Метаморфозы

      Хëнджин проснулся от знакомого чувства внизу и знакомой тëплой ладони в своих руках. Проснулся от того, что сумма этих вещей казалась уж слишком знакомой — до резкой волны страха, которую он не успел предотвратить. Не открывая глаз, он забрался рукой под одеяло и нащупал ткань трусов. Но там было сухо. И постепенно просыпающееся тело спустя время определило место странного ощущения более точно — на бедре. Хëнджин откинул одеяло, взметнул золотую пыль, вскользь подумал, что дождь, наконец-то, совсем прошёл и в Париже вышло солнце, а потом немного отодвинулся.       Феликс приоткрыл глаза, хмурясь и шумно выдыхая остатки сна. Хëнджин поймал его сонный взгляд своим и повёл, словно взяв за руку, вниз.       Ликс с минуту смотрел на свои голые ноги, в ступнях которых запутались снятые, видимо, во сне джинсы, на бедро Хëнджина, лежавшее между них, и на мокрое пятно на своих боксëрах.       Он приподнялся на локте. Удивлëнно дотронулся до пятна пальцами, оттягивая влажную ткань. А потом вопросительно посмотрел на Хëнджина.       Хëнджин непроизвольно дëрнул бедром. Кожу обожгло от трения о другую кожу, к которой она, казалось бы, за ночь должна была привыкнуть.       — Ликси… у тебя же… — Хëнджин ткнулся лбом куда-то в его шею, — такое не в первый раз?       Феликс молчал.       Хëнджин невольно застонал и сполз по его груди, цепляясь носом за складки футболки. Забрался под неë с головой. Под светлым балдахином ткани и на гладкой простыни белой кожи было жарко. Хëнджин, чувствуя, как краснеют щëки, лëг рядом с соском, не касаясь его губами. И смял Ликса в объятиях, вжался щекой в твëрдые мышцы груди. В паху пульсировало. Он вдохнул родниковый запах кожи.       Почувствовал, что руки Феликса застыли в воздухе прямо над его плечами.       — Что тебе снилось? — Хëнджин потëрся носом о его кожу, сжимая губы. — Помнишь?       — Ты… мы, — голос Феликса был спросонья и от удивления ещё ниже, чем обычно. Прокашлявшись, он, наконец, опустил руки и прижал голову Джинни под футболкой ещё ближе к себе. Старшему пришлось повернуться к груди щекой; шершавый бугорок соска ткнулся в неё, но это было не так опасно, как прикоснуться к нему голыми губами.       Они не знали, что одновременно задержали дыхание, чтобы выровнять его. И у обоих ничего не получилось. Тела вдруг одеревенели. Прошло ещё несколько секунд — и Хëнджину стало окончательно стыдно выбираться из-под футболки, так что он надеялся, что ему как-нибудь удастся задохнуться и умереть красивой смертью. А Феликс не чувствовал своих рук, лежавших на футболке там, где предположительно был затылок Джинни. Он не чувствовал их веса, казалось, они потеряли возможность двигаться — и это было лучше, чем что-то ощущать сейчас.       Потому что юноши повисли на леске, протянутой между башнями-близнецами.       Они лежали так, неловко, молча, не двигаясь, несколько минут. Хëнджин начал вспоминать — хотя и сам знал, что не надо — всё, что натворил вчера ночью. Сейчас его нога лежала между бëдер Феликса, и от солнца, падающего прямо на их кровать, от того, что не открыли окно, от близости, от резко подскачившей температуры — между бëдрами было очень влажно, не говоря уже о том, что Хëнджин до сих пор чувствовал на своей коже липкое пятно. Это было слишком. Слишком быстро, неправильно, странно. Ещё вчера они могли назвать друг друга друзьями, а сегодня ощущали на коже последствия мокрого сна и пытались справиться с новым возбуждением. И было непонятно, что будет дальше, смогут ли они разговаривать, как прежде, не стоит ли прямо сейчас оторваться друг от друга, попросить прощения и всё забыть.       У Феликса ужасно стучало сердце. Хëнджин уже не мог выносить этого звука.       Вдруг Ликс закинул на его талию ногу, перевернул старшего на спину, сел сверху и начал душить в объятиях, раскачиваясь из стороны в сторону. Хëнджин сначала терпел, не понимая, что происходит, но, когда дыхания стало не хватать, укусил Ликса за грудь, выбрался из-под его футболки, попытался поменять позиции и перевернуть младшего на спину, но кровати не хватило — и они с грохотом друг за другом свалились на пол.       Феликс подскочил на ноги, замер — как перед прыжком. Его губы дрогнули в улыбке. Хëнджин, взъерошенный и раскрасневшийся, тоже остановился, выжидая момент, пока напряжëнное тело Ликса расслабится и тот потеряет бдительность. В один момент подумав, что пора, он резко встал на ноги и бросился к юноше, но Ликс увернулся, запрыгнул на кровать, перелетел еë, как птичка, подбежал к окну, спрятался в столбе света, но, только Джинни хотел его поймать, ему и там удалось, хохоча, ускользнуть из рук, словно юноша сам был светом. Однако, в спешке перепрыгнув через другую кровать, Ликс оказался в ловушке между ней и стеной. Всё-таки дом дедушки Хвана был куда больше — и в догонялки там всегда игралось интереснее. Хëнджин двинулся к нему, предчувствуя победу, а когда Ликс дëрнулся, пробуя опять сбежать по кровати, старший накинулся на него, схватил, и они вместе свалились на одеяло. Феликс каким-то образом перевернул его, сел сверху, но не смог встать, потому что Хëнджин держал его голые ноги под коленями. И тогда Ликс просто начал щекотать юношу под собой, вспоминая, где у него в детстве были самые чувствительные места.       Джинни хохотал, запрокинув голову, пытался оттолкнуть его, брыкался, как маленький, дëргал своими длинными ногами. А потом додумался перевернуться на живот, спрятав чувствительные места от юрких пальцев. Феликс грустно пощекотал бока, но он знал, что это не произведёт никакого эффекта.       Немного успокоив дыхание, он, не придумав ничего лучше, принялся делать Хëнджину массаж.       Они так насмеялись, что мгновенно успокились. Глубоко и с удовольствием выдохнули, как в детстве, когда нарыдаешься вдоволь и когда вдруг получится выплакать всю боль без остатка. Да и боль это такая, что в конце концов изживает саму себя. Выдохнув, они забыли, о чём думали несколько минут назад,       Феликс сминал кожу его спины, задрав футболку. А Хëнджин, ощущая на себе приятную тяжесть тела, успокаивающиеся мышцы, жар, сходящий с него на смятые простыни, вдруг осознал, что ничего не изменилось.       