Если бы не ты

      Я никогда не забуду тот день, когда Виктория согласилась стать моей супругой. Это было пятнадцатого марта восемьдесят четвёртого года. Я уже закончил университет и устроился мелким юристом в адвокатскую контору в Риме, а Виктория продолжала учиться на врача. Ее мечта стать педиатром и лечить маленьких ребятишек горела как самая яркая звезда на ночном небе, и потушить ее было также тяжело, как если бы весь Рим обдало пламенем.       Я зарабатывал немного, очень скромно, потому отец Виктории отвергал мое желание взять в жены его дочь несколько раз. Но когда он узнал, что мне трижды удалось спасти ее от маньяков и насильников, он сдался и согласился.       Да, после того случая в Чевитавеккье было ещё два. Следующий произошёл тогда, когда Виктория решила показать мне пляж в Остии. Это была отличная поездка, после которой мы ужасно проголодались и отправились в местное кафе, что больше напоминало бар. С неё не спускал глаз взрослый мужчина в противоположном конце зала, и тогда я начал что-то подозревать, а она хохотала без умолку. Но когда она отошла в туалет, тот мутный тип тоже пропал со своего места. Я сразу же убежал в сторону дамской комнаты, и обнаружил там этого придурка, что зажал руки Виктории за ее спиной и угрожал ей ножом. Он требовал молчать, пройти с ним к его машине и сесть в неё. Дальше я слушать не стал и просто вырубил его с одного удара, а уж хозяйка кафе – старая, полная женщина афро-американка – вызвала полицию. Как оказалось, Вик должна была стать его шестой жертвой, а первыми пятью были такие же молодые девушки и среди них даже десятилетняя девочка. Когда мы узнали об этом факте его биографии, Виктория плакала ещё очень долго, и не за себя, а за ту маленькую девочку, чьё тело, над которым надругался какой-то мерзавец, лежит и гниет в земле. Она всегда расстраивалась за других больше чем за себя, и никак я не мог исправить в ней этого качества.       Ну а второй случай произошёл во время нашей летней поездки в Турин. Горы, палатка, мы вдвоём – романтика! Она одолжила у отца старенький красный Фиат пятидесятого года выпуска, который пылился в гараже к тому моменту более трёх лет, заправила полный бак и мы отправились на север. Я машину водить не умел тогда ещё, а Виктория была за рулём целый день, ночью, естественно ей необходимо было отдохнуть, поэтому мы остановились на первой попавшейся заправке в полях Тосканы.       Мы заранее уложили все наши вещи – палатку, спальные мешки, запас продуктов на три дня, тёплую одежду и прочную обувь – на задние сиденья, чтобы в багажнике постелить плед и подушки. Виктория говорила, что у нее с самого детства была мечта лежать в багажнике авто и смотреть на звёзды. Так вот, пока я укладывал подушки и стелил пледы, она отправилась в ларёк на заправочной станции, чтобы сходить в туалет, а также купить нам двоим воды и чего-нибудь пожевать перед сном.       Когда ее не было десять минут я заподозрил что-то неладное. Но тогда было рано бояться. Я увидел, как она выходила, и как на неё из-за угла налетел какой-то ублюдок в чёрной маске. Я тут же побежал в его сторону, начиная оттягивать от Вик. Он сразу получил от меня в нос, но и я без травм не остался. У меня была разбита губа, но мне удалось скрутить его, пока кассир в ларьке вызывала полицию. Слава богу, его увезли в участок. Это был грабитель, и все что ему нужно было от Виктории – деньги, которых у нее с собой было совсем немного. После этого мы не спали всю ночь. Она обработала мне губу с помощью аптечки, лежавшей там же, на задних сиденьях, и лежала, уткнувшись мне в плечо, постоянно всхлипывая. А я гладил ее дрожащие лопатки и говорил, что все будет хорошо.       Но вернёмся к нашему венчанию. Да-да, тебе не показалось, дорогой читатель, именно венчанию.       