Метаморфозы

Тем дороже

тело, что ткань, его скрыв, похоже,

помогает скользить по коже,

лишенной узоров, присущих ткани,

вверх.

      Они приехали на закате. Такси остановилось у небольшого дома в традиционном китайском стиле. Это был настоящий сыхэюань — Феликс читал о таких. Из красных резных ворот вышел пожилой мужчина в старомодном костюме, позади него, слегка опустив голову, шла женщина намного моложе. Их повели по крытой галерее, освещëнной маленькими лампочками, мимо большого двора. Красные колонны мелькали перед глазами, как стволы деревьев, разрезая цельную картинку небольшого сада во внутреннем дворе, маленького фонтана между камней и ажурной скамейки.       — Make yourself at home.       Женщина пропустила их внутрь. Когда парни неловко поклонились и дверь закрылась, глаза тут же зацепились за два пятна тëплого света от двух торшеров и вместе с этим светом потекли по комнате: резная мебель из тëмного дерева, маленький столик, две напольные подушки, громоздкий шкаф с перламутровыми вставками — они жемчужно мерцали в тусклом свете.       А в глубине комнаты темнела ажурная деревянная стена с полукруглой аркой. Феликс зашёл под неё, отодвигая шëлковую занавеску, и увидел низкую кровать — тонкий матрас на широком деревянном ложе. Появилось плохое предчувствие. Он неуверенно продавил матрас сначала рукой, а потом коленом.       — Джинни, с днëм средневековья нас.       Хëнджин отвлëкся от засахаренных фруктов, вырезанных в виде цветов.       — Она деревянная, да? — юноша зашёл под арку, отмахиваясь от занавески, и сел на кровать. Тонкий матрас почти не смягчал соприкосновение тела с жёстким деревом. — Чëрт.       Феликс прислонил палец к губам, и Хëнджин, улыбаясь, повторил ругательство уже беззвучно. Они пытались не рассмеяться вслух, подозревая, что стены в этом старом сыхэюане такие же тонкие, как матрас.       А потом женщина снова повела их по крытой галерее мимо внутреннего двора, уже погружëнного во тьму. Они оказались в большой гостиной вполне европейского стиля. О том, что она принадлежала пожилому профессору из старинного китайского рода, говорили только свитки с китайской монохромной живописью над камином. Профессор жестом пригласил их сесть на диван, а сам устроился в кресле.       Служанка принесла им две фарфоровые чашки на маленьком деревянном подносе. Феликс и Хëнджин неуверенно взяли их тремя пальцами и одновременно приложили к носу, вдыхая аромат. У обоих единственным воспоминанием о чайной церемонии, оставшимся после чтения книг, было то, что сначала чай пробовали на аромат, а уже потом на вкус. Но никакого особенного запаха они не почувствовали и невольно посмотрели друг на друга.       — Молодые люди, это просто зелёный чай, пейте уже, — скрипнул по-корейски профессор, и у Феликса от неожиданности дëрнулась рука. Хëнджин незаметно толкнул его коленкой и получил такой же толчок в ответ. Неловко улыбаясь, они выпили крохотную порцию чая залпом.       — Ну, рассказывайте, как ваши родители? Триста лет их не видел. Я слышал, Феликс, что твой отец взялся за изучение классической поэзии, — как и рассказывала мама Феликса, профессор в совершенстве владел корейским, а ещё японским и тайским, поэтому сейчас они могли свободно разговаривать на родном языке. Хотя было немного обидно, потому что Хëнджин и Феликс достаточно хорошо говорили на китайском.       Хвану на секунду показалось, что профессор Чжоу просто не хочет подпускать их к своему языку.       — Да, господин Чжоу, — парень поднял на него глаза, но почему-то не встретился с ответным взглядом чëрных блеклых зрачков. Они были устремлены не на него. — Преимущественно любовной лирики.       — Интересно, ведь раньше он занимался прозаическими жанрами. Любовная лирика… — и Феликс понял, на кого смотрел профессор. Он аккуратно повернул голову к Хëнджину, после чего немного успокоился, потому что, кажется, друг не замечал этого тяжёлого взгляда и задумчиво рассматривал живописные свитки, откинувшись на спинку дивана. Его мягкий профиль был очерчен чëрными прядями и подсвечен красноватым светом ламп, глаза немного сонно бродили по картинам. — И поэзии о дружбе профессор Ли тоже, конечно, касается?       — Что? — Феликс повернулся обратно, вдруг оказываясь в оцеплении блеклого взгляда.       — Ведь дружеская лирика — сестра любовной, если не мать.       