Метаморфозы

      Госпожа Джулиани сжала щëки Хëнджина и поцеловала его два раза в образовавшиеся упругие складки.       — Non aver paura, giovanotto. Soprattutto quello che succede oltre la tua volontà.       Когда женщина, приподнявшаяся для поцелуя на носочки, снова коснулась пятками земли, она сразу бросила взгляд в сторону Феликса, но ничуть не приблизилась к нему — только опустила голову. Ликс смотрел на неë сведëнной, будто от резкой боли, кожей лба, а глазами уставился в землю.       Господин Джулиани крикнул с террасы внизу:       — Il minibus sarà tra dieci minuti!       Ликс вдруг поддался вперёд, к женщине, но она сжала пальцами его шею и не дала себя обнять. Никто из них не смотрел друг на друга. Феликс положил свою ладонь на еë — мягкую, пахнущую кремом для рук, всю в мелких морщинках — и ещё сильнее вжал в свою шею.       — Vai, Ragazzo mio. Ci vediamo, ci vediamo…       И женщина выдернула свои дрожащие пальцы из-под прижатой к ним щеки.       Когда Ликс спустился на террасу, он не сдержался и обернулся, приковывая глаза к балюстраде. Но на ней никого не было. Его опущенная линия губ дрогнула, словно сведëнная судорогой. Хëнджин, проходя мимо, неловко потрепал его волосы — одним угловатым движением.       В этом был весь Феликс. Он обладал тем, что называют открытым сердцем — таким, которое легко ранить и довольно легко залечить, потому что он сам вскроет для врача грудную клетку, потому что сердце находится очень близко к тонкой стенке кожи, потому что оно почти не боится прикосновений. С таким сердцем Ликс мгновенно реагировал на любые колебания мира: ему было легко радоваться и легко плакать, и то, и другое получалось делать с временным разрывом в несколько минут. Ликс знал это за собой.       Хëнджин был другим. Он, кажется, реагировал только на то, что дотягивалось до нежной мякоти внутри его перламутровой раковины. То, что волновало или трогало других, того же Феликса, могло не вызвать у него никаких эмоций, ни одного содрогания мышцы на лице, но, если Хëнджина действительно что-то задевало, то это впечатывалось в него глубоким чувством. Образовывалась новая рана — от счастья столь же глубокая, как и от горя.       А когда что-то сильно его ранило, юноша опечатывал вход своей раковины тишиной и молчанием, в одиночестве исследуя и залечивая новую эмоцию. Таким, кажется, был Хëнджин.       Поэтому для него было сложным многое из того, что Феликсом переживалось очень легко. Ликс мог пустить что-то на самотëк, мог позволить себе руководствоваться только интуитивным чувствованием. И мог, запутавшись в многочисленных ярких ощущениях, пролетающих перед сознанием, как поезд с тëмными окнами, упустить что-то действительно важное, проглядеть единственное окно, в котором горит слабый свет.       Но вчера, у закатного критского моря, он понял, что совершается нечто более важное и серьёзное, чем всё, бывшее до этого. И что, если Хëнджин задаст вопрос, то Феликс должен знать, что ответить.       Ликс должен был попытаться понять, выдержит ли его тонкая сеть только начинающих сплетаться друг с другом чувств — пред-чувствований — груз того, что испытывал Хëнджин и о чëм он сам, видимо, лишь догадывался. Потому что сеть, прими она на себя эти глубоководные сокровища, больше не имела бы права порваться.       Так что теперь, когда Хëнджин совсем закрылся, точно в раковину залез, Феликс не торопился его оттуда доставать. Ему тоже нужно было о многом подумать. Им обоим нужно было быть честными с самими собой, потому что они хотели быть честными друг с другом.       И, думая, Феликс удивлялся тому, что большинство действий совершается человеком бездумно и инстинктивно. И ещё больше — тому, что даже тот, кто эти действия совершает, постфактум может интерпретировать их как угодно. Словно и не он вовсе всё это делал.       Казалось, из этого замкнутого круга было не выбраться. И требовалось землетрясение, чтобы всколыхнуть все осевшие за десять лет их дружбы чувства.       Не были ли постоянные прикосновения, желание остаться только вдвоëм и радостное спокойствие следствием простой многолетней привычки? Но, если это была лишь привычка, почему она не разрушилась сразу же, как только дивный новый мир открылся перед ними? Почему, что бы они ни делали друг с другом и с чужими, ничего — ни прикосновения, ни желания, ни радость, когда они рядом, — не менялось? И было ли это чувство тем, что нельзя преодолеть? Тем, ради которого нужно было всё изменить? Или это всего лишь юношеская блажь?       Феликс, кажется, начинал понимать, в какой лабиринт попал Хëнджин. Точнее, загнал сам себя, как борхесовский Минотавр, несчастный царский сын.       я знаю, что мой избавитель существует и в конце концов он ступит на пыльный пол. если бы моего слуха достигали все звуки на свете, я различил бы его шаги. хорошо бы он отвел меня куда-нибудь, где меньше галерей и меньше дверей. каков будет мой избавитель? — спрашиваю я себя. будет ли он быком или человеком? а может, быком с головой человека? или таким, как я?

