна, уже как восемь недель. Мы с нетерпением ждём твоего возвращения домой, милый, чтобы разделить радость на троих.        Твоя верная и любящая Виктория.»       Следом я достаю вторую бумагу, из той больницы, в которой работала Виктория. Это было заключение врача-гинеколога, в котором сообщалось, что Виктория и плод в полном порядке, угроз выкидыша ее обнаружено, и мне стоит лишь любить и лелеять Вик, дабы у нас родился здоровый ребёнок.       Я подставил ее. Я убил себя именно в тот момент, когда ей нужна моя поддержка и помощь. Я тварь, тупое животное. Я должен вернуться в Рим и все ей рассказать. Прямо сейчас!       Нет, нужно отоспаться, протрезветь и только потом ехать. Да, однозначно…

***

       Я прибыл в Рим на следующее утро. Я побрился, протрезвел, весь полёт думал, как я расскажу Виктории о своей измене. А вдруг она не захочет меня слушать? Упадёт в обморок? Вдруг она испугается? Нет, блять, Дамиано, она обрадуется, увидев мужа, который для неё воскрес.       Купил букет из ста одной белой розы и уже мчался на такси к нашему дому. Мои руки вспотели не на шутку, хотя на улице было минус пять градусов по Цельсию. Автомобиль остановился около нашего подъезда. Я вышел из машины, оставив деньги за поездку. Стоял и минут десять смотрел на входную дверь. Мне было так паршиво. Я решился и вошёл в подъезд, а после поднялся на третий этаж.        Вот она – наша дверь. За дверью этой квартиры произошло столько всего… Сколько видели эти стены… Нашу первую брачная ночь; зачатие первого ребёнка; стены помнят, как Виктория всю ночь ворочалась в постели, а на утро проснулась в крови, узнав, что у нее выкидыш; видели рождение нашего сына, видели его смех, слёзы, болезнь, смерть… Слёзы Виктории над его маленьким гробом… Слышали наши стоны в унисон, наше дыхание в унисон, наши объятия, наши поцелуи… Запомнили наши тени и впитали в себя аромат духов Виктории – аромат зелёного яблока и цветов.        Я решаюсь позвонить. Надеюсь, что она откроет. Мои руки дрожат, я трясусь весь сам. Я слышу шарканье тапочек по паркету из березового дерева, того, что лежит у нас в прихожей. Слышу тихий, осипший голос:        — Кто там? — голос моей жены. Грустный, хриплый голос. В нем нет той жизнерадостности, в нем нет того счастья, которым она всегда искрилась.        — Это я… Виктория, это я — Дамиано… — я услышал как судорожно она провернула ключи в замочной скважине и открыла дверь. Я не узнал ее.       Она была бледная, с опухшими от слез глазами, красными белками, синяками под ними. Осунувшееся лицо, скулы. Безжизненно белые губы.       Она стояла в облегающей атласной сорочке белого цвета и я увидел округлившийся низ живота. В моих глазах застыли слёзы. Я падаю перед ней на колени, начиная громко плакать и кричать.       — Виктория, прости меня, пожалуйста, прости… Можешь меня бить, унижать, оскорблять, я все вынесу, можешь выгнать меня из дома, но выслушай, прости, и не вини себя ни в чем! — она схватила меня за плечи и заставила подняться.        — Дамиано, зайди в квартиру и расскажи мне, что случилось… Я вообще ничего не понимаю… — я прошёл в квартиру, закрыл дверь и, вручив ей цветы, грубо поцеловал ее в губы. Кажется, она даже опешила. Она никогда не видела меня таким грубым, этому я научился с возлюбленной. Виктория отодвинула меня от себя и я увидел на ее глазах слёзы. Нет, милая, не плачь, прошу! — От тебя пахнет алкоголем… Ты такой грубый… Это не тот Дами, которого я полюбила.        — Да, потому что я превратился в ублюдка, в морального урода, Виктория. Я предал тебя… — она явно ничего не понимала, а я не знал, как мне ей все рассказать. — Твой отец был прав, Вик, я не достоин твоего сердца, тебя и быть отцом твоих детей… Вик, я изменил тебе, — она натянулась, как гитарная струна. Сильно напряглась, выпрямила спину. В ее глазах начинали скапливаться слёзы, но она раз за разом их проглатывала. Ее пальцы сплелись в замок. Она ходила по прихожей взад-вперёд, разглядывая свои руки. Я слышал ее тяжёлые выдохи. Виктория явно что-то обдумывала.        — Знаешь, Дамиано… Хотя, откуда тебе знать об этом, но за эти два дня я не спала ни минуты, потому что в моих глазах застывали слёзы. Мое сердце билось ужасно сильно, когда я отправляла тебя, как думала, в Милан. А вот где ты был в самом деле, я даже не догадываюсь. И теперь у меня нет желания узнавать. У меня было лишь одно желание – растить с тобой нашего малыша, о котором узнала за неделю до твоей придуманной командировки. К сожалению, это будет и твой ребёнок тоже. Но только запомни, Дамиано, — она присела передо мной на корточки, — Ты сможешь видеть его или ее только три раза в году: на Рождество, день рождения и Пасху. Ты знаешь, я прощаю людям многое. Я всегда честна с ними, и всегда верна им. А ты уничтожил мою веру в тебя. Лучше бы ты умер в этом чертовом самолёте, Дамиано Давид, чем изменил мне с какой-то женщиной, — Виктория поднялась и направилась в гостиную, — У тебя есть ровно два часа, чтобы собрать все свои вещи до приезда моего отца. Я не забуду тебя, но я найду способ как мне жить дальше, и знаю ради кого я буду жить. А мой отец прострелит тебе череп, если узнает рассказанную тобой историю. Время пошло.

***

      Она выставила меня за дверь. Она совершила поступок куда более мужественный, чем я — отпустила любимого человека. Я не виделся с ней лично с того дня. Мы не звоним, не пишем друг другу. Мне пришлось уехать в другой город, где меня никто не знает. Выбор пал на Витербо. Маленький городок недалеко от Рима, где я открыл свою адвокатскую контору и на меня работают люди.       Я нанял человека, который следил за Викторией и раз в неделю присылал мне ее фото с подробными описаниями ее действий и ее жизни.        Она живет одна. Ту квартиру в Монтеверде она продала, а отец купил ей трёхкомнатную в исторической части города. В больнице она пока не работает и живет на деньги папы, который сдувает с неё пылинки. Этот синьор следит за ней каждый день с той минуты, как я навсегда покинул ее дом.       Восьмого августа у меня родилась дочь. Голубоглазая блондинка. Виктория назвала ее Летицией. Об этом она сообщила мне в личной телеграмме. Также добавила, чтобы я в ответ выслал свой адрес. Она приедет навестить меня перед Рождеством.       И вот он я, сижу на балконе своей однокомнатной квартирки, которую женский глаз до этого наверное не видал лет двадцать, курил сигарету и представлял встречу с дочерью. Снег медленно сыпался из темных облаков, мороз колол мои босые ноги. Звонок в дверь заставляет бросить все дела, вымыть руки, откусить кусочек зелёного яблока, чтобы убрать неприятный запах курева и выйти ей на встречу.        Виктория была одета в чёрные длинные брюки, длинную шубу из меха норки, а ее светлые волосы скрывал кроваво-красный платок. Ее щеки были красными от мороза, а губы такими же алыми, как и платок. Ладони были спрятаны в перчатки, а в руках она держала конверт с маленьким существом, которое мирно сопело. На полу в подъезде стояла сумка, которую я тут же занёс в квартиру, приглашая Викторию во внутрь. Она аккуратно передела мне ребёнка и принялась раздеваться.       — До февраля мне ходить во всем чёрном. Держу траур по умершему супругу, — Виктория забирает дочь и проходит в мою берлогу.        — Я убрал перед вашим приездом. Может ты разденешь ее? — мы никогда не общались так отстранённо.        — Я без посторонних советов могу справляться со своей дочерью, — она говорит так… Холодно. Да, Давид, а ты думал она после измены будет мила и приветлива с тобой?        — Это наша дочь, Вик. Я такой же отец как и ты мать, — я наклонился к лежащей на диване в гостиной Летиции, чтобы снять с неё верхнюю одежду.       Виктория уселась напротив, наблюдая за каждым моим движением. Она была похожа на львицу, которая готова напасть на тебя, как только ты сделаешь хоть одно неверное движение с ее львёнком. Волосики нашей малышки были такие светлые, как у Вик… Кожа розовенькая, светлая. Ее большие голубые глазки, разрез которых явно был моим, смотрели на меня с непониманием. Но она не плакала. Она разглядывала меня, изредка кидая взгляд на Викторию. Ее крохотные ладошки обвили мой большой палец и Летиция мило улыбнулась.        Я люблю ее. Это часть меня, продолжение меня. Сейчас, глядя в ее очи, я осознаю, как сильно люблю Летицию, как сильно люблю Викторию и как сильно ненавижу себя. Они не достойны меня. Они достойны любящего мужа и самого заботливого в мире отца. Ни с той, ни с другой ролью мне так и не удалось справиться на сто баллов. Поздравляю, Дамиано, ты – ничтожество.        — Маленький ангелочек… — Виктория подошла, чтобы взять ребёнка на руки, но я не дал ей этого сделать. Выпрямился, держа на руках дочурку, смотрел в ее глаза. — Я люблю вас. Тебя и Летицию. Виктория, позволь мне быть рядом с собой.        В уголках голубых глаз стали скапливаться слёзы. Вик опустила взгляд в пол, тяжело вдохнула, проглотила ком, который застрял в ее горле, шумно выдохнула и заглянула в мои карие глаза. В ее взоре я читал разочарование, боль, а главное – холод.       — Мой дедушка прошёл войну. Он был настоящим патриотом Италии. Когда мы с папой приезжали к нему, сидели вечерами на веранде его домика и болтали обо всем, он сказал одну фразу, — я заметил, как дрожали ее губы. Это все сотворил с ней я, — «Моя милая Виктория, как ты думаешь, кто более плохой человек: враг или предатель?». Конечно я ответила, что враг, но дедуля усмехнулся и тут же продолжил говорить: «А вот и неверно, милая. У врага есть шанс стать другом, а человек, предавший твое доверие и твою любовь никогда больше не сможет занять место в твоём сердце». Хуже предательства нет ничего, Дамиано. А ты предал меня. И я скажу тебе честно, я люблю тебя. Я всегда любила, люблю и буду любить лишь тебя. Но ты никогда не сможешь стать моим другом вновь, — она бросила взгляд на настенные часы. Стрелки показывали четверть пятого часа вечера. Она вынула из своей сумки небольшую коробочку, завёрнутую в подарочную бумагу. — Нам надо ехать. С Рождеством, Дамиано.       Она взяла из моих рук Летицию и ловко одела ее в тёплый комбинезон. Пока одевалась сама, я держал на руках дочь, сдерживая горькие слёзы. На ней снова был красный платок и тёплая шуба. Я взял приготовленный заранее подарок для неё. Он ждал ее на полке в прихожей.        — Папочка тебя любит, моя милая Летиция… — оставляю краткий поцелуй на лбу своей крошки и отдаю ее Виктории. Вик окидывает меня печальным взглядом и покидает квартиру, не забыв взять свой подарок.       Я сажусь на диван и вскрываю коробочку от Виктории. В ней лежали ключи и маленькая записка.       «С Рождеством, Дамиано. Это ключи от моей новой квартиры. Ты можешь приезжать и навещать дочь, когда пожелаешь. Хочу сказать тебе спасибо за все. Если бы не ты, моя жизнь была бы совсем другой.       Навечно твоя Виктория»       Навечно моя. Не переживай, милая, ты единственная женщина, которую я пронесу в своей памяти и своём сердце до конца своих дней…