Феликс прикасался к нему точно так же, как все десять лет до этого, и было так же спокойно, так же радостно — до подрагивающих кончиков пальцев. И они бесились, носясь по комнате — так же, как делали это всегда.       Просто они всё ещё были друзьями.       Или, может быть, именно теперь они стали друзьями по-настоящему. Словно в многочисленных метаморфозах мира и чудесно-пугающих превращениях их самих было то, что никогда не изменится. Как волосок души, настолько тонкий, что ничто не может его разрушить, даже если прах тела рассеется над жëлтой рекой. Они постареют — конечно, очень-очень нескоро — станет блеклым взгляд, исчезнет юношеская чувствительность и желание исследовать друг друга.       И они всё ещё останутся друзьями.       Хëнджин почувствовал, как удары сердца о простынь опять участились. Он раньше и подумать не мог, что в нëм живёт что-то такое… огромное и бессмертное. Что он может это почувствовать.       Феликс вдруг спрыгнул с него и шлëпнул Хëнджина по ягодицам.       — Гулять пойдём?       И весь день, несмотря на то, что шея у Ликса была красная со страшными звериными царапинами, а губы у обоих до сих пор зудели, они гуляли по солнечному Парижу, его маленьким закоулкам и большим бульварам.       Неловко толкали друг друга локтями, когда видели целующихся парочек, копировали их, как дети, кривляясь и смеясь, пачкались мороженым и покупали новые футболки взамен испорченным. Когда их руки соприкасались, ударяясь костяшками, они хитро заглядывали друг другу в глаза и начинали драться на пальцах.       Париж незаметно проскальзывал между их шалостями и переглядками.       Мысли были сосредоточены совсем не на нëм, даже больше — только на одном: как бы друг к другу прикоснуться, как бы быть ещё больше вместе, когда они уже вместе, как бы задеть другого, чтобы он обратил внимание, которое и так было неизменно приковано к тонким запястьям, загорелым бëдрам, греющимся под солнцем, шее — каждой части тела, которую удавалось разглядеть за один быстрый взгляд.       Хëнджин не мог перестать улыбаться. Хотя он, положа руку на сердце, вообще не знал, что делать, не знал, как себя вести, не знал, взять ли руку Ликса в свою или ударить его по губам за то, что опять уронил мороженое на асфальт. Поцеловать ли его — так банально, они одновременно закатывают глаза, зная, что думают об одном и том же — под Эйфелевой башней, или ударить под коленки своими, чтобы Ликс вскрикнул от неожиданности и потаскал его немного за голубые волосы. И они оба, не сговариваясь, выбирали второе. Шутили так глупо, как не шутили никогда, словно за одну ночь восемьдесят процентов воды, из которой они, предположительно, состояли, превратились в бурлящие гормоны.       Было странно, неловко, глупо. Они не целовались, не обнимались и не держались за руки. И всё шло именно так, как надо.       С Ликсом всё было по-другому. Как не бывало ни с кем — и пора было это признать. Хëнджин мог чувствовать с другими людьми и возбуждение, и радость, и даже, кажется, любовь, хотя ни в чём этом не был до конца уверен.       С Ликсом было по-другому. Было что-то ещё, чему он не мог дать названия, но в чём был, как ни странно, уверен в тысячу раз больше, чем во всех человеческих чувствах, которым вот уже как тысячи лет даны определения. Было какое-то чувство за гранью чувств, что-то ещё телесное за всем телесным, нечто, чему невозможно найти замену — только если заменить самого Хëнджина на кого-то другого.       — Кстати, а когда это ты успел прочитать Платона? — Феликс снял с Хëнджина солнечные очки и надел на себя, довольно высовывая кончик языка и осматривая мир в новом голубо-зеленом цвете.       — В самолёте до Афин. А ты?        Приспустил очки, играя бровями и не давая Хëнджину ответа. Он так заигрался, что чуть не врезался в прохожего, но старший вовремя дëрнул его на себя.       — В первую ночь в Греции, — хохоча, ответил Ликс.       — И молчал ведь, — Хëнджин попытался забрать очки, но младший увернулся.       — Кто бы говорил, — и показал язык.       Они уже дошли до кафе, в котором собирались поужинать, когда Феликс вдруг замер у входа. Влажный жаркий воздух проникал в прохладное помещение через приоткрытую дверь. Тут опять играл этот Сати. Как будто во Франции не было другой музыки. Феликс пересилил себя и зашёл, но, пока Хëнджин наслаждался запахом выпечки и чтением меню, младший не мог перестать слышать эту музыку, не мог сосредоточиться.       — Выбрал что-ни…       — Хëнджин, — Феликс не глядя перевернул страницу меню, — с тебя ведь желание, не забудь.       У Хëнджина сжалось сердце. А потом появилось какое-то странное раздражение. А потом он увидел эти серьёзно сведённые к переносице брови, вытянутые губы, недовольно покачивающуюся ногу — и умиление, боль, раздражение, ещё несколько неопознаваемых чувств сцепились внутри него друг с другом. Феликс облизал бледноватым языком пересохшие губы.       Хван подозвал рукой официанта. И улыбнулся, смотря на Ликса.       Хëнджин не понимал, как деланное равнодушие может выглядеть так трогательно.       Поужинав, они вышли на узкую парижскую улочку. Смеркалось. В воздухе пахло сигаретами и пылью, но иногда — в неожиданных потоках ветерка — свежими багетами и чем-то сладким, вроде духов. Ликс повеселел и снова начал мельтешить вокруг уже немного заторможенного от усталости, разморëнного едой Хëнджина.       Когда они подошли к Триумфальной арке, Ликс сел на лавочку, а Хëнджин почти сразу рухнул на его плечо, прикрывая глаза. Голове на худом плече было немного твёрдо, но привычно — до растягивающей губы улыбки. Ликс пах сегодняшним днём. И Хëнджину, задремавшему в самом центре Парижа, на секунду показалось, что он дома.       А вечером следующего дня Хëнджин и Феликс действительно полетели домой. Точнее, прибыв в Инчхон, они должны были поехать в загородный особняк дедушки Хвана, где впервые за долгое время Ли и Хваны соберутся вместе — двумя семьями и тремя поколениями.