***

      Париж встретил их дождём. И, хотя в этом городе у семьи Ли и Хван были давние друзья — семья Готье — Хëнджину и Феликсу пришлось снять номер в гостинице. Квартира, в которой жил господин Готье со своей матерью, была крохотная, совсем не такая, какой он её описывал по телефону, и там едва ли доставало места для них двоих, не говоря уже о гостях. Чтобы не расстраивать родителей, юноши сказали, что благополучно расположились у Готье, а сами поехали за город, туда, где гостиницы были дешевле.       Как только они заселились, Хëнджин, не говоря ни слова, куда-то ушёл, а потом написал Ликсу, что встретится с ним уже у Лувра. Но называть это встречей было с его стороны лукавством. Феликс, зашедший под пирамидальный купол музея, едва узнал его в толпе, хотя заметил почти сразу. Заметить было не сложно — просто ни у кого здесь больше не было ярко-голубых волос. Пряди Хëнджина были коротко острижены, они подчëркивали длинную шею, очерчивали небесной голубизной красивую форму лица, чëлка слегка прикрывала высокий лоб. Феликсу настолько мгновенно понравилось то, что он увидел, и в то же время настолько сильно испугало, что, пока он подходил, его лицо подрагивало от столкновения совершенно разных эмоций.       Хëнджин не смотрел на него, хотя, конечно, тоже заметил в толпе. И Феликс понял, что не должен ничего говорить, что от любого прикосновения словом и кожей эта ходячая открытая рана брызнет на него кровью. Хëнджин ломался изнутри. Ещё сильнее, чем на протяжении всех двух недель до этого.       По фасеткам пирамидального стеклянного купола струился дождь. Серовато-голубой цвет неба напоминал цвет нескольких прядей в коротких волосах.       Юноши молча прошли турникеты и двинулись в музей. Но Феликс почти сразу понял, что все его попытки заинтересоваться греческой и римской скульптурой, средневековой живописью, картинами эпохи Возрождения и далее по списку были бессмысленны. Он просто следил за Хëнджином: тот бродил по залам, как потерянный зверëк, скользя взглядом по картинам и особенно ни на чëм не задерживаясь. Он не остановился даже у Клода Лорена, пейзажами которого была заполнена вся его галерея в телефоне. Зато, проходя мимо Дега, ненадолго задержал на пастельных балеринах своë полувнимание.       Девушки казались и красивыми, и некрасивыми одновременно.       Хëнджин скрестил руки на груди.       — Я не понимаю, зачем всё это нужно.       Феликс молча посмотрел на него. Хëнджин отвёл взгляд, чтобы Ликс даже зрачка его не увидел.       — И чем мне всё это… так нравилось? Для чего это… всё.       Феликс не был уверен, что понял его, и от этого непривычного чувства он казался самому себе абсолютно беспомощным. Но, чтобы не молчать, чтобы услышать от Хëнджина ещё хоть что-то, он сказал первое, что пришло в голову:       — А зачем ты рисуешь? Ведь ты же… чувствуешь в этом необходимость?       Но Феликс просчитался. Точнее, он попал в самую точку, и спугнул юношу резкой болью от задетой раны. Хëнджин ответил ему вполголоса — и вполоборота.       — Я больше не чувствую… Я, кажется, больше не хочу.       И в этот момент Феликс видел не Хëнджина, а сплошное движение, бесконечное желание сбежать, смазавшее черты красивого лица и превратившее волосы в призрачный голубой мазок.       Ликс не запомнил из Лувра ничего, как будто их с Хëнджином там вовсе не было.

