Метаморфозы

      — Вот я.       Глазок передней камеры выхватил улыбающееся веснушчатое лицо, блондинистый завиток волос над ухом, и сместился вправо.       — Вот Хëнджин.       На экране появился высокий парень, улыбчиво махающий в камеру, из небрежного хвостика выбились чëрные пряди, которые немного закрывали глаза. Камера вновь сместилась.       — Вот аэропорт.       Огромный белый зал мелькнул и смазался, Феликс снова направил глазок на себя.       — Сейчас будем идти к… — он посмотрел на табло, и миссис Ли на той стороне связи не смогла сдержать улыбку, увидев своего сына таким по-взрослому серьëзным, — к 9-му выходу.       — Хëнджин-а, ну покажись хоть ещё разок, — протянула миссис Хван, кладя голову на плечо подруги, чтобы поместиться в узкий прямоугольник экрана. Узкий прямоугольник, из которого сыновья уезжали в мир, казавшийся им безграничным.       — Здесь я, мам.       Хëнджин присел, чтобы его лицо оказалось на одном уровне с лицом Феликса, и снова помахал.       В узкий прямоугольник попытались вместиться мистер Ли и мистер Хван, кое-как получилось, и теперь они смотрели на двух парней вчетвером. Миссис Ли вздохнула.       — Ну всё, мальчики, бегите. Хëнджин, слушайся Феликса, — юноши одновременно закатили глаза, — и вы со всем справитесь.       — Ничего не бойтесь, в конце концов, è la vita!       Они помахали друг другу с двух сторон связи. Как только Феликс сбросил вызов, глуповатая улыбка сползла с лица Хëнджина.       — La vita è avere te… — напевал он под нос и одновременно рылся в сумке, поддерживая еë на весу одним коленом. — Scusa.       — Va tutto bene, prenditi il tuo tempo, — улыбнулся Феликс, и, положив телефон в карман джинс, взял сумку у Хëнджина, чтобы было удобнее искать. — Но паспорт теперь будет у меня.       Хван кивнул, сдувая прядь, упавшую на взмокший лоб.       — Куда я мог его положить… Ликс, как тебе не страшно со мной в путешествие ехать? — Хëнджин мельком взглянул на него исподлобья. — Я же сам себя потеряю.       И в ответ получил шутливый, но крепкий удар по плечу, от которого едва не уронил сумку.       Наконец, паспорт был найден на самом дне — под футболкой, боксëрами и свëртком носков. Хëнджин бросил его Феликсу, а сам стал собирать всё выпотрошенное из сумки, небрежно скидывая обратно. За это время Феликс уже успел открыть его паспорт и подавиться смехом — с фотографии, как всегда в официальных документах, неудачной. А потом взгляд упал на наручные часы. Феликс, быстро закинув Хвану всё оставшееся, схватил его за руку и побежал.       Они неслись через весь аэропорт, хотелось смеяться — от страха опоздать вперемешку с восторгом.       У дверей в главный зал Хëнджин столкнулся с длинноногой девушкой кукольно идеальной внешности: она едва не врезалась в него, но вовремя остановилась и на несколько секунд дольше положенного держала парня на крючке своего взгляда, а потом извинилась и медленно его обошла. Эта заминка позволила Феликсу снова посмотреть на часы — они прибежали даже раньше, и теперь можно было не спешить.       — Хван Хëнджин, ты в фильме снимаешься? — Феликс посмотрел на парня, обернувшегося назад в поисках кого-то — видимо, той девушки. Хëнджин провёл пятернëй по волосам, случайно распуская хвост.       — У меня полное ощущение, что мы с тобой в фильме, Ликс, — и улыбнулся так, как мог делать только он один — растерянно и мечтательно.       И если бы кто-то поставил этот фильм на паузу, то увидел бы двух высоких юношей перед стеклянными дверьми выхода. Они были одеты одинаково стильно: светлые летние брюки и белые рубашки, кеды, у одного цепочка на шее, у другого — тонкий браслет. У Хëнджина волосы были длиннее — почти до плеч — и на глаза упали изящные чëрные очки, как только он коснулся дужки кончиком пальца. У Феликса волосы немного вились, а под глазами темнели доверчивые веснушки, но линия губ была, в противовес им, серьëзной, а взгляд — прямым.       