Я откладывал деньги на кольцо почти восемь месяцев, но когда Алессандро увидел купленную мной, как он тогда выразился, «безделушку», пришёл в ужас и заставил вернуть это в магазин и забрать деньги. Он дал мне немного на то, чтобы я купил Виктории достойное кольцо. Но я немного обхитрил его. Совсем малость. Я нашел кольцо чуть-чуть красивее, но за ту же сумму, а данные им деньги отложил на возможные нужды. Виктория жила в общежитии, отказавшись от денежной помощи отца, и я не хотел нарушать ее принципов, а потому кольцо для помолвки было куплено исключительно за кровно заработанные мною деньги.       Но Алессандро все же удалось уговорить Виктория на то, чтобы венчание оплатил он. И пусть мы с Вик сделали вклад в виде денег с моих зарплат, на фоне капитала, вложенного Алессандро, он выглядел весьма незначительным.       Венчание наше состоялось после окончания Викторией университета, десятого сентября, в Базилике Святой Евпраксии – удивительной красоты церкви.       Я помню тот день как сейчас. Она вышла в зал под руку с отцом. Ее аккуратный стан подчеркивало приталенное платье с объемными длинными рукавами и пышной юбкой. В ее волосах красовался венок из белых лилий и лицо ее скрывала фата. Подол платья тянулся за ней три метра длиной. Ее нежные кисти были обрамлены атласными перчатками и держали в руках сначала букет из все тех же белых лилий, а после свечу, что символизировала семейный очаг. Десятое сентября восемьдесят четвёртого года стало для меня самым счастливым днём в жизни.       Мы были самыми счастливыми в этом мире. Виктория была так счастлива, что стала моей женой, что приняла от отца в подарок трёхкомнатную квартиру в Монтеверде, ключи от которой он подарил нам во время скромного торжества, на которое были приглашены лишь самые близкие родственники. Вик считала, что необязательно делать пышное торжество, к тому же считала процедуру венчания сродни крещению, а значит, это должно проходить тайно.       Виктория стала работать в обычной городской больнице, а мне удалось значительно продвинуться по карьерной лестнице вверх.       Я часто встречал Вик с работы, и видел, как она ласково вела себя с детьми, и видел я в ее глазах огонёк, который зажигался каждый раз, когда она переступала порог детской палаты. Я знал, что она бы безумно хотела стать матерью, поэтому мы долго тянуть не стали.       Уже после второй попытки зачатия у нас все получилось! Виктория места не находила себе от радости, и первым же делом мы направились к ее отцу, чтобы рассказать о такой благой вести. Алессандро тоже был счастлив, и вовсе забыл, что полгода назад не желал дать своего благословения на наш брак.       Но всеобщая эйфория длилась недолго. Господь решил, что мы ещё слишком юны для расширения нашей семьи. У Виктории случился выкидыш, когда она была на пятой недели беременности. После этого она ещё неделю пролежала в больнице, не вставая с постели. Моя мама все это время не отходила от неё не на шаг, пока я был на работе, чтобы обеспечить все необходимые ей лекарства.       Вторая попытка была более удачной. Двадцать пятого декабря восемьдесят пятого года, в самое Рождество, у нас родился сын, маленький мальчик, которого мы назвали Амедео, что означало «любящий Бога». Алессандро радовался наследнику, моя мама радовалась внуку. Но и это счастье тоже было мимолетным. Мой сын был очень слаб здоровьем, у него иммунитет был хуже, чем у котёнка. Он умер от полиомиелита. Я никогда не забуду, как Виктория рыдала, сидя у его маленького гробика, что стоял в гостиной нашей квартиры. Она как мантру повторяла лишь одну фразу «Господь, зачем ты забираешь моих детей?!»       Мы с Алессандро еле оттащили ее от гроба. Похороны проходили без нас. Когда крышка гроба не заколочена, тебе кажется, что человек рядом с тобой. Но когда ты слышишь, как забивают гвозди в лакированное дерево, ты начинаешь осознавать эту потерю и сходить с ума.       Больше мы не пытались зачать ребёнка. Правильнее сказать, мы перестали стремиться к рождению детей. Смерть Амедео забылась через полгода. Виктория смогла вернуться к работе и продолжать спасать десятки детских жизней ежедневно. Я в это время так ударил в работу, что уже мог приносить домой престижные суммы денег и радовать свою любимую прогулками, дорогими ресторанами и путешествиями. Она должна была расслабиться и отдохнуть. Поэтому мы ездили и во Францию, и в Испанию и в Британию. Мы были только вдвоём и наша любовь друг к другу лишь окрепла, стала сильнее, ярче, жарче.       