***

      Вечером того же дня они были приглашены господином Готье на маленькую встречу интеллигентов. Кафе, в которое они пришли, располагалось на первом этаже дома господина Готье и принадлежало, по приятному совпадению, ему самому.       Стеклянные двери открылись, оповестив о вошедших юношах «музыкой ветра». Кафе было небольшое, посреди зала стояли три высоких столика на витиеватых ножках, на стенах поблескивала в тусклом свете зеленоватая глазурь плитки, висели репродукции Матисса. Но большую часть пространства занимала массивная барная стойка из тëмного дерева, отделанная маркетри.       Туфли мягко ступали по бордово-зелëному ковру.       Господин Готье за стойкой махнул Хëнджину и Феликсу рукой, а потом покрутил в воздухе пальцем — мол, осматривайтесь. Через несколько минут растерянного блуждания взглядом по залу они, не сговариваясь, решили подойти к двум пожилым мужчинам, одетым в старомодные костюмы-тройки и держащим в руках резные трости. Конечно, юношей начали спрашивать, чем сейчас занимаются родители, не собираются ли они в Дрезден на конференцию в начале декабря, как молодым людям Исфахан и читали ли они Эдварда Саида — ах, да, вы же и есть сам Восток, какой уж тут ориентализм, но вы так непохожи на корейцев — и всё в этом духе.       Вдруг между мужчинами вклинилась высокая девушка, взяла бокал одного из них и сделала глоток портвейна.       — Papa, c'est eux? — быстро оглядев Хëнджина и Феликса, она указала в их сторону рукой со стаканом, слегка оттопыривая мизинец. Янтарная жидкость качнулась, лëд хрустнул в стеклянных стенках. — On vous attendait, vous et ces vieux…       И она исчезла так же внезапно, как появилась.       — Monsieur Hwang, monsieur Lee! — раздалось из дальнего угла зала, нарушая спокойствие меблировочной музыки Сати.       В тëмной части зала, освещëнной лишь одним большим торшером Тиффани, расположилась совсем другая компания. У дальней стойки бара стояло несколько парней и девушек. Та, что подошла к Хëнджину и Феликсу, теперь полусидела на высоком деревянном стуле, покачивая ногой. Из-под шëлковой ткани мерцала застëжка лаковой остроносой туфельки. На девушке было прямое чëрное платье на бретельках, свободно стекающее с худощавых плеч. Коротко остриженные каштановые волосы открывали вид на длинную шею.       — Michelle, sans Madame et Miss, — она протянула Хëнджину и Феликсу обе руки, а пока они раздумывали, должно ли это быть простое рукопожатие или всё-таки поцелуй, представила остальных молодых людей. Феликс уже собирался наклониться к руке, когда тонкие пальцы исчезли из его ладони.       — Hyunjin, sur les photos que papa a montrées, tu avais les cheveux noirs, — она откровенно рассматривала его короткие голубые пряди, и Феликс заметил, что их причёски чем-то похожи, — C'est super. Que penses-tu de cet endroit?       Парень, представленный Робином, дал гостям по бокалу виски. Хëнджин сделал глоток и медленно огляделся:       — À la cafétéria Gerbois…       — C'est génial! Qui est Votre impressionniste préféré? — Мишель перескакивала с ты на Вы так же быстро, как с высокого стиля речи на разговорный, словно перемещалась между двадцатым веком и двадцать первым. И столь же легко она перелетала с одного вопроса на другой, пока еë карие, не тронутые макияжем глаза не мигая следили за лицом собеседника.       — Hum…— Хëнджин приподнял бровь, — Basil?       — Pourquoi?       — Parce qu'il est parti à la guerre,— и он крутанул лëд в бокале.       Робин громко рассмеялся:       — Alors votre poète préféré doit être Rimbaud, parce qu'il est parti dans l'armée néerlandaise?       Хëнджин не успел ответить, как та, которую звали, кажется, Анни, вставила:       — Vous voyagez comme Rimbaud et Verlaine? Composez des poèmes, faites de la traduction et de toutes sortes de choses…— даже в тусклом свете было видно, что щëки девушки были покрыты красными пятнами.       — Annie, tu es saoul, mais tu as vraiment raison, — Поль кивнул в сторону Феликса. — Regarde ces deux-là…       Мишель вдруг спрыгнула со стула, острые каблуки глухо ударились о ковёр. Девушка подошла ближе к Хëнджину, который не сводил с неё глаз. Феликс сжал тонкое гранëное стекло в пальцах.       — L'art est faux? — спросила она, забирая у Хвана пустой стакан и передавая его Робину.       —Je suis relativiste.       — Nathalie Sarrot?       — Alain Rob-Grillet.       — C'est bien, et qu'en penses-tu?       — Les objets semblent irréels, existants et inexistants en même temps, comme dans les «Gommes»…       — Et le temps aussi.       — Et le tueur est celui qui enquête sur l'affaire.       — Et le tissu du roman change comme elle veut.       — Et en général, comment pouvons-nous raisonner sur la vérité et le mensonge, si nous sommes trompés par notre propre mémoire?       — Ou nous trompons-nous par la mémoire?       Хëнджин усмехнулся, опуская голову и рассматривая лаковые носки своих туфель. Он заложил одну руку в карман брюк, а другой стал покачивать только что налитую в его стакан янтарную жидкость.       — En tout cas, — протянул он, — nous ne savons pas ce que nous ressentons et ce que nous voulons ressentir, ce que nous pensons et ce qui est imposé…       — Culture.       — Et la société.       — L'homme qui ment, non?       — Plutôt tous ceux qui disent leur vérité.       — Mais c'est si subtil chez Sarrot…       Поль положил руку Феликсу на плечо и наклонился к его уху:       — J'ai toujours eu du mal à parler à Michelle, mais je ne peux pas les écouter tous les deux.       Феликс опрокинул в себя виски.       Никто уже и не слушал то, о чём говорили Хëнджин и Мишель. Все принялись обсуждать какую-то недавнюю парижскую выставку.       А Феликс завис меж двух словесных пространств, и спустя пару минут они начали путаться друг с другом, потрескивая в голове. Он хотел попытаться заговорить с Мишель и Хëнджином, но его постоянно дëргали Поль и Анни, рассказывая что-то, что ему было совсем не интересно. Именно сейчас совсем — вот вообще — не интересно. Кроме того, эти двое — лëгкая, как чëрная птичка, Мишель в своём изящном платье и Хëнджин в тонком пиджаке, накинутом на чëрную футболку с большим вырезом — эти двое сплетали свою золотистую сеть, которая для Феликса оказывалась невидимой, сколько бы он ни всматривался в их двигающиеся губы, сколько бы ни прислушивался.       Ликс не очень любил французскую литературу, и за неё в их дружбе всегда отвечал Хëнджин, рассказывая ему сначала о Жюль Верне и Дюма, а потом и о Бодлере, и о Рембо, и о Грийе. Кроме того, французский Феликса был хуже, чем у Хëнджина, так же, как итальянский Хëнджина немного уступал итальянскому Ликса. Но он впервые за столько лет почувствовал эту разницу. Раньше эти языки принадлежали им обоим, и они одалживали их друг другу, заполняя пробелы в знаниях, скрывая пустоты. А теперь у каждого из друзей было только то, что было у каждого из них — в отдельности — ни больше, ни меньше. И Феликс вдруг почувствовал, что своего у него… очень мало.       Однако он потерялся не только поэтому.       Просто сейчас Хëнджин говорил что-то совсем незнакомое. Что-то на новом, холодном и ироничном языке, который он заворачивал в красивую французскую оболочку. Такой Хëнджин был привлекательным, чарующим, но в нём был один недостаток: он не замечал Феликса. И Ликсу оказалось достаточно всего лишь секунды, чтобы понять, что за чувство вызывает такую боль, почему ему сейчас — и всегда — хотелось, чтобы Хëнджин его замечал.       А сейчас — чтобы замечал только его.       Ликс так задумался, что, когда заставил глаза отвлечься от слепого разглядывания красно-зелëных узоров ковра, оказалось, что Поль, Анни и Робин уже заказали вторую бутылку портвейна, а Хëнджин бегло мазнул рукой по его плечу и обошёл, не глядя.       Наступила тишина. В плейлисте кафе менялась композиция.       