Феликс задумчиво посмотрел на пустую чашку, не готовый пока ответить и потому не готовый поднять взгляд на мужчину.       — Разве вы не замечали, — профессор слегка наклонился, пытаясь, видимо, привлечь внимание Хëнджина, но тот не откликался, — что любовная поэзия оперирует теми же образами, что и дружеская?       Феликс мотнул головой, а Хëнджин задумчиво и медленно кивнул. Феликс почувствовал это, даже не взглянув на него, так как после вопроса Хëнджин снова повернулся к ним, возвращаясь в напряжëнное пространство диалога, и придвинулся ближе к Феликсу.       — Западные переводчики нередко опошляют китайскую поэзию о дружбе, видя в ней намëк на… иного рода отношения, — профессор прикусил указательный палец, — потому что это ведь странно — думать о друге и разглядывать полог на своей кровати, или видеть его во сне, или плакать при прощании, тосковать о нëм, смотря на полную луну. Всего этого не найдешь в западной поэзии. Точнее, не в дружеской лирике. В любовной — пожалуйста. Правду я говорю?       Феликс кивнул и неосознанно сел чуть ближе к Хëнджину — так он немного сместил странный взгляд старика с друга на себя.       А профессор в конце концов отвлëкся от них обоих и стал читать по памяти китайские стихи. Иногда он поглядывал на бесконечные книжные стеллажи в два этажа. Под стеклом мерцали раззолоченные корешки, и они будто разговаривали с профессором Чжоу, подсказывая ему строчку за строчкой. Мужчина читал медленно, делая большие паузы — и стихи становились похожими на старинные мелодии.       На десятом стихотворении Феликс почувствовал мягкую копну волос на своëм плече. Почему-то задержав дыхание, он наблюдал изнутри, как голова Хëнджина, коснувшаяся его сначала совсем легко, медленно тяжелела. Она наливалась, как яблоки наливаются соком, смутными мыслями, мечтами и снами. Фигура профессора колыхалась неопределёнными очертаниями на фоне камина, его голос всë дальше отступал от сознания.       Феликс знал за Хëнджином эту привычку засыпать в некомфортных для него ситуациях. Он делал так перед экзаменами, дремля в шуме и гаме учеников прямо на парте, делал так на конференциях, когда родители приводили их слушать свои доклады. Хëнджин убегал в свой мир, куда никто не мог заглянуть и откуда он сам никого не видел.       Когда профессор сделал особенно большую паузу, Феликс извинился и, параллельно тряся уснувшего Хëнджина за плечи, начал вставать.       — Простите, мы так устали с дороги…       — Да-да, что же это я… Идите-идите отдыхать, мальчики.       Зайдя в комнату, они быстро переоделись и по привычке бросились на кровать почти с разбега — насколько позволяла разбежаться арка — тут же услышав хруст собственных костей одновременно с треском деревянного каркаса.       Но утомлëнное тело легко привыкло даже к такому неудобному месту для сна. Из-за того, что тонкая стена с аркой отделяла кровать от остальной комнаты, казалось, будто они находятся в уютном резном коробе. Через прорези в него проникал тусклый свет — Феликс оставил один торшер включëнным, потому что Хëнджин не любил спать в полной темноте. Пахло настоящим деревом, покрытым лаком.       — Что ты думаешь об этом?       Хëнджин немного повернулся к нему, заложив руки за голову. Феликс спустился ниже по подушке и повторил за ним. Они смотрели на едва различимую в темноте резьбу на пологе. Глаз привыкал к узорам — и видел оленей, драконов, фениксов, юношей и девушек.       Феликсу не надо было уточнять, о чëм спрашивал Хëнджин. Пока они возвращались в комнату, он видел, что сонливость сползла с лица Хвана, и оно стало привычно задумчивым. А что его волновало — Феликс почему-то понял сразу.       — Я думал, ты спал, пока мы с профессором говорили.       — Просто молча слушал, — устало бросил Хëнджин, почти не размыкая губ.       — Почему? Ты ведь тоже разбираешься в классической поэзии…       — Эти старики не умеют слушать.       — Но меня иногда…              — Ты всегда хорошо говоришь, тебя нельзя не слушать, — пожал плечами Хëнджин. — Так что ты думаешь?       — Ну, мне интересно, — Феликс заëрзал, — почему в западной поэзии любовь и дружба были так жёстко отделены друг от друга, а в восточной — почти сливались.       Хëнджин кивнул, рассматривая что-то на пологе.       — А ты представь, — начал он, — как сложно было какому-нибудь китайскому интеллектуалу найти равного себе. Конечно, они приходили в восторг, когда получалось. И, наверное, это чувство было похоже на влюблëнность. Просто потому что очень сильное.       — Но все-таки эта дружба никогда не перерастала в любовь, — почему-то хотелось зацепиться за какой-нибудь резной сюжет глазом и отвлечься от некой странной, ещё не оформленной, прячущейся мысли.       — В этом и суть. Поэтому интеллектуальная связь с другом была дороже телесной связи с женщиной. Это… не знаю, что-то вроде интеллектуального соития без прагматического смысла, ну, без вот этого всего — продолжить род, построить карьеру, утвердиться в обществе, удовлетворить низменные потребности. Это была чистая эстетика. Общение ради общения, ради узнавания друг друга.       Феликс вдруг выцепил взглядом в резьбе на пологе лицо юноши: тот держал цитру на коленях, а рядом с ним стоял мужчина и защищал его зонтом от дождя.       — Слушай, Джинни, помнишь сказку про Юй… как его…       — Юй Бо-я? Тоже про неё подумал, — Хëнджин вдруг вытянул ногу и показал кончиком большого пальца на то юношеское лицо, которое мгновение назад разглядывал Феликс.       — Это ведь оттуда выражение «знаток музыки» стало… обозначать друга?       — Я об этом и говорю, Ликс, — Хëнджин опустил ногу, перевернулся на бок, лицом к другу, и положил щëку на локоть. — Дружба для них была соединением двух интеллектов, ну, конечно, дело было не просто в образованности, мало ли кто там знал наизусть все эти даосские и конфуцианские каноны, — Хëнджин улыбнулся, увидев, как дрогнул уголок губ друга, — но и в способности воспринимать мир одинаково… тонко. Благодаря друг другу они ощущали мир еще… тоньше. Всё, я сплю, — Хëнджин зарылся лицом в подушку.       — И ты думаешь… что между ними никогда не возникало большего? — сквозь ткань и пух Хван услышал низкий смешок. — Если настоящая дружба похожа на влюблённость, то их легко перепутать.       — Это было бы как минимум странно, — он стал водить пальцем по складкам ткани, — ну, не говоря о том, что китайские поэты воспринимали друг друга как родственников по интеллекту и по духу, хотеть мужчину… то же самое, что хотеть самого себя, как по мне. Это бред. С женщиной иначе… она…       — Как будто другое существо и другой мир, — Феликс повернул лицо к Хëнджину, но собственный локоть закрывал друга, и можно было разглядеть только блестящие во тьме глаза. — Веет Соловьëвым… что-то в этом есть.       Разговор не заканчивался. Мысли сцеплялись друг с другом, как шёлковые нити, и ткань, которую друзья сплетали, была тоньше, чем покачивающаяся под аркой занавеска. В какой-то момент они перестали договаривать фразы, но всё так же хорошо понимали друг друга.       Хëнджин почувствовал, как внутри срасталось что-то разрозненное, склеивались острыми одинокими краями какие-то осколки, и фантастические существа на пологе оживали, входили в этот мир, напоминая о детских фантазиях, всегда более реальных, чем реальность. В памяти чудесными рыбами всплывали нужные строки, нужные образы, нужные мысли, до которых иной раз не доберешься, даже если очень стараться. Хëнджин и Феликс рассматривали их мерцающую чешую, перебрасывая рыбок из рук в руки. Их мысленные пространства словно срослись, между ними почти не было границы, два сознания сейчас принадлежали одному человеку, который разговаривал с самим собой — и не было ничего интереснее этого честного диалога.       Свет в торшере дрогнул. Мальчики только сейчас поняли, что в комнате стояли живые свечи — просто воздух здесь был настолько неподвижен, что сначала огонь даже не дрожал и ни чем не выдавал своего присутствия. Хëнджин почему-то сместил взгляд с деревянной балки полога к Феликсу и случайно остановился на его бедре. На обнажëнную кожу упал красный вздрог гаснущей, трепыхающейся свечи. На Феликсе были домашние шорты, в которых Хëнджин видел его сотни раз.       Он не успел додумать эту мысль. Он заставил себя отвернуться, и уставился невидящими глазами в резной полог.       Феликс заметил это резкое движение, прервал себя, посмотрел на Хëнджина.       — Давай спать, — брошенное глухо, и Феликс увидел перед собой сгорбившуюся спину.       Он полежал немного, молча смотря на неë, а потом не удержался и хлопнул по выделяющимся хребтам мышц ладонью:       — Тебе лишь бы спать.