Мне нравилось наблюдать за ней, и она это знала. И не препятствовала. Возможно, это ей чуть-чуть льстило. Даже если и льстило, то пусть. Я мог сидеть и часами наблюдать за искрящимися васильковыми глазками, за тем, как поднимались уголки ее пухленьких губ, когда она улыбалась встречающим ее лицо лучам солнца. Я мог бесконечно долго рассматривать, как меняется цвет ее волос от обстоятельств. Какими темно-русыми они становились в дождливую, мрачную погоду, и как светились настоящим золотом в яркую и солнечную погоду.       Мне нравилось замечать каждое изменение в ее теле. Я знал, что во время нахождения под солнцем в купальнике на ее светлой коже тазобедренных косточек проявлялись веснушки, которые Виктория очень сильно не любила. Она вообще старалась не загорать, чтобы сохранить красоту своей бледной кожи. Это навязала ей ее бабушка Эллин – датская аристократка – которая считала, что смуглой кожей обладают лишь плебеи. Вик выросла, воспитанная как принцесса, ее готовили стать настоящей королевой. Но в ее жизни появился я. Кто знает, может, если бы она была в браке с кем-то другим, ее дети не умирали бы один за другим? Может, она бы не рыдала в подушку от воспоминаний об угрозах маньяков и насильников? Может, была бы счастливее? Она не заслуживала быть замужем за таким уродом, как я. Но она любит меня.       И я люблю. Такую естественную Викторию, которую встретил в апреле восьмидесятого года, я пронесу через всю свою жизнь. Викторию, которая любит на завтрак есть овсяную кашу с тертым сыром, ведь это полезно для зубов, волос и ее фигуры. Викторию, что единственная не боится контактировать с больными маленькими пациентами, и сразу же налаживает с ними контакт. Только она умела уговорить малышей не плакать, и уверить, что таблетка вкусная, а укол совсем не болючий!       Я люблю ту Викторию, которая всегда поёт в душе своим хрипловатым голоском. Ту Викторию, которая может очень долго выбирать, что ей надеть, а после всегда остановится на самом первом образе. Викторию, которая любила ходить по магазинам, и всегда покупала что-то для меня. Не в том плане, в котором ты мог подумать, читатель, но эта одежда мне очень нравилась. Виктория появлялась в ней после душа, такая красивая, с влажными волосами, а запах ванили от ее тела застревал в ноздрях и опьянял получше всякого виски. Ее тело, украшенное атласной тканью, буквально светилось под лунным светом. Я любил гладить ее ключицы, тазобедренные косточки, острые коленки и обводить контур каждой косточки ее позвоночника. Я всегда твердил, что быть такой худенькой совсем уж плохо, но она лишь утверждала, что совсем не худая, а просто стройная, да и вообще, ее мама такую родила!       Кстати, о ее маме… Джаннет умерла, когда Виктории было всего пятнадцать лет. У Джаннет был рак, и спасти ее не представлялось возможным. Это нанесло Вик огромную моральную травму. На ее памяти смерть зашла к ней в гости аж четыре раза, это просто уму непостижимо. Смерть матери, смерть любимой питомицы, выкидыш, смерть двухмесячного сына. Ой, я забыл про тот случай, когда мы были в Севилье и какой-то пьяный водитель не заметил бродячего пса и сбил его. Тогда Виктория тоже рыдала, причём так сильно, что, мне казалось, она так Амедео не оплакивала. Она просто была напугана. Но что страшнее, смотреть, как мучается и умирает твой ребёнок, или как душа того песика сразу отправилась в Рай, без малейших мучений? Не знаю, чтобы меньше страдать я бы выбрал второе. Но Виктория просто слишком часто встречалась лицом к лицу с этой тварью в чёрном балахоне и косой, что ее психика уже однозначно не справляется с этим. А ведь по сути, сейчас я для неё тоже покойник. Она считает, что смерть заскочила на огонёк в пятый раз, отобрав у нее то, без чего она не могла жить – мужа. Но я сам вычеркнул себя из ее жизни, и смерть тут не при чем. Хотя, лучше бы я умер, а не изменял такой прекрасной жене с какой-то первой встречной.       