Феликс сорвался с места, не замечая, как виски всхлипнуло и перелилось за край стакана. Он нагнал Хëнджина и Мишель у входа: они стояли плечом к плечу под козырьком кафе, вглядываясь в серость города за стеной дождя.       Хван повернулся на звук дверных колокольчиков. Мишель тронула его локоть, заставляя посмотреть на себя.       — Je vais essayer un taxi, — сказала она и, прикрывая макушку ладонями, выбежала из-под навеса.       Хëнджин приблизился к Феликсу. Короткие голубые пряди слегка вились от влаги, щëки были скрыты румянцем, а глаза — непривычной поволокой. Феликс долго, слишком долго не мог ничего сказать. Он не знал, что должен сделать.       — Хëнджин, ты же… — он опустил глаза на цепочку, холодным металлом целующую выпирающие ключицы друга, — ты же так хотел познакомиться с такими, как мы… А теперь — уходишь…       Это было не то.       — Да нет таких, как мы, Феликс, — Хëнджин подошёл ещё ближе. Пальцы, в которых младший держал стакан, соприкоснулись с его хлопковой футболкой. — Посмотри на них, они все снобы и извращенцы.       — Может, ты… слишком многого от них ждëшь, — это было не то. Они не об этом должны были говорить. Феликс осторожно потянулся к ткани рукой и незаметно зажал крохотную складочку между средним и указательным пальцами. Хотелось, чтобы этот дурацкий стакан случайно выпал из руки и разбился.       — Не знаю, может быть, — Хëнджин вдруг коснулся ликсовой холодной щеки, поглаживая большим пальцем холмик брови. Остальными неспеша зарылся в мягкие волосы, от влажности ещё сильнее пахнущие мягким мужским шампунем.       Ликс смотрел себе под ноги, не мигая.       — Но, вообще-то… — начал Хëнджин, а Феликс вдруг ощутил между его ладонью и своей кожей тонкую полоску холода. Хотелось еë стереть.       Хван видел, как брови юноши трогательно свелись к переносице. И веснушчатая щека потянулась к его ладони так доверчиво, словно Ликс до сих пор думал, что Хëнджин его друг.       — Вообще-то… — голос Хëнджина дрогнул, — я не жду от них ничего особенного. Просто они должны быть такими же, как ты.       Он запустил пальцы ещё дальше в волосы и взъерошил золотистую макушку.       Садясь в такси, Хëнджин не проверил, зашёл ли Феликс в кафе — не было смысла проверять. Он стряхнул дождевую влагу с волос, снял пиджак и накинул на плечи Мишель.       Они высадились у музея Орсе, пошли вдоль Сены. Пытались разглядеть Лувр, не отражающийся, конечно, во взбаламученной дождём воде, купили алкоголя — не думая, что именно покупают — и долго наворачивали круги по площади Согласия. Разбили бутылку и собирали её по осколкам, чтобы донести до мусорки, вышли на улицу Риволи, а от неё — на Елисейские поля. Хëнджин прикурил от сигареты Мишель, защищëнной от дождя их ладонями, закашлялся, глотая дым вместе с водой. Площадь Этуаль хлестало дождём. Юноша поднял голову к Триумфальной арке, заслоняя рукой глаза — словно на него лился свет, а не дождь.       — Quel dommage que je ne sois pas chirurgien et que je vis à l'hôtel Enternacional.       Мишель вдруг повернула его к себе, обвила голую шею руками — пиджак упал с еë плеч в лужу — и поцеловала. Хëнджин сошёлся с ней языками, чувствуя, как глотает дождевую воду. А потом они бегали под серебром громадной Триумфальной арки, смеялись и играли в Равика и Жоан.       — Le jour où je mourrai, la guerre commencera… — улыбнулась Мишель, ловя чужие губы своими.       Хëнджин, наклоняя голову и прикрывая глаза для поцелуя, заметил пиджак, лежащий мокрым бескостным телом посреди площади.       И захотелось домой.       Мишель обернулась туда, куда он смотрел. А потом, медленно вернувшись к его лицу, стëрла капли дождя с его холодной щеки.       — Au revoir?       Юноша улыбнулся, отстраняясь, размыкая руки.       — Au revoir, Michelle.       Хëнджин побежал к пиджаку, подхватил его с асфальта и помчался к дороге. А после он долго протягивал руку, словно утопающий в море, в попытке поймать такси. Фигура у Триумфальной арки под завесой дождя давным-давно растаяла. Может быть, раньше, чем Хëнджин побежал за пиджаком.