Стеклянные двери, через которые пока что едва ли был виден внешний мир, открылись перед ними. ***       Самолёт готовился к взлëту и набирал скорость. Хëнджин попытался вытянуть ноги, но они не помещались в пространство между кресел, поэтому он закинул лодыжку на колено и сполз по спинке. Женщина на соседнем ряду посмотрела из-под очков на пыльную подошву его кед и оголившуюся косточку. Хëнджин ответил ей тем же — хитрые глаза блеснули над чëрной оправой.       Феликс толкнул парня под коленку.       — Тесно же.       Колено Хëнджина почти лежало на его собственном.       — А мне не тесно? — улыбнулся Хван, но ногу собирался убрать, пока Феликс не остановил его, мягко хлопнув по бедру.       — Да ладно.       Самолëт задрожал и оттолкнулся от земли. Через некоторое время набрал нужную высоту, а в тишине салона наконец стали звучать первые разговоры.       И Феликс резко повернулся к Хëнджину, вцепившись в его подлокотник. Ещё секунду назад это лицо было сосредоточенным и спокойным — он укладывал паспорта, проверял, на месте ли посадочные талоны и кошельки — а теперь глаза по-детски расширились и лицо подрагивало в попытке сдержать улыбку. Он всегда так быстро менялся.       — Что, уже? — Хëнджин поджал губы, чтобы не рассмеяться.       Феликс кивнул.       — Ты ведь тоже… дождаться не мог, ну, ну так ведь? — и, не получив ответа, Ликс полез в рюкзак, вытаскивая оттуда разноцветные пакетики с мармеладом, орешками и чипсами.       Хëнджин не сводил глаз с поблескивающих упаковок.       — Они бы убили нас, — протянул он, заворожённо дотрагиваясь пальцами до ребристого края пачки и медленно разрывая глянцевую плоть. Феликс, конечно, понял, что Хëнджин имел в виду родителей.       — Я бы сам себя убил, если бы…       — Не стал убеждëнным гедонистом?       Феликс похлопал его по колену, показывая, что друг попал в точку, и откинулся на спинку. Разорвав пачку, он всыпал себе в рот мармеладные ягоды - прямо из упаковки. Губы растянулись, веснушчатые щëки, набитые мармеладом, подрагивали от удовольствия. Хëнджин выглядел так же, но только прислонился лбом к переднему сиденью и мычал, пережёвывая разноцветных червячков. Сладость мягко тянулась во рту и плавилась от горячей слюны. Казалось, что языком можно было почувствовать эти увлекательные химозные цвета.       Они молча наслаждались тем, что родители назвали бы гадостью и что никогда не разрешали им покупать на протяжении восемнадцати лет. Когда всё прожевалось и пришло время сглатывать, Феликс зажмурил глаза, а по его вытянувшимся ногам Хëнджин понял, что он поджал пальцы от удовольствия.       — И кто из нас кого должен слушаться? — Хëнджин тоже наконец-то проглотил мармелад, так что теперь просто катал сладкую слюну по нëбу. — Ты ребёнок.       — Лао-цзы тоже был ребëнком, — Феликс склонил голову на бок, показывая Хëнджину разноцветный язык.       Тот усмехнулся, положил голову на мягкую подушку сиденья и прикрыл глаза.       — Ты чего-нибудь ждёшь от этой поездки? Конкретного, — вдруг спросил Феликс, и Хëнджин услышал, как он шелестит новой упаковкой — открывает чипсы.       А пока Хван думал, Ликс успел надеть один беспроводной наушник себе, другой — другу, и включить Youth — с недавнего времени их любимую песню.       — Жду… что это будут самые яркие три недели за все мои восемнадцать лет, — Хван заметил, как искренне Феликс улыбнулся на эту банальную фразу; конечно, ведь, как бы это ни было банально, они ждали одного и того же; того, что пока нельзя было описать словами, — мне интересно… познакомиться с такими же, как мы.       