***

      Дедушка никак не отреагировал на голубые волосы Хëнджина — он вообще редко на что-либо реагировал, кроме антиквариата в своëм доме и деревьев в саду. Хëнджин и Феликс не могли сказать наверняка, знает ли дедушка Хван, кто из них двоих его внук.       Пообедав с мальчиками, мужчина надел свой любимый белый костюм и укатил с водителем в город. По тому, как он надушился и как довольно улыбался, друзья поняли, что дедуля направился к очередной пассии. Родители, принимавшие участие в конференции и уже три дня не выходившие на связь, должны были приехать завтра утром.       Так что теперь дом как минимум на целый день оказывался в их распоряжении.       Ликс расстелил льняное покрывало в саду, в тени абрикосовых деревьев, и теперь лежал, разглядывая узоры листьев на голубом небе, покачивая ногой в такт тому, как зубы прикусывали горьковатый стебель тимофеевки. Он поднял руку, уткнулся носом в сгиб локтя, втянул запах какого-то цветочного шампуня, который был найден им на полке в ванной. Губы уже сводило от улыбки.       Юноша случайно перекусил стебель, так что пришлось сплюнуть его в траву.       Послышались шелестящие шаги и шорох веток. Сквозь пятна света, слепящие глаза, Ликс увидел Хëнджина — в белых шортах и парусиновой рубашке. Приподнявшись на локтях, младший стал наблюдать, как тот расстëгивает сандалии, как ступает в прохладную траву, словно в воду, как улавливает его взгляд.       — Будешь так смотреть на меня, — Хëнджин зачесал назад влажные волосы, которые ему, конечно, вовсе не мешали, — я… спрячусь в комнате.       От него пахло тем же цветочным шампунем.       — И родителям расскажешь?       Смешливый кивок в ответ.       Хëнджин ступил на их зыбкий плот среди зелëного моря. Опустившись на колени, подполз к Ликсу, лëг так же — на спину, опираясь на локти. Феликс закусил губу, пытаясь стереть улыбку с лица, но кончики дрожали и сами тянулись вверх, а губа всё равно выскользнула из хватки зубов.       Он придвинулся к Хëнджину, толкая его плечо своим и тут же потираясь о косточку на нëм своим веснушчатым носом.       Их ступни соприкоснулись. Юноши смотрели, как гладкие от загара ноги купались в жёлтых пятнах света и синих разводах теней, а пальцы щекотали друг друга, как маленькие зверьки на лугу, обхватывая, сминая, заигрывая. Феликс ещё раз ткнулся в оголëнное плечо Хвана носом, поджимая губы, чтобы ненароком не коснуться, но Хëнджин даже не посмотрел на него и продолжил увлечëнно следить за шалостями их ступней. Когда Ликс попытался заглянуть ему в глаза, придвинувшись ближе, Хëнджин отвернулся. Слепыми пальцами оторвал головку ветреницы вместе с травой.       Он всё чувствовал, он всё понимал, но не уходил. И к Ликсу не приближался — ни на миллиметр. Сидел с опущенными глазами, смотря на подрагивающую от ветра траву и цветы, и выглядел отстранëнным, как лесное божество, занятое своими растениями да нимфами.       Феликс приподнялся и сел, повернувшись к Хëнджину затылком.       Помедлил немного, поводя плечами и как будто разминая шею. Наклонил голову — под тонкой кожей проступил шейный позвонок. А потом потянул края футболки вверх. Тело вытянулось, ещё явственнее очертились рëбра, ещё тоньше стала талия. Лопатки на мгновение соединились друг с другом, как крылья, сложенные после утомительного полёта. Футболка упала в траву.       Феликс расстегнул ширинку шорт и, приподнявшись, стянул их вместе с трусами с бëдер.       Хëнджин чувствовал, как согнутые в локтях руки, на которые он опирался, уже болели, шея затекла, но он не мог сдвинуться с места, не мог даже моргнуть, не то что отвернуться.       Феликс замер. Дëрнулся, как будто хотел повернуться, но не стал. Притянул колени к груди и положил на них лоб.       На поверхности его спины всплыл Левиафан, перекатывая свои хрупкие позвонки под кожей, рассекая огромное море, переползая с волны на волну.       Хëнджин коснулся одними подушечками пальцев левиафановой головы, пристроившейся у шеи Ликса, и повëл вниз. Юноша вздрогнул, плечи слегка приподнялись. Прохладные пальцы, слегка липкие от сорванной травы, задевали каждый позвонок. Когда Хëнджин дошёл до середины этого удивительного существа, прячущегося в Ликсе, он перевернул руку — пальцами вниз. И ладонь заскользила дальше — позвонок за позвонком — и так достигла хвоста, который здесь уходил на глубину, оказывался почти не виден, но Хëнджин был уверен, что он загибался в маленькую ложбинку между ягодиц. Прятался там.       Хван отнял руку. Было так страшно. Так страшно и так стыдно перед Ликсом. Но, чем дольше он сидел, рассматривая спину, обнажившуюся перед ним, рассматривая Левиафана, жившего в ней, несколько родинок, образующих безымянное созвездие, всё, что показывала и скрывала эта кожа, тем сильнее становился интерес.       Он потянул Феликса за шею к себе и уложил спиной на покрывало. Тот лëг прямо, расслабив руки и ноги, даже не попытавшись прикрыться.       А Хëнджин перевернулся на бок, опираясь на локоть, словно он был древнегреческим философом, собирающимся сейчас испробовать лучшего вина и поговорить с другом о том, о сëм, о трудах и днях, ономатетах и эйдосах.       Они посмотрели друг на друга, и Феликс улыбнулся, забавно качая головой. Но ему самому забавнее всего казалось то, как покраснели у Хëнджина уши.       