***

      Хëнджин дëрнул ручку двери — та оказалась не заперта. Так легко поддалась, словно ждала, пока её откроют.       Когда он зашёл в маленькую комнату — пыльный ковролин, две узкие кровати, стол и зеркалом над ним — то увидел Феликса. Он вместе со своим отражением расстëгивал воротник чëрной рубашки. Его фигуру освещал холодный свет фонаря, раздробленный каплями на забрызганном дождëм окне.       Феликс как будто тоже только что вернулся, но Хëнджин посмотрел на его ботинки, стоящие в обувнице — капли грязи на лаковой поверхности полностью высохли.       Одеяла на кроватях не смяты и лежат идеально ровным саваном.       Хван снял пиджак, подошёл к напольной вешалке, зацепил рукав за крючок. Феликс заново застегнул воротник и заново принялся расстëгивать. Хëнджин снял пиджак с крючка. Взъерошил голубые волосы, стряхивая влагу. Встряхнул пиджак — брызги рассыпались по синему ковролину. Снова повесил, теперь за другой рукав. Было так тихо, что слышался стук капель, срывающихся с труб за окном, капель, срывающихся с рукавов пиджака.       Хëнджин, тяжело касаясь ступнями пола, словно шëл по песку, приблизился к Феликсу и встал рядом с ним. Они оказались плечом к плечу в старом, грязном зеркале. У кого на щеке, у кого на лбу лежали мутные отпечатки чужих пальцев. Может быть, чьë-то дыхание, которое кто-то когда-то ненарочно оставил на стекле.       Феликс посмотрел прямо в глаза Хëнджина — нет, не прямо, через зеркало. А потом Хëнджин на протяжении — на протянутом остром канате времени, взрезающем леденеющие пятки — нескольких секунд видел только светлую макушку. Ликс опустил голову.       Дождь совсем закончился, за окном стало тихо, как будто весь мир, замерев, чаял воскресения из мëртвых — так бывает только перед рассветом. Феликс сжал руками край стола, слегка качнувшегося, расправил плечи и стал распрямлять руки, словно выбираясь из коробки. Поднял глаза.       И улыбнулся, немного виновато.       Хëнджин почему-то не смог смотреть, закусил внутреннюю мякоть щеки, прижался ей к собственному плечу, вдавливая подбородок в ключицу. А потом заметил, что Феликс сделал то же самое. Хëнджин сглотнул. Облокотился о стол и посмотрел в зеркало из-под голубых прядей. И Феликс повторил. Смял одну губу другой — Феликс повторил.       Они больше не разрывали миражного, помноженного на зеркало контакта глаз. Через эту поверхность было чуть легче смотреть. Хëнджин облизал губы. Феликс тоже дотронулся до своих, прикусывая язык.       Это был тот портрет, который даже не обязательно сжигать, чтобы вернуться к самому себе. Это был тот портрет, который, принимая на себя все уродства его, Хëнджина, ошибок, оставался чист. И Хëнджин, кажется, никогда не поймёт, как у Феликса это получается.       Хван резко бросил голову вниз, она качнулась, как на отпущенной пружинке. Ладони оттолкнулись от стола.       Юноша отвернулся от своего портрета и, помедлив, опустился на край кровати.       — Ликс.       Он снова встретился с чужими чëрными глазами в зеркале, смотря на них через плечо друга.       — Ты ведь не умеешь целоваться? — усмехнулся чему-то, царапнул ладонь большим пальцем, не выдержал и опустил глаза. — Хочешь, я научу?..       Феликс оттолкнулся ладонями от стола и, бросившись к другу, схватил его за грудки футболки.       — Послушай, Хван Хëнджин, — со всей силы дëрнул его на себя, поднимая с кровати, — прекрати заниматься всякой фигнëй. Если хочешь делать — делай. И не надо придумывать эти идиотские отговорки…       Хëнджин пролез своими руками под руками Феликса и тоже схватил его — за расстëгнутый воротник рубашки. Дëрнул так сильно, что на груди оторвалась пуговица, оставив после себя оголившееся чëрное мясо.       — Научить он хочет… — Феликс дëрнул его на себя ещё раз. Хëнджин в ответ. Феликс оттолкнул его, ударяя в ключицы кулаками, Хëнджин тоже оттолкнул, сдавливая большими пальцами впадинку на шее. И тут же притянул, встряхивая так, что у Феликса на секунду закружилась голова. Они чуть не столкнулись носами. Придя в себя, Феликс встряхнул его в ответ. Так они продолжали притягивать и отталкивать друг друга, пока не затекли руки, пока воздух в груди не был выпотрошен окончательно, пока лица и тела не отдалились на безопасное расстояние.       Хëнджин зажмурился и ткнулся губами в губы Феликса.       Кажется, немного не попал, но он не мог понять до конца. Потому что они соприкоснулись больше кожей, чем губами. Хëнджин ощущал только тоненькую мягкую линию и, лишь сквозь кожу, чужую твëрдость зубов.       Феликс смотрел вниз на их соприкоснувшиеся лица, смотрел широко открытыми глазами, но не двигался, не отталкивал, не притягивал.       Они пытались понять, было ли это то, чего так хотелось. Было ли это то, ради чего стоило разрушить всё.       Феликс сжал ткань чужой мокрой футболки до дрожи в пальцах. Хëнджин всё ещё пах дождëм.       Два тела в темноте замерли, прижатые друг к другу той частью, которая вдруг показалась обоим до ужаса странной. Словно они чувствовали свои губы впервые за восемнадцать лет — и теперь не знали, для чего они нужны и что с этим делать.       Удары бешенно бьющегося сердца раздавались даже во рту, крепко запечатанном чужим ртом. Хëнджин нахмурился, втянул воздух носом и медленно разомкнул губы. Но, кажется, ничего не изменилось. От неопределëнности хотелось плакать. Феликс не издавал никаких звуков и не делал никаких движений, сердце тоже ничего не говорило — просто отталкивалось от грудной клетки, испуганно упираясь в неë пульсирующей оболочкой. Кровь прибивало к коже, как тяжëлые камни к берегу. В жутком помутнении Хëнджин не заметил, как внутренней, влажной стороной губ коснулся чего-то бархатистого. Феликс, увидев это или, скорее, уловив на своëм лице что-то незнакомое, что-то совсем другое, касание, проникнутое тëплым дыханием, тоже вдруг приоткрыл рот. Зажмурился.       Их губы соприкоснулись. Прижались — трещинка к трещинке, контур к контуру. Феликс ощутил лëгкий запах сигарет и перегара.       Хëнджин отстранился. Открыв глаза, он взглянул из-за своих ресниц на подрагивающие веки юноши, на его невинную впадинку над верхней губой, до которой впервые удалось дотронуться, на своего друга, с которым он спал в одной кровати десять лет.       — Твою мать…       Хëнджин резко отпустил воротник. И вместо него сжал пальцами чужие скулы. Язык толкнулся в приоткрытый рот, встречаясь с удивлëнным, от неожиданности непокорным другим языком.       Ликс будто сорвался с обрыва. Сам не понимая, что делает, он отпустил уже растянутую футболку Хëнджина, по затëкшим рукам прошла судорога, а затем вдруг обвил чужую шею, сжимая еë в ломаном кольце своих рук. Смял пальцами собственные локти до боли. Впечатался языком в другой язык.       Но Хëнджин всё ещё чувствовал сопротивление внутри его горячего рта. Руки Феликса притягивали Хвана к себе, в то время как язык выталкивал. Хëнджин сдавил пальцами его загривок. И с какой-то злостью смял гибкую мякоть зубами, всасывая еë до закатывающихся глаз.       