И Феликс понял, о чём говорил Хëнджин.       Они выросли в состоятельных семьях интеллигентского толка: отцы были профессорами, оба работали в Сеульском университете, но на разных кафедрах, а матери преподавали в двух самых престижных школах столицы.       Хëнджин и Феликс знали друг друга с восьми лет. С того момента, как Хëнджин выглянул из-за ног отца и осторожно протянул улыбающемуся мальчику руку, а мужчины погладили обоих по голове и пошутили что-то про будущих академиков. Это была очередная конференция по вопросам классического искусства, но у Хëнджина и Феликса не было к искусству никаких вопросов: они просто таскали печенья с общего стола, впервые сами пошли во взрослый туалет, и там раскручивали туалетную бумагу, представляя себя древними египтянами, оставляющими письмена на длинных свитках.       Ни до, ни после в их окружении не было никого, с кем было бы так же интересно, никого, кто уже в шестнадцать рассуждал бы об экзистенциализме, шутил про зонтичность термина постмодерн и разбирался в авангардной фотографии. Иногда казалось, что в Корее они такие одни: всем друзьям, которые были у родителей, перевалило за сорок, но при этом у них не было ни семей, ни детей; в лучшей частной школе Сеула одноклассники, как ни странно, ничем не отличались от учеников обычных школ — не читали, рубились в приставки и одалживали друг у друга порно-журналы, как будто двадцать лет назад не изобрели интернет и сайты для взрослых.       Поэтому с восьми лет Хëнджин и Феликс довольствовались обществом друг друга. Они вместе учили китайский и итальянский, соревновались в количестве прочитанных книг — но чаще всего старались читать разное, чтобы в сумме, на двоих, получалось больше — и периодически жаловались на то, что, чем больше узнаëшь, тем ближе становится сократовское «я знаю, что я ничего не знаю». Их взгляды на кино, фотографию, поэзию, живопись формировались параллельно и под влиянием друг друга, поэтому к восемнадцати годам всё чаще стало казаться, что разговаривать бессмысленно: они одинаково реагировали на одни и те же тексты, им нравились одинаковые вещи, их раздражали одни и те же люди. Можно было даже не шутить вслух — они, обменявшись беглыми взглядами, просто смеялись одновременно.       Но теперь перед юношами открывался другой мир, о котором родители слагали свои маленькие легенды: заграницей, говорили они, в Париже, в Лондоне, в Нью-Йорке — и перед глазами мальчиков мелькали яркие картинки — много таких же образованных молодых людей, по выходным они устраивают большие культурные тусовки, обсуждают поэзию и курят дорогой табак — это мальчики добавляли от себя — а ещё они поступают в университет в пятнадцать, в восемнадцать выставляют свои работы в частных музеях, в двадцать публикуют романы в независимых издательствах, свободно общаются на нескольких языках, перелетая от одного к другому подобно бабочкам, а ещё читают Гомера и Вергилия в оригинале. Это всегда было последней каплей, потому что ни Хëнджин, ни Феликс пока что не знали ни одного мëртвого языка.       Так что теперь парни ехали прямо туда — заграницу, за грань. В своё первое культурное и — как они решили для себя — интеллектуальное путешествие. В большинстве городов Хëнджина и Феликса должны были принять у себя старые друзья родителей, с которыми те раз в несколько лет виделись на конференциях и писательских съездах.       У них было две недели на пять городов. 260 гигабайтов памяти. Сумма денег, которая в восемнадцать лет кажется безграничной. И всё это они получили в подарок за успешное поступление в университет.       — Ты не можешь перестать улыбаться, — а Феликс не мог об этом не сказать, потому что редко видел Хëнджина таким.       