Свободная рука старшего устремилась к самому понятному и привычному, к тому, что знала — к шее. Феликс приковал к этой руке, к этим длинным пальцам свой мерцающий взгляд и теперь вместе с Хëнджином, так же заинтересовано, как и он, наблюдал за еë совершающимся странствием. За тем, как она, словно путник, возвращающийся домой, медленно спускалась вниз меж холмов грудных мышц. Как, оказавшись на распутье, замерла, не зная, в какую сторону ей пойти. Хëнджин выбрал — и подушечки пальцев зашагали к розоватому оазису, обошли его размытый ореол, не решаясь вступить на обетованную землю. Наконец, Хëнджин дотронулся указательным пальцем до соска, сглотнул. Розоватая кожа была лепестково нежная, немного в морщинках вокруг выпуклой сердцевины. А та была упругой и — Хëнджин вдавил еë — настолько тонкой, что тут же краснела. Феликс приподнялся на локтях и долго смотрел на свой сосок.       — Щекотно, — задумчиво произнëс он, — но если надавишь посильнее… мх… — Хëнджин скрутил его вместе с кожей груди, — ну, как-то так… да.       Ликс, оторвав взгляд от длинных пальцев, распаляющих его грудь, посмотрел на лицо перед собой. Хëнджин выглядел, как увлечëнный ребëнок: его глаза завороженно округлились и совсем не моргали. Губы были приоткрыты, и кончик языка их постоянно смачивал, потому что они пересыхали от сбивчивого и частого дыхания.       Хëнджин почувствовал на себе взгляд и поднял голову. Феликс невольно посмотрел на его губы. Хëнджин заметил это, поджал их, а затем, вдруг придвинувшись ближе к доверчивому голому телу, припал губами к соску. Но, даже сминая ореол ртом, Хван продолжал играться с упругой сердцевиной большим пальцем, целуя его вместе с ликсовой кожей, стирая им влагу и увлажняя мягкое место заново.       А Феликс окунулся пальцами в голубые волосы, пуская пятëрку лëгких парусников плыть на волнах, касаться дна, закручиваться на гребешках. Внизу уже так пульсировало, что он едва удерживал руки от того, чтобы схватить Хëнджина за волосы и притянуть его, смущëнного, к себе. Но больше, чем сделать это, хотелось просто не торопиться.       — Тебе… — Хëнджин поднял голову, его губы немного опухли и, кажется, стали одного цвета с соском.       — Нравится, — закончил за него Феликс. — У меня впервые всё так болит…       Юноша кивнул куда-то вниз.       Хëнджин обернулся. И тут же, невольно заулыбавшись, уткнулся носом в живот Феликса, надавливая так сильно, словно собирался пробраться в кожу. Выдохнул, обдавая дыханием кожу над лëгкими. Ликс гладил его по затылку.       Спустя время Джинни снова поднял голову и теперь, кажется, полностью переключил своё зачарованное внимание на то, от чего сначала попытался спрятаться. Его пальцы заскользили по животу Ликса, иногда останавливаясь — словно чтобы прощупать, что там внутри, под кожей. Хотелось заглянуть под неë. Увидеть то, чего никто, кроме него, не увидит. Ликс поджимал пальцы на ногах, потому что было немного щекотно.       Большая ладонь прошлась по косым мышцам и накрыла низ живота.       — Горячий, — улыбнулся Хëнджин.       — Туда свет падал.       И, действительно, на подтянутом животе, снизу, уже несколько минут танцевало в кругу теней пятнышко солнца. Хëнджин спустился ниже и поцеловал кожу в этом месте. Ликс откинул голову, несдержанно потянув старшего за волосы.       Хван поднял на него довольные глаза. И поцеловал ещё раз, смотря прямо на него сверху вниз. Открыл рот шире — Ликс почувствовал на коже живота кромку зубов, но ничего не видел, потому что упал с локтей на спину и смотрел мутнеющими глазами на всё те же узоры деревьев на небе. Или узоры неба на деревьях. Он уже не понимал.       — Я не знал, что ты чувствительный здесь, — улыбнулся Хëнджин, прочерчивая какие-то свои узоры у самого берега лобка.       — И с чего бы тебе знать? — прохрипел Феликс. Немного согнул ноги, не зная, что делать с ощущениями внизу. Но ему так хотелось посмотреть.       Посмотреть на самого себя до конца. Вместе с Джинни.       Но, только он поднялся на локтях, как тут же захотелось рухнуть. Или захохотать. Потому что Хван Хëнджин, уютно улëгшись на живот и уже ничего не стесняясь, подпëр подбородок ладонями и с интересом рассматривал вставший член Ликса. Подул на головку своими пухлыми губами, ожидая, видимо, что она качнëтся, как цветок под ветром.       Но, чем дольше он смотрел, тем больше избавлялся от неожиданно накрывшего его удивления и Феликс.       На самом деле, он сам никогда не рассматривал свой орган так пристально. И, тем более, никогда не видел его в таком состоянии. Сев, Ликс дотронулся до головки пальцами. Это было настолько необычно, что, казалось, от этого прикосновения звëздочки закололи в глазах и покраснели живот, бëдра, всё, к чему, судя по ощущениям, член пустил корнями кровь. Хëнджин дотронулся до него кончиком ногтя.       Феликс зашипел.       — Больно…       Хëнджин нагнулся и воздушно поцеловал его в венку. Спустился ниже, уткнулся носом в волосы на лобке, втянул их запах. И Ликс знал, что Хëнджин пах так же.       Чувствуя сильное возбуждение, которое — ещё чуть-чуть — и он не сможет сдержать, младший не в силах был перестать улыбаться. И больше — хотелось смеяться, заливаться хохотом, звуком, счастьем, как птичка, что сидела сейчас над ними на абрикосовом дереве.       