Но, всё-таки, хочу я вам рассказать больше про неё. К примеру, про ее работу. Она ведь педиатр в больнице. Самый лучший врач в городе. О ее доброте наслышаны многие, но она действительно была доброй и заботливой. С таким вниманием и любовью к своим пациентам не относился никто, только она. Каждого спасённого ею малыша она считала родным, и я не мог этому противиться.       Я помню, как три месяца назад, в начале октября, мы с Викторией готовились отойти ко сну, но она была жутко неспокойной. Обычно, прежде чем лечь спать, она читала книгу, или подолгу расчёсывала свои красивые волосы, улыбаясь себе в зеркало. Но в тот раз она полусидела на постели, сложа руки на груди, и сверлила взглядом одну точку. Ее поведение было странным, потому я тоже отложил своё чтиво и сел в ее позу.       — Вик, что случилось? Ты сама не своя, — я нежно погладил пальцами ее оголенное плечо, от чего она передернулась, — Прости, я не хотел тебя напугать.       — Дами, все в порядке, просто… — она села в позу лотоса, лицом ко мне. В ее голубых глазах застыли слёзы, — Почему все так несправедливо? — а после этой фразы она начала плакать, закрыв лицо руками.       — Ну, милая, иди ко мне, — я крепко прижал ее дрожащее тело к себе, поцеловал вымытые, влажные волосы и медленно, успокаивающе поглаживал ее лопатки, — Расскажи мне, что заставляет тебя плакать?       — Сегодня к нам на скорой доставили трехлетнюю малышку с температурой тридцать девять и ужасным кашлем, таким, что я думала, она выплюнет свои легкие! Я сразу же поняла, что это запущенный бронхит. Я сказала, чтобы мне привели ее маму, нам нужно было срочно ложить девочку в стационар и лечить антибиотиками и уколами. Конечно же, нужно ложить маленького ребёнка вместе с мамой, а эта… — в ее глазах я смог прочесть ненависть, — эта ужасная женщина сказала, что ей будет все равно, выживет малышка или нет! Ты представляешь себе это?! Я каждый день помогаю чужим маленьким детям жить, лечу их, забочусь о них и Господь дважды забрал у меня моих детей! А тем, кому дети не нужны, он их оставляет! Почему мы, люди, которые готовы дать своим детям все, не можем стать родителями, а тем, кому абсолютно все равно на маленькую жизнь, это удаётся?!       — Милая, я понимаю, как тебе больно и разделяю твои обиды. Но слезами ты не решишь ничего. Ты только испортишь своё моральное здоровье. У нас впереди вся жизнь, мы успеем стать родителями множество раз. У нас будет большая, дружная и счастливая семья, — она обняла меня, мы легли на постель, укрылись одеялом и принялись тихо-тихо разговаривать.       — Дами, я так хочу слышать топот маленьких босых ножек по полу. Хочу слышать звонкий детский смех. Хочу заплетать своей дочери косички и играть в машинки со своим сыном. Я так и не успела поиграть со своим мальчиком…       — Вик, милая, у нас все впереди. Закрывай глаза, отдыхай. Завтра будет новый рабочий день, новые дела. Тебе надо набраться сил.       Мы заснули в объятиях друг друга, и это была самая спокойная ночь из всех, что были у нас после смерти сына. Виктория тихо сопела мне в шею, а под ее размеренное дыхание заснул и я.       Целую неделю я забирал Викторию с работы поздними вечерами, когда часы посещения больных заканчивались, все ребята уже поужинали, и дежурные врачи читали им сказки перед сном. Виктория тоже читала малышам сказку, я увидел ее сквозь прозрачную дверь палаты. Она сидела между двумя постелями, а на неё увлечённо смотрело две пары глаз. Малышки трёх лет внимательно слушали сказку о Белоснежке и семи гномах. Виктория читала медленно, а девочки то и дело задавали ей вопросы, на которые моя супруга охотно отвечала. Она гладила малышек по головам, по рукам, а когда обе девочки наконец уснули, она поправила им одеяла и поцеловала каждую в голову. Прежде чем выйти из палаты, она в воздухе перекрестила обеих и вышла, удивленными глазами глядя на меня.       