Тот потрогал своё лицо, как будто проверяя.       — Ликс, ты представь, что мы с тобой сейчас делаем… — задумчиво начал он, словно разговаривая с самим собой, — куда летим и сколько увидим. Эти впечатления всё перевернут, я чувствую. Ты же знаешь, как в литературе: путешествие — это не просто физическое перемещение, это движение вдоль собственных эмоций… Посмотреть на свой внутренний ландшафт, что-то вроде того...       Иногда Хëнджин выражался туманно и его мысли звучали неразборчиво, как тихий голос среди большого шума. Но Феликс понимал, о чëм он говорит, точнее, улавливал, потому что чувствовал что-то похожее.       Хëнджин принялся рассказывать, какие места он хочет посетить и что им обязательно нужно сделать, а Феликс внимательно слушал, наблюдая за ним — разговорчивым, улыбающимся.       Чаще всего Хëнджин выглядел мечтательно: полуприкрытые глаза, расслабленные губы, расфокусированный взгляд. Но сейчас по его лицу словно летали бабочки, дотрагиваясь до мышц и заставляя их хаотично двигаться, взгляд юноши метался, как сачок, словно в надежде поймать что-то неуловимое.       Хëнджин рассказывал, пока его концентрация на одном предмете и запас эмоций не исчерпались, что обычно происходило довольно быстро. Он затих, задумавшись и покусывая губу, а Феликс всё продолжал смотреть на друга, улыбаясь.       Через некоторое время каждый увлëкся своими мыслями, но Феликс раз за разом перебегал взглядом через подлокотник к пальцам Хëнджина, мягко сжимающим книгу. Он понял, что скучал. Последние три месяца оба так усердно готовились к экзаменам, что почти не виделись, даже в школе появлялись редко, закрыв все предметы досрочно и занимаясь с репетиторами дома.       Не выдержав, Феликс потянулся к его плечу.       — Что читаешь? — Хëнджин молча показал обложку и продолжил скользить глазами по строчкам. — «Дориан Грей»? Мне казалось, ты читал.       — Нет, перед экзаменами только начал, а там уже не успел, — вполсилы пробормотал парень. Феликс понял, что опоздал: Хëнджин уже погрузился в чтение, и выдернуть его оттуда будет невозможно.       Феликс отвернулся к иллюминатору. Внизу облака напоминали застывшие волны; на них, словно для фотографии, замерла пенистая рябь. Было так спокойно — смотреть на это облачное море, чувствовать знакомое соприкосновение локтей, вместе слушать песни. И это был его внутренний ландшафт: умиротворëнный и меланхоличный.       А Хëнджин уходил всё глубже. У него перед глазами уже стоял юноша с каштановыми длинными волосами и по-европейски аристократичными чертами лица. Он говорил Хëнджину, что боится старости, что иногда ему хочется чего-то… о чëм стыдно рассказать. И кто-то за Хëнджина отвечал: «единственный способ избавиться от искушения — поддаться ему».       Чем выше взлетал самолëт, тем сильнее чего-то хотелось. Просто чего-то — это чувство было очень смутным. Чем шире становился мир под ногами, тем больше появлялось мест, которые нужно было посетить. Чем сильнее открывалось навстречу миру сердце, тем больше становилось желаний. И им хотелось поддаться, их хотелось попробовать на вкус, от их сладкой тяжести хотелось избавиться — найдя для этого самый приятный способ из всех возможных. Только бы у него тоже был такой портрет, который возьмёт на себя все следы его ошибок. Который будет стареть и дурнеть, пока Хëнджин остаётся молодым.       Голубо-облачный мир под белым крылом самолëта открывался навстречу ищущим чëрным глазам. Каждый раз, когда заходящее солнце отражалось на стальном крыле, в зрачках что-то загоралось.       Замечтавшись, Хëнджин не заметил, как недочитанная книга упала с колен, а Феликс уснул, и волосы на чужой макушке изредка касались его щеки.