Хëнджин пах так же.       Феликс замер и взял в ладонь пальцы старшего, накручивающие на себя колечки его лобковых волос.       — Джинни… — Ликс наклонился к нему, при этом притягивая голубую макушку к себе; Хëнджин приподнялся с живота на колени. — Можно я тоже… посмотрю на тебя?       Он сказал это куда-то в шелковистые волосы, пахнущие цветами, травой, водой — всем миром.       Хëнджин зажмурился и потянулся к губам Ликса. Кивнул, оставляя поцелуй. Лëгкий, как дыхание. И ещё. И ещё. Так, вышивая воздух нежными прикосновениями губ к губам, он расстегнул рубашку, не замечая, как она спала с плеч, так, продолжая секундно касаться губ Ликса — с каждым разом всё более мягких — потянулся к ширинке и столкнулся с другими пальцами. Их ладони, переплетëнные друг с другом, стянули шорты. Те скользнули по бëдрам, упали к коленям и ещё на несколько поцелуев оказались забыты. Но вскоре Хëнджину всё-таки пришлось отстраниться от губ, чтобы выпутать ноги из одежды окончательно.       Он перекинул одну ногу через бëдра лежащего Ликса и встал перед ним на коленях, полностью обнажëнный.       Феликс сдавил ладонями его таз, опуская на себя. Рядом со своим возбуждением. Хëнджин напрягся, но поддался и сел.       — Твой толще. И вправо… смотрит, — заворожëнно прошептал Ликс, проводя по обоим ладонью. Хëнджин тоже не мог оторвать от них взгляд.       Ему никогда особенно не нравилась с эстетической точки зрения та часть его мужского тела, которую парни в школе называли прибором и которая, как казалось, вполне заслуживала такого названия. Но сейчас, рядом с Ликсом, она выглядела по-другому. Она была не прибором, не предметом гордости и не символом мужественности. Эта часть тела просто была, и она вдруг показалась Хëнджину такой же естественной и гармоничной, как глаза, губы, живот, ступни.       — У тебя красивее, — вдруг сказал Хëнджин. И сам удивился, потому что эта мысль выбралась откуда-то из глубины, он даже не заметил, как подумал о ней.       Феликс прижал их друг к другу, и юноши одновременно прикусили губы.       — Цвет нежнее, — Хëнджин положил свою руку с другой стороны, переплетая пальцы с пальцами Ликса. — В детстве он просто был… бледным?       Хван впервые увидел, как румянец заливает щëки Ликса мгновенно, ещё и оставляя несколько брызг на ушах. Он не знал, что можно так быстро краснеть.       Феликс боднул его грудь золотистой макушкой. А после так и лежал неподвижно, пока Хëнджин переходил от поглаживаний к ритмичным движениям и постепенно увеличивал темп. В какой-то момент Ликс совсем перестал двигать своей рукой, переложив еë на грудь и начиная мять пальчиками широкие мышцы.       Когда Хëнджин почувствовал, как по пальцам начинает стекать всё больше жидкости, он ускорился — до такой степени, что Феликс подпрыгнул, ударившись макушкой о его подбородок, и вдруг прикусил его сосок. Хëнджин зарылся носом в пшеницу золотых волос.       А Ликс вдавливал упругий сосок, словно пытался оставить его ощущение на своëм языке — пирсингом, болезненным уколом, хотя бы впадиной. Но, отстранившись, посмотрел на грудь Хëнджина с обиженно выпяченной губой — правда, ненадолго, потому что его лицо тут же устремилось к деревьям и небу, шея напряглась, кожа на ней натянулась. Хëнджин наклонился к Феликсу и нашёл своим подбородком его губы, так же запрокидывая голову. Дëрнул рукой несколько раз, от самого основания до нежной кромки — и юноши почувствовали тëплую сперму на груди.       — Как ты это придумал?.. — спросил Ликс, немного отклоняясь назад от того, что Хëнджин навалился на него всей грудью, обвил его шею своей и тяжело дышал, как огромный пëс.       Хëнджин повернул голову на плече Феликса. Отдышка была настолько сильной, что Хван видел, как золотистые пряди на затылке подрагивают под его губами. Когда разлетевшееся брызгами сознание снова срослось во что-то имеющее форму, Хëнджин понял, что Феликс сказал.       — Придумал? Ты про…       — Про эти движения, — Ликс коснулся обмякших членов и провёл вверх-вниз. — Значит, сперму можно получить и таким путём.       Пару минут в глазах Хëнджина прокручивался калейдоскоп собственных эмоций: от чувства вины до умиления и желания взять Феликса без подготовки прямо сейчас.       Хëнджин не мог понять, как при такой невинности и неосведомлëнности Ликс так легко, безо всякого смущения реагировал на то, что Хван с ним делал. Хотя, может быть, именно потому, что он был по-настоящему невинен, потому, что он никогда не совершал грязных вещей, потому, что ему нечего было скрывать, потому, что ему нечего было стыдиться и никто никогда его не стыдил, всё это казалось Ликсу таким же естественным, как земля, небо и море.       И оно, наверное, действительно было таким.       — Кстати, — младший слегка отодвинул его взмокшую грудь от своей, хотя это было физически больно: их кожа так слиплась друг с другом, что сейчас еë словно отрывали от мышц — и она оставалась кусками на другом теле, — у тебя грудь вообще не чувствительная.       Хëнджин вспомнил обиженное лицо Ликса несколько минут назад, в момент, когда тот отстранился от его сосков, и понял, что так расстроило младшего. Хëнджин посмотрел на свою грудь: тëмные ореолы даже не покраснели. Но его это, конечно, расстроило не так, как Феликса, потому что мысли были совсем о другом.       — Ликси, — начал Хëнджин, но, когда юноша отозвался на звук своего имени, когда вспорхнули его ресницы и приоткрылись губы, Хван решил сделать кое-что другое. Привстав со взмкоших бëдер Ликса, он навис над ним и притянул юношу за шею, проникая языком меж губ. Младший сразу открыл рот пошире. Его руки расслабленно легли на колени, обмякшие плечи упали вперëд. Феликс следовал туда, куда поведëт его рука Хëнджина. Губы медленно и мягко двигались, направляемые пухлыми губами старшего. Это было так приятно, словно его целовали, пока он видел тихий, счастливый сон.       Их языки плавали рядом друг с другом, соприкасаясь кончиками и упругими боками, как рыбки. И если рыбки умеют улыбаться, то они улыбались — истинной рыбкиной радостью.       Хëнджин повëл руками по шее, плечам, запястьям и обхватил талию Ликса, податливую и не отозвавшуюся на его прикосновение ни одним испуганным напряжением мускула. Он повалил юношу на покрывало, придавливая своим телом. Феликс почувствовал мягкость травы и какой-то камешек под левой лопаткой, сместился чуть вправо.       — Ликс.       Хëнджин оторвался от губ. Повëл бëдрами, чтобы почувствовать своим вновь затвердевшим членом другой. Феликс широко улыбнулся, морща веснушчатый носик.       — Ликси, — Хëнджин вновь пытался начать то, что не договорил несколько минут назад, — я знаю ещё один способ.       И от смущения снова двинул бëдрами.       Феликс, видимо, не понимал, о чём он.       — Как… получить её… ещё один способ, — Хëнджин сел. — Для мужчин.       Феликс приподнялся на локтях.       Пока Хëнджин ждал, когда до юноши дойдëт, он оглянулся вокруг и заметил, что наступал вечер. Исчезли пятна теней, зайчики света, от травы начинало веять влагой и прохладой, но розовато-золотое солнце всё ещё виднелось за деревьями.       Он снова посмотрел на Феликса, но тот пожал плечами.       — Я знаю, как получить ещё больше удовольствия, Ликси, — и Хëнджин, слезая с ног младшего, сел, подогнув под себя колени и невинно сложив на них ручки.       — Ты про анальный секс?       Хëнджину оставалось только прикрыть глаза и глубоко выдохнуть. Он помолчал несколько секунд, потирая переносицу.       — Ты меня разводишь, Ликс? — наконец, спросил он.       Младший тоже сел, подобрав под себя ноги.       — В смысле?       Хëнджин провёл рукой по лицу.       — Как такое может быть? Ты знаешь… про анальный секс и… не знаешь… про… ну…       Феликс примостился ближе.       — Я прочитал о нëм в интернете. Тебе… неприятно?       — Прочитал? Инструкцию, что ли? — Хëнджин прикусил верхнюю губу, зажал рот ладонью, но не сдержался и захохотал. — Блин, Ликси…       Он был не в силах перестать смеяться. До этого Хван и представить себе не мог, что все знания Феликса о половом акте заканчиваются уроками биологии и — с недавних пор — какой-то статьëй в интернете. Хëнджин и Феликс на протяжении десяти лет были вместе почти каждый день, но теперь оказывалось, что они, такие похожие друг на друга, так хорошо друг друга знающие, по-разному реагировали на тонкие эротические намëки в книжках (Ликс, судя по всему, вообще не реагировал), прислушивались к разному, когда вынуждены были находиться среди шумных одноклассников (Ликс, судя по всему, вообще их не слушал), наконец, смотрели совершенно по-разному на своë тело. Ликс смотрел — и, в отличие от Хëнджина, не боялся самого себя.       Солнце спускалось всё ниже, возбуждение опало и младший уже тряс Хвана за плечи, начиная хохотать вместе с ним — от бессилия, а Хëнджин всё никак не мог выдавить из себя эту щекочущую горло смешинку.       Но всё же смех прошёл. Хëнджин убрал со своих плеч руки Феликса и надавил на его грудь, укладывая юношу на спину.       — Рассказывай тогда. Что ты там прочитал, — навис над ним, почему-то опять краснея. Или это закатное солнце обожгло щëки.       Феликс закивал, улыбаясь, а потом сделал такое серьëзное лицо, какое умеет делать только он — со своими сведëнными домиком бровями, поджатыми губами и доверчивыми веснушками.       — Сначала нужно растянуть…       — Тебя.       — Меня? — Феликс привстал.       — Сегодня — да, — Хëнджин кивнул и легонько толкнул обратно. Это, кажется, был самый короткий спор за все десять лет их дружбы.       — И как растягивать, Ликс?       Старший сполз ниже, опустил ладони на коленки юноши, согнул его ноги, а потом медленно развëл в стороны.       — Пальцами.       — Где?       Феликс вдруг пнул его пяткой в грудь.       — Придурок, — рявкнул Ликс, и полувозбуждëнный член Хëнджина окончательно упал, пока он глотал раскрытым ртом выбитый из лëгких воздух.       — Ты ведь… и сам всё знаешь, — смягчился Ликс, приподнялся, погладил его щëку, извиняясь. — Просто не играй в дурачка.       Хëнджин потëрся носом о его ладонь.       — Только у нас, Ликси, смазки нет.       Феликс нахмурился.       — А без неё точно никак?       Хëнджин молча встал, поднял с травы рубашку, повязывая еë с помощью рукавов вокруг бëдер, и пошëл к дому. Ликс остался сидеть на покрывале, уже ставшем прохладным, смотреть на появляющийся на небе молодой месяц, прислушиваться к стрëкоту цикад. Он вытянулся и вдохнул летний вечерний воздух с привкусом дыма — вдохнул так много, как много было места в лëгких. А сейчас, в его восемнадцать лет, они казались необъятными. Ещё немного — и втянул бы через нос весь мир, как кит, случайно заглатывающий корабли.       