***

      На следующее утро они пошли гулять по Пекину. Около трëх часов Хëнджин и Феликс бродили по Запретному городу, зашли в Храм Неба, внутри оказавшийся таким же круглым, как и снаружи, и чуть не купили китайские бумажные зонтики. Феликс смотрел на всë квадратно-круглыми глазами, пытался читать поэтические надписи на дверях и воротах, сделанные разными каллиграфическими стилями, даже вспомнил несколько классических стихотворений, из которых были взяты цитаты. Хëнджин внимательно слушал его, шагая чуть позади в присущем ему размеренном — идеальном для созерцания и размышлений — темпе. Но иногда его сосредоточенность соскальзывала, мир, бывший перед глазами, тускнел, а картинки в воображении, видимые только ему, становились всё ярче. Сердце учащëнно билось в ожидании, в восторженном предчувствии. Запретный город и Храм Неба — всё это было, конечно, хорошо, но Хëнджин приехал в Пекин за другим. И Феликс знал, почему его друг иногда быстро постукивает ногой и нетерпеливо складывает руки на груди.       Поэтому, как только первая часть программы была выполнена, а родители получили фотоотчëт, юноши взяли такси и понеслись в район 798. Это был большой арт-квартал на месте шести заброшенных заводов: на каждом углу можно было столкнуться с каким-нибудь странным арт-объектом, авторским кафе, маленькой галереей. Парни метались по выставкам и магазинам, Феликс фотографировал Хëнджина почти с каждой стекляшкой, скульптурой и граффити, в которых они узнавали то, что видели в интернете или выставочных каталогах.       Феликс остановился у фрактальной статуи Свободы. Хëнджин тоже поднял голову вверх, и они начали обходить еë с противоположных сторон.       — Это похоже на наше видение мира, — сказал Хëнджин, слегка замедляя шаг.       — Почему?       — Сначала представляешь себе одно и думаешь, что вещь только такой и может быть… а потом она множится, удваивается, утраивается. И уменьшается. И вроде бы остаётся той же, но… всë превращается в какой-то хаос.       — Из-за чего она множится?       Они встали рядом друг с другом, соприкасаясь плечами.       Хëнджин поднял очки вместе с чëрными прядями, открывая высокий лоб.       — Из-за того… ну, что вещь всегда… не всегда то, чем кажется. Сколько людей, столько представлений о вещах. Хотя, вообще-то, каждый из нас за свою жизнь успевает побыть несколькими разными людьми… Так что даже один человек, не говоря уже о множестве других, может смотреть на одну и ту же вещь по-разному. Разве что попытать счастье в феноменологии? Назад к вещам… — он пожал плечами.       — Джинни, просто поступай на философский, — Феликс улыбчиво сморщил нос и шутливо, словно в качестве похвалы, пощекотал шею Хвана.       — Ликси, просто вступай в мой фан-клуб, — Хëнджин перехватил его пальцы, несильно сжимая в своих.       Улыбаясь, они пошли дальше. И так долго гуляли по кварталу из одного его конца в другой, что успели увидеть несколько перформансов, а ещё художника, вырезающего скульптуру из камня в одном из закоулков между домами.       Феликс, кажется, мог чувствовать, как под кожаной курткой у Хëнджина всё ходило ходуном. Хван не мог сдержать себя и тянулся пальцами к лампам из крошечных разноцветных кусочков стекла, подолгу рассматривал граффити, фотографировал описания экспозиций, чтобы потом внимательнее их прочитать. В этом мире он был своим, или, по крайней мере, чувствовал в себе силы стать его частью. Этот мир был таким же свободным, мечтательным и фантастическим, как он сам.       На следующий день юноши долго бродили по старинным хутунам, где некоторые переулки были настолько узкими, что и одному человеку тесно было идти. Иногда они нарочно вжимались друг в друга и играли в аристократическое: «Прошу, проходите», «нет-нет, прежде Вы», «ну что Вы, мы обождëм», «тогда Вы позволите?», «конечно-конечно» — и хитро улыбались, по-гусиному пощипывая друг дружку пальцами.       