В моих руках был большой букет белых лилий, самых любимых цветов Виктории. Я поцеловал ее в щеку. Ее коса была немного растрепана, а в кармане у левой груди лежала игрушка в виде маленького серого кролика, с длинными розовыми ушами.       — Дами, мне очень приятно, спасибо тебе большое! — она понюхала цветы, и уголки ее губ моментально поползли вверх в улыбке, — В честь чего такая красота?       — Сегодня пятница, милая, ты наверное так замоталась и запамятовала, что каждую пятницу у нас романтический ужин и я делаю тебе подарки.       — Точно, Дами, я совсем забыла! Но уже так поздно, куда мы поедем ужинать? — Виктория направилась в сторону своего кабинета, чтобы оставить там халатик и резиновую обувь, в которой обязана ходить в стационаре.       — Дома тебя уже ждёт вкуснейшая паста фетучини, белое вино, совместный приём ванны с пеной и новое, прохладное постельное белье, — я чувствовал на расстоянии вытянутой руки как сильно бьется ее сердце и как урчит в животе от желания наконец поужинать.       — Боже, Дамиано, ты самый лучший мужчина на свете!       Мы ехали домой под легкую музыку из стереосистемы автомобиля и нескончаемый поток эмоций Виктории от прошедшего рабочего дня. Она сияла от улыбки и, казалось, вся ее усталость улетучилась.       — Кстати, про ту малышку, с запущенным бронхитом. Угадай, кто молодец? — она сложила руки на груди и широко заулыбалась.       — Моя милая Виктория умница. Что с малышкой? — я улыбнулся ей в ответ, не отрывая взгляда от дороги.       — С ней все хорошо, она уже идёт на поправку. А вот после разговора с ее матерью, я поняла, что девочке совсем плохо в семье. Я поговорила с представителями органов опеки, они наведались домой к этой женщине и приняли решение, что девочку отдадут в другую семью. Папы у нее нет, матери на дочь абсолютно все равно. А такие как мы с тобой в очереди выстраиваются ради маленького, улыбающегося чуда. Так вот, после полного выздоровления, которое, по моим прогнозам, случится примерно через три-четыре дня, девочка отправится сразу в хорошую семью, к людям, которые будут заботиться о ней не хуже, чем я забочусь о ней сейчас.       Я выслушивал каждое слово и просто не мог осознать. Она… Она настоящий ангел. Она создана для того, чтобы помогать детям, чтобы творить добро, чтобы менять эту загнивающую от коррупции страну. Таких как Виктория единицы, но может быть ей удастся поменять ход мыслей тех, кому она помогает, ради кого старается. Добро не должно забываться, и, я думаю, что Виктория сможет справиться с этой задачей. Теперь без меня, правда.       Сможет ли она сделать это без меня? Она сильная, она сможет… Но она много раз твердила мне о том, что я ее источник сил и вдохновения. А я подчинился глупости, подчинился мимолетному животному желанию и лишил ее источника жизненной энергии. Какое же я ничтожество! Прав, абсолютно прав был Алессандро, когда говорил, что я недостоин его дочери! Я просто разбил ей сердце, позволил столкнуться лицом к лицу со смертью ребёнка и фальшивой смертью мужа. Я урод, я не могу не отрицать этого факта.       Но я не хочу о себе, я хочу о ней. Она достойна того, чтобы о ней говорили, говорили только в хорошем ключе.       — Виктория, ты просто невероятная девушка. Я счастлив, что надел тебе кольцо на палец и что ты согласилась захватить меня в свои жизненные приключения. Если бы не ты, я бы не жил.       — Я счастлива, что у меня есть такой муж, как ты, Дами. Заботливый, верный, поддерживающий. В который раз тебе скажу, что ты мой источник силы. Если бы не ты, огонь в моей душе и в моих глазах давно бы погас, — к тому моменту мы доехали до дома.       — Синьора Де Анжелис-Давид, давайте поторопимся домой, чтобы нам не пришлось вновь разогревать пасту. Я слышал, как Вы безумно сильно хотели кушать, — я вылез из машины, подошёл к ее двери, пока она отстегивала ремень безопасности, а после подхватил ее на руки. Она захохотала, как малое дитя. Если у наших детей будет такой же звонкий смех, то я готов щекотать их и веселить, лишь бы он никогда не затихал в нашем доме.       — Дами, пусти, я тяжелая! — сквозь смех долетало до моих ушей.       — Ну, если ты толстая, то тогда я артист балета, — мы поднялись на третий этаж, вошли в нашу уютную квартиру. Я поставил ее на ноги, и принялся снимать со стоп ботинки на высокой подошве, которые мы выбирали две недели назад в магазине около трёх часов.       — Дами, я тебя люблю, но танцуешь ты очень плохо, — она улыбнулась.       — Ну вот и ты не толстая. Мойте руки и прошу к столу, — я ждал ее в нашей небольшой кухоньке, с бело-бежевым гарнитуром и прозрачным круглым столом, рассчитанным на троих человек. И стояло там всегда три стула, хотя третий никогда не использовался. Хотя, нет, я выносил его на балкон, когда по ночам уходил курить. Я услышал топот тапочек с маленьким каблучком и в пороге появилась Вик. Все в тех же брюках, в той же рубашке, что была на работе. Виктория села за стол и взяла бокал в свою руку. — Приятного аппетита, милая.       — Приятного аппетита, Дами.       У нее было одно правило во время приёма пищи, которое она не имела права нарушить. «Когда я ем – я глух и нем, Дамиано» — постоянно твердила мне она, когда я разговаривал с набитым ртом. Я стал прислушиваться и к этому ее совету. На мое удивление, я стал лучше себя чувствовать. Я полностью сосредотачивался на еде, и абсолютно всегда наедался. Я понимал вкус еды, чего из-за разговоров никогда не мог в полной мере ощутить.       А ещё у нас сформировалось правило «приятного аппетита». Пока оба не сядут за стол, никто не притрагивается к столовым приборам. И пока последний не закончит приём пищи, никто из-за стола не встаёт. Исключение из этого правила делалось лишь когда был жив Амедео, ибо кто-то должен был присматривать за ним, и мы с Викторией садились обедать в разное время, чтобы когда первый ест, второй следил за малышом. А потом менялись.       Амедео был капризным, и из-за этого Виктория падала без сил каждый вечер, и засыпала как убитая. По ночам я успокаивал его, чтобы дать любимой возможность отдохнуть. Я почти каждый день был на работе, а Вик круглые сутки слушала его плач и слёзы. Поэтому хотя бы ночью я должен был сменять ее.       Не хочу вспоминать тот темный для нас момент из прошлого. Вернусь-ка я лучше в тот вечер.       Мы поужинали практически одновременно, она поставила цветы в вазу, а после мы болтали о всяком разном, попивая белое вино.       — Дами, может мы заведём собаку? Если уж с детьми у нас не получается, то хотя бы питомицу. К примеру, золотистого ретривера… — на меня взглянули два блестящих, ярко-голубых сапфира, а не глазки любимой жены. Я знал, что у нее уже был золотистый ретривер, и что она хочет эту породу, чтобы вспомнить былое.       — Мы можем сделать это хоть завтра.       — Ты шутишь? — ох, как я люблю ее удивленное выражение лица.       — Нет. Завтра суббота, у нас выходной. После уборки поедем к заводчикам и выберем собаку, — Виктория запищала от радости, подскочила со стула и крепко-крепко обняла меня.       — Дами, господи, ты самый лучший!       В тот момент наши глаза с ней встретились, и меня одолело неизмеримое желание поцеловать Викторию. И я не стал противиться ему. Я нежно, аккуратно взял ее лицо в свои руки и коснулся губами ее губ, таких сладких, с терпким вкусом вина.       Вик опустилась мне на колени, лишь углубляя наш поцелуй. Мы занимались любовью в разных местах, в разных позах, и я всегда получал огромное удовольствие от ее присутствия рядом. Но в тот вечер я словно впервые был рядом с ней. Словно она моя первая девушка.       Она и была ею, моей первой и единственной в этой жизни. Я не знал, каково это – любить разных девушек, спать с разными девушками. И мне было неинтересно узнавать, когда рядом была Виктория. Зачем мне выбираться из объятий ангела? Я всегда жил в созданном ею для меня раю, и мне нравилось жить для неё. Нравится и сейчас, и я готов отдать все, только бы быть сейчас рядом с ней. Я тупое создание, которое променяло рай на суровую реальность, а тепло ангела на плети дьявола.       