Хëнджин вернулся в сиреневую прохладу сада с бутыльком оливкового масла в руках.       — In memoria della Grecia…       И они продолжили с того, на чëм остановились.       Хëнджин разводил пальцами тугие стенки, золотистое масло пачкало белое покрывало, Ликс увлечëнно глядел между своих разведëнных ног, только изредка откидывая голову и сжимая плечо Джинни — когда становилось совсем неприятно, а боль мешалась с каким-то странным предвкушением.       Хëнджин наблюдал за его лицом. Такого он ещë никогда не видел. Феликс всегда был эмоциональным, и через него за короткое время могло пролететь несколько совершенно разных выражений, но так быстро они не сменялись никогда.       Ликс улыбался, сверкая почерневшими глазами, и в ту же секунду запрокидывал голову, кусая губы, хмурился, прижимал подбородок к плечу, вдруг смотрел на Хëнджина исподлобья, почти обиженно, а потом вновь удивлëнно, и вновь какое-то ощущение увлекало его, он раздводил ноги чуть шире, следил за пальцами внутри себя, закусив губу.       Хëнджину вдруг стало физически больно от того, что он не может поселиться в Ликсе, не может сесть в него, как в кресло, сросшись со спинкой и подлокотниками, приняв его формы, полностью повторяя их, что он не может проскользнуть в его сознание и остаться там навсегда, чтобы знать всё, о чём Феликс думает, всё, что он чувствует, всё, о чëм он знает и не знает. Хëнджин никогда не сможет. И это казалось достаточной причиной, чтобы ненавидеть мир за несправедливость: создать двух существ и всю жизнь не давать им срастись друг с другом до неразличимости…       Феликс притянул Хëнджина к себе за щëки и поцеловал. Опустил на покрывало затëкшие ноги по обеим сторонам от его бëдер.       Старший вынул пальцы. Масляными ладонями начал поглаживать тонкие икры, щекотно сжимая их. Феликс хихикнул, но продолжал тяжело дышать, смотря сквозь листву на звëзды. Хëнджин потянул две масляные дорожки выше по бëдрам, упругая кожа расходилась под ладонями, подобно глади спокойной воды под лëгкой лодочкой. Наконец, он причалил к уже знакомому берегу лобка, слегка сдавил мышцы живота, и Феликс выгнулся. Его возбуждение заметно увеличилось.       Хëнджин с улыбкой подумал, что бы он делал и кем бы стал, если бы из-за своей трусости никогда так и не узнал, что низ живота у Ликси такой чувствительный. Но теперь он это знал, и, что приводило его в ещё больший, почти по-детски захлëбывающийся восторг, он знал это один в целом мире. В мире, похожем на большой сиреневый сад. И Хëнджин был единственным, кто мог сделать Ликса таким, каким тот сейчас лежал перед ним. Возбуждëнным, расслабленным и одновременно испуганно сжимающимся в сладком предчувствии. И Хëнджину было до жути интересно, что Феликс с полным отсутствием знаний о сексе мог предчувствовать с таким довольным выражением лица. Хотя, может быть, та статья была написана не так сухо, как Хван себе представлял.       Видя, что тело младшего начинает покрываться мурашками, Хëнджин приподнял его ноги под коленки и развëл чуть шире. Потянулся за лëгким поцелуем, за глазами, доверчиво моргнувшими ему. Оторвавшись от губ, поставил руки по обеим сторонам от золотых, рассыпанных по покрывалу прядей. Прикрыл глаза одновременно с Ликсом, сосредотачиваясь на ощущениях внизу.       Головка нащупала складку между ягодицами, мягко втиснулась между ними. Хëнджин почувствовал влажные края входа. Надавил чуть сильнее, и головка, кажется, вошла, но Ликс вдруг сжался. От неожиданной боли Хëнджин открыл глаза и увидел перед собой щëку, усыпанную веснушками и капельками пота, до белизны поджатые губы, зажмуренные глаза. Дрогнувший подбородок. Феликс отвернулся от него.       Хван сжал кулаки и вышел из напряжëнного тела. Не встречаясь с наверняка округлëнными, словно у цыплëнка, глазами Ликса, он спустился чуть ниже. Поцеловал живот, толкнувшись языком в овальную дырочку пупка. Почувствовал руку на своих волосах — Феликс, не понимая, что произошло, пытался вернуть его назад.       И вдруг, припав губами к мягкой юношеской коже, Хëнджин изо всех сил выдохнул воздух, надувая губы. В тихом саду раздался странный звук, от которого, кажется, разлетелись все птицы. Ликс обхватил Джинни ногами, захохотав от резкой смены ощущений и ужасно яркой щекотки, пустившей мурашки по всему телу. Так ему делала мама в детстве. И Хëнджин сделал так ещё раз, и снова, и снова, совершенно не обращая внимания на пятки, колотящие его по спине, и ладони, сжимающие его волосы. Феликс, смеясь, пытался вывернуться, но по животу продолжали расходиться приятные вибрации.       Младший упустил момент, когда смех было легко остановить, поэтому не смог прекратить, даже когда Хëнджин снова навис над ним, подкладывая ладони под его голову, как подушку, даже когда головка вновь раздвинула стенки, с трудом проникая внутрь.       Хëнджин поцеловал его в лоб и сделал первый толчок. Феликс поперхнулся воздухом вперемешку со смехом. Сжался, заставляя Джинни зашипеть и вонзиться в его губы зубами.       