А ближе к обеду друзья, не сговариваясь, свернули на шумную рыночную улицу. Глаза тут же забегали по прилавкам, цены на которых, казалось, намекали на то, что коммунистический рай здесь уже наступил. В конце концов Хëнджин купил себе подделку Луи Витон по стоимости мороженого, которую Феликс полностью одобрил. И на званый ужин — как торжественно обозначил его профессор Чжоу — Хван пришёл в новой шëлковой красной рубашке и чëрных брюках.       Когда они, переодевшись к ужину, выходили из комнаты, Феликс не мог отвести от Хëнджина взгляд. Внутри проснулось какое-то детское желание задеть объект своего восторга. Он, подпрыгнув, нарочно дëрнул Хвана за резинку, распуская небрежный хвост и давая прядям своевольно гулять по лицу. Хëнджин отмахнулся неловким поворотом головы. Странное выражение, мелькнувшее на его лице, тут же сменилось виноватой улыбкой, но Феликсу она не понравилась. Хëнджин казался слишком взволнованным.       Ужин профессор Чжоу устроил под открытым небом: во внутреннем дворе были расставлены небольшие столы с пресными сладостями и экзотическими фруктами, а гости прогуливались между отцветшими глициниями, сменяли друг друга на лавочке, мочили кончики пальцев у фонтана среди камней.       Профессор подозвал Хëнджина и Феликса к себе жестом руки. Он познакомил их с двумя девушками — ассистентками в Пекинском университете, и своей дочерью — той самой женщиной, которая встретила их после приезда.       Сегодня на ней было бордовое платье с бирюзовой вышивкой.       Мисс Чжоу вскоре отошла, вежливо улыбнувшись пухлыми губами и сказав, что ей необходимо поприветствовать других гостей.       Феликс свободно поддерживал разговор, улыбался, когда было нужно, и неосознанно массировал плечо Хëнджина. Говорили ли они о народной и интеллектуальной поэзии, о погоде, о времени цветения сливы в Китае и в Корее, о сезоне дождей, об одежде, Ликс общался так естественно, словно вырос среди этих людей. Иногда он касался воротника своей рубашки и как-то нервно покручивал острый кончик в пальцах, но в целом все его жесты были естественными, как движения плавников в воде. Словно Хëнджина одного стеснял здешний воздух, любопытные взгляды, направленные на них, и эта новая одежда, которая оказалась жутко неудобной: рубашка липла к телу. Из-за неё кожа, кажется, потела ещё сильнее. Хëнджина всегда раздражало, когда он потел.       И Хëнджин не мог сказать ни слова. Он представлял себе это общение совсем по-другому. Девушки говорили о серьëзных вещах — о поэзии, о своей работе, о писателях, с которыми они встречались лично, но словно болтали ни о чëм: настолько манерно, поверхностно и неинтересно это было. Их губы неприятно изгибались, когда Хëнджин пытался поддержать беседу. Они улыбались и приподнимали брови, словно слушали ребëнка.       — So, Xiao Li will study at the philology faculty? And what era are you planning to study? — посмотрела та, что постарше, на Феликса.       — I haven't decided yet. I'm still… eating everything.       Хëнджин, стоявший чуть за Феликсом со сложенными на груди руками, невольно улыбнулся, опуская голову. Он понял, что Ликс попытался перевести на английский слово «всеядный». Да, почему-то и Феликсу, и Хëнджину английский из всех языков давался труднее всего. Может быть, потому что он был универсальным, потому что он не казался чем-то особенным       — What do you mean? — девушки переглянулись.       — I'm quite promiscuous in reading… I eat everything and I don't know which literature I like more, — Феликс засмеялся, отступил чуть назад, касаясь плечом груди Хëнджина.       — This is strange… Given your well-read nature, a taste should have developed long ago, and with it a craving for a certain literary direction.       Феликс посмотрел на Хëнджина, ожидая, что тот возразит, потому что они вдвоём так часто обсуждали эти темы, и им было, что сказать, но Хван молчал, рассматривая листья глицинии.       Девушки снова стали рассказывать о себе и о темах своих научных статей, и Хëнджин уже совсем не слушал. От листьев его взгляд переместился к резным балкам крытых галерей. Засунув руки в карманы, он покачивался на пятках. Язык блуждал по мягкой плоти внутри щëк и ребристому нëбу.       —... yeah, writer Wu treats newcomers very well, he even accepted me as his student, although I don't seem to have any literary talents.       — He also supports young artists and sculptors.       Феликс вдруг повернулся к Хëнджину и потянул его за рукав рубашки в районе локтя:       — Hyunjin, maybe you should get to know him?       Девушки опять — в который раз — приподняли брови:       — Is Xiao Hwang an artist?       Хëнджин знал, что это сяо было всего лишь китайским обращением, довольно нейтральным — для человека младшего по возрасту, но его раздражал этот змеиный звук, стоявший рядом с его фамилией. Он, не посмотрев на Феликса, отнял руку.       — No, I haven't drawn anything... for a long time, — и опустил глаза, закусывая верхнюю губу. Пнул какой-то белый камушек носком идеально блестящих чëрных туфель. Да, всё шло совсем не так, как он себе представлял.       — Но...— откликнувшись на звук немного потяжелевшего голоса Феликса, Хëнджин поднял глаза на него, и вдруг зацепился за красное, пока что размытое пятно за золотистой макушкой. Когда Феликс был совсем отодвинут на периферию зрения, Хëнджин увидел бордовое платье с бирюзовой вышивкой. Женщина стояла, прислонившись к красной колонне, и смотрела прямо на него. Изгибы красивого тела контрастировали с прямотой колонны и от этого казались ещё изящнее. Бордовое платье. Бирюзовая вышивка. Хëнджин видел только это, когда хлопнул Феликса по плечу, медленно обходя его, когда пошёл во тьму крытой галереи, когда за ним затворилась какая-то очередная резная дверь.       Ужин закончился поздно, часам к двенадцати ночи. Слуги убирали остатки еды со столовой и заносили мебель в дом, а Феликс сидел на лавочке. Вода журчала между камней, пытаясь пробиться сквозь узкие щели. Руки лежали на устало вытянутых ногах и мяли ткань брюк. Слуги потушили лампады, качающиеся под сводами крытых галерей. Вода журчала между камней. Это был фонтан, искусственный поток, так что ей никогда бы не удалось подняться выше дозволенного. В листьях играл ветер. Вместе с вечереющим небом и влажным воздухом это почему-то всегда напоминало о детстве. Хëнджин не вернулся, когда наступила полночь. Феликс пришёл один в их комнату, сдул огоньки со свечей во всех торшерах, и стало совсем темно.       Когда он вынырнул из какой-то беспокойной дрëмы, экран телефона показал три часа ночи. А слух уловил шорох сзади, скрип двери. Феликс повернулся, чтобы увидеть в веере шëлковых штор Хëнджина, замершего посреди комнаты. Он, кажется, расстёгивал рубашку, но, пока сонные глаза младшего привыкали к темноте, Хван уже исчез где-то за резной стеной. Когда он опустился на жëсткий матрас рядом, Феликс почувствовал — и сам не знал, чем: спиной ли, воздухом ли, знанием о его привычках — как Хëнджин сжался — словно от холода. Феликс перевернулся на другой бок и увидел, действительно, что Хван обхватил свои плечи, осторожно подтягивая ноги ближе к груди. Так бесшумно, будто не хотел, чтобы его действия заметили.       И Феликса вместе с болезненными мыслями о том, что случилось с Хëнджином, раз он так себя вëл, вместе с желанием молчаливо утешить — кольнуло что-то другое. И оно было настолько неожиданнее и сильнее, что выпрыгнуло из груди первым:       — И как оно?       Хëнджин вздрогнул, резко обернувшись. Они почти скользнули друг по другу взглядами, но Хван уклонился, и глаза Феликса лишь мазнули по острой скуле.       — Ничего не было.       Хëнджин подтянул к себе ногами одеяло. Феликс отвернулся к стене. Ещё в тот момент, как он задавал вопрос, ему почему-то захотелось извиниться. Но сон и странный страх вперемешку со спокойствием, которое принесло возвращение друга, склеивали глаза.       Когда Феликс проснулся во второй раз, чувствуя, как почему-то слишком быстро колотится в груди (словно он и проснулся-то от него — от звука собственного сердца), увидел размытый прямоугольник окна, уже посветлевший, а потом почувствовал тихое дыхание на своей макушке. Из его губ вырвался долгий выдох, сердце успокоилось. Он поудобнее устроил на сгибе локтя Хëнджина свою щëку. Сквозь вновь закрывающиеся веки и туман сна Феликс различал чужое тонкое запястье, белое от белого предрассветного сияния, и полураскрытую ладонь, лежащую на его, Феликса, подушке.