Мы медленно перенеслись в спальню, даже не разрывая нашего поцелуя. Из нежного он превращался в более страстный, наши языки вели напряженную борьбу, исход который предугадать было невозможно. Да мы и не пытались, мы отдавались моменту и отдавались друг другу.       Мне нравилось ласкать губами ее нежную кожу шеи, ключиц и солнечного сплетения, а ей нравилось бегать своими наманикюренными пальчиками с коротенькими ноготками по моей груди сквозь ткань накрахмаленной рубашки. Но ещё больше мне нравилось, когда эти же пальчики нелепо расстегивали пуговички и стягивали с меня хлопковую ткань, отбрасывая куда-то в сторону. А главной моей зависимостью было лишать каждого сантиметра одежды лежащую подо мной красавицу, бледная кожа которой искрилась под лунным светом, как вода в кристально чистом озере во время полнолуния, поздней летней ночью.       Я люблю смотреть на неё в одном лишь белье. Мне нравилось как смотрятся на ней кружева, атлас, сатин и самые-самые разные виды тканей. И в красном, и в чёрном, и в белом, бежевом, сиреневом и розовом белье она выглядела потрясающе. Но вот без него она нравилась мне куда сильнее.       Я наклонился, чтобы провести дорожку поцелуев от ее подбородка к низу живота. Ее вздымающиеся груди возвышались над плоским животом как два холма. Медленно целую ее выпирающие тазобедренные косточки, а после поднимаю взгляд на милок личико.       Ее щеки пылали огнём, губы изогнулись буквой «О», а спущенные ресницы прикрывали бушующий в глазах океан.       В момент слияния наших тел она взмахнула ресницами и четко посмотрела мне в глаза. Я не знаю, как выгляжу со сторону в такой интимный момент, но Виктория всегда твердит, что я похож на самого настоящего дьявола, и ей даже хочется перекреститься.       Она говорит, что в моих темнеющих глазах горит неистовое пламя, которое не представляется возможным потушить. Мои взъерошенные ее же руками волосы превращаются в рожки, чем ещё больше напоминают ей чертёнка.       Хорошо, пусть. Дьявол прибрал к своим рукам непорочного ангела. Зло осквернило честь добродетеля.       Когда мы оба лежали довольные, разгоряченные и счастливые, Виктория внезапно задалась вопросом:       — Если похоть – один из семи смертных грехов, тогда почему для продолжения рода людям приходится предаваться любовным утехам?       — Ты бы назвала то, что произошло только что между нами пошлым? — Вик отрицательно помотала головой. — А назвала бы пошлым деянием ту ночь, когда нам удалось зачать ребёнка? — она вновь помотала головой. — Когда между людьми есть любовь, секс не считается грехом, милая. А особенно в браке. Кажется, кто-то плохо посещал уроки религии в школе.       — Ты прав, Дами… — она уселась на постели, уронив лицо в голову. За окном начался сильный ливень, и Виктория тоже плакала. — А если я больше не способна к деторождению, ты бросишь меня?       — Господи, Вик, нет конечно! Я люблю детей и безумно хочу стать отцом нашего с тобой ребёнка, но если нас не удастся вновь обрести статус родителей, я не разлюблю тебя из-за этого. Перестань думать об этом, не забивай дурными мыслями голову, лучше ложись отдыхать.       — Дами, прости, что я позволила себе усомниться в тебе. Я такая ужасная… — она сильнее разрыдалась. Она расстраивалась из-за мелочей и придумывала поводы для волнения на пустом месте. Я все сразу понял. Я крепко ее обнял, прижал к себе и поцеловалась в макушку.       — Кажется, у кого-то предменструальный синдром, верно? — она подняла на меня глаза и улыбнулась сквозь слёзы.       — Верно… Я становлюсь такой сентиментальной, плачу по пустякам и по придуманным причинам. Как ты меня ещё терпишь?       — И вовсе не терплю. Я просто люблю тебя, и клялся священнику, что буду рядом в самые трудные для тебя минуты. Поэтому, милая, давай мы уляжемся и, наконец, попытаемся уснуть, — Виктория легла лицом ко мне, уложив голову мне на плечо.       — Спокойной ночи, любимый.       — Спокойной ночи, милая.