И Хван начал двигаться. Феликс, выпучивший глаза, не мог понять, что он должен делать, куда именно поворачивать бëдра и требуется ли от него вообще хоть что-то. Но Хëнджин не давал думать слишком долго — раздвигал губы своими губами, толкался языком в его рот, поглаживал большими пальцами виски. Ликсу казалось, что Джинни входит в него и сверху, и снизу. И вдруг он поймал ритм — одинаковый и там, и там. Томный, медленный, завораживающий. Феликс подавался вниз — и Хëнджин толкался в него, приподнимая вверх, Феликс приоткрывал рот, высовывая язык, и Хëнджин подхватывал, вдавливая обратно своим.       Иногда Ликс приоткрывал глаза и видел, что звëзды на чёрно-синем небе двигаются в том же темпе.       А у Хëнджина была своя темнота. Закрывая глаза, он чувствовал, как вонзается в темноту Ликса, в его узость, необъятную, как чрево матери, которое становится вселенной для новорождённого.       — Ты у меня первый, Ликс… — сам не осознавая, как двигаются слипающиеся губы, прошептал Хëнджин.       Феликс прижался к нему, почти повисая на шее и пытаясь соприкоснуться с ним всеми возможными участками влажного тела. Хëнджин вжался в него в ответ, вдыхая запах вспотевшей кожи между плечом и шеей. Они увеличили темп, потому что ощущения внизу живота и в паху были уже почти невыносимыми — до закатывающихся глаз и тихих всхлипов. Хëнджин хотел спросить, близок ли Ликс, как-то сместился, сдвинулся, а тот вдруг вскрикнул, сжимая ещё сильнее кольцо рук вокруг его шеи. Укусил в плечо и, вновь получив толчок, впился в кожу зубами до крови.       — Джинни…       Хëнджин стал толкаться в него со скоростью, за которой, кажется, и сам не мог угнаться. Не было ни ритма, ни дыхания, ни сознания — сплошной хаос шлепков и стонов, в котором они крутились нераспутываемым комком тел. Единой чернотой точки до образования вселенной. Ликс теперь сжимал Хëнджина ещё сильнее: при каждом движении упругие стенки будто сдирали с него кожу.       Руки Феликса случайно соскользнули с влажной спины, он немного отстранился от старшего. В ту же секунду холодок ночи коснулся набухшего члена, до этого находившегося в тëплой складке трущихся друг о друга тел. И юноша излился, отпуская руки, падая на покрывало, не отрывая взгляд от Хëнджина, который, выгнувшись, низко застонал.       Ликс почувствовал, как по ягодице что-то течëт, сначала тëплое, а потом, когда Хëнджин вышел, начинающее остывать на прохладном воздухе.       Джинни упал на него, обхватив руками и ногами, резко дëрнул на себя, и они сделали один переворот, оказавшись на краю покрывала. Другой освободившейся частью Хëнджин укрыл их разгорячëнные тела.       В тëплом коконе посреди абрикосового сада ещё долго копошились две бабочки, лаская друг друга, тихо смеясь и согреваясь в миллионах шëлковых нитей, которые их соединяли.

***

      В саду послышались шаги. Высоко поднявшееся солнце пекло так, что мистер Хван расстегнул рубашку, обнажая волосатую грудь, а мистер Ли, тяжело шагая, обмахивал себя какой-то очередной бумажкой, которую читал, пока ехал в такси.       — Куда они делись?       Мистер Хван уже собирался звать мальчиков криком, нарушив спокойствие сада, как вдруг заметил за деревьями, внизу, что-то белое. Он отодвинул ветку, и с неё с глухим стуком свалилось на траву несколько зелёных абрикосов. Мистер Ли, следуя за ним, пригнулся, чтобы не задевать ветки — если дедушка Хван увидит упавшие абрикосы, пощады не будет — и, подняв те плоды, которые уже было не спасти, сложил их в карман. А потом его взгляд остановился там же, где замер взгляд друга.       Из огромного свëртка ткани, напоминающей любимую белую скатерть миссис Хван, выглядывали четыре ступни.       Две из них закопошились, провели пальцами по другим, поглаживая их, а сверху из свëртка показалась голубая макушка. Рука откинула краешек ткани, высунулся нос, втянувший воздух, закрытые глаза зажмурились в предчувствии света.       Мистер Хван узнал в этом голубоволосом мальчике своего сына. И подошёл ближе.       Хëнджин, наконец, приоткрыл опухшие глаза, расплылся в улыбке, аккуратно потягиваясь плечами и шеей, словно боялся разбудить того, кто спал рядом.       И замер, глупо моргнув. Пелена сна мигом рассеялась.       А потом тело, лежащее рядом с ним, резко дëрнулось, отбрасывая импровизированное одеяло. Феликс, которого мистер Ли, кажется, тоже узнал, сонно стëр с груди капельки пота — к утру в их коконе стало жутко жарко. Но теперь, без одеяла, обнажëнное тело обдало приятным свежим воздухом.       Хëнджин настолько быстро, насколько мог, снова укрыл его, а заодно и себя.       Под тканью началось копошение, Хван, кажется, тряс юношу за плечо и что-то шептал. А потом движение под скатертью — мистер Хван, пока ждал, убедился, что это была она — прекратилось. Из-за края выглянули две макушки — золотая и голубая — и четыре больших глаза.       — Что ж вы наделали, дурачьë?       Мистер Хван сел на траву, пачкая в зелени и земле бежевые штаны. Мистер Ли подошёл к нему, опустился на корточки рядом, начиная крепко массировать его плечо. Сначала мужчина нервно отмахивался, но потом, кажется, расслабился. Как, впрочем, и сам мистер Ли. Немного придя в себя, они вместе подняли глаза на сыновей и, конечно, встретились с двумя прямыми, честными взглядами.       Но Хëнджин долго не продержался — и смущëнно улыбнулся, неосознанно прячась за Феликсом. В абрикосовом саду раздался его тихий голос.       — È la vita, papà.