Было странно. Ему так хотелось продлить этот момент, так хотелось войти ещё глубже, так хотелось испытать ещё больше, так хотелось сожрать Феликса, дотянуться до его костей и поселиться среди них, что он не чувствовал сердца. Вообще ничего не чувствовал — только собственное словно голое тело, за одно мгновение сжëгшее одежду, чтобы выбраться из неë. Тело, бьющееся, как один сплошной пульс.       Когда его язык всё-таки выбили, по подбородку Феликса стекла слюна.       Хëнджин, немного наклонившись, долго смотрел на неё. Его пальцы сместились от светлого загривка к мочкам ушей, покрутили их, свернули. Феликс немного запрокинул голову. А Хëнджин снова потянулся вперёд — чтобы одним широким укусом смять кожу вокруг рта, чтобы, оттягивая еë, откусить пухлые губы. Ровно между ног ударила мысль о том, что под носом и на подбордке у Феликса сейчас остаются красные отметины его, Хëнджина, зубов. Он сделал так ещё раз, и ещё раз, пока Ликс не укусил в ответ. Через его разведëнные губы Хëнджин опять проник языком внутрь.       Провёл ладонью по веснушчатому лицу, зачëсывая пряди назад и сильно натягивая кожу у лба. Феликс непроизвольно отклонил голову, а Хëнджин, почувствовав, что тот на миллиметр отдалился, опять схватил его за затылок и вбил его губы в свой рот.       Опустил руки на плечи. Ладони погладили тонкую спину, пальцы смяли рëбра от верхнего до нижнего, сдавили талию, и Хëнджин, не сдержавшись, впечатал Феликса в себя пахом. Жëсткая ткань джинс сдавила возбуждение.       Ликс укусил его за нижнюю губу. Поднялся на носочках.       Он будто попытался забраться на Хëнджина, почти отрываясь от пола и сужая петлю рук вокруг шеи. Старший отступил назад к кровати, повернул Ликса спиной к ней, и они, запутавшись в ногах друг друга, упали. Зубы больно столкнулись внутри поцелуя, кажется, кто-то кому-то прикусил язык, но они уже не разбирались, где чей.       Нависнув над юношей, Хëнджин ещё грубее стал вцеловывать его губы, словно весь свой вес перенëс в них, словно хотел срастись языками, подбородками, носами. Ликс массировал напряжëнные мышцы его плеч. Золотовласая голова запрокидывалась в темп движениям маленьких пальцев.       Они, наконец, нашли ритм, попеременно толкаясь друг в друга языками и слушая равномерные шорохи одежды, одеял, матраса. Скрип кровати, заставляющий уши краснеть.       Но ни Хëнджин, ни Феликс ничего ничего не могли понять, сколько бы ни склеивались мятыми мокрыми губами друг с другом. Душа вышла из сошедшего с ума тела, перестала им руководить — и оставалось только до боли кусаться, целоваться, лизать, пытаясь в спешке поймать чувство, которое постоянно ускользало. Они просто не могли оторваться друг от друга, просто хотели войти языком в узкую глотку и достать до чужого сердца, которое, судя по звукам, было так близко. Но они не понимали, нравится ли им всё это. Либо это слово не подходило, либо его не хватало.       Словно возник язык, который никто из них не знал, язык, который может описать то, что не уловить любому другому — живому или мëртвому. Новый язык, который они учили одновременно тому, как он рождался — в сплетении тел, звуков и смыслов.       Но что Хëнджину определённо нравилось, так это натягивать — он делал так в детстве — большими пальцами кожу у веснушчатых висков и наблюдать сквозь пелену — в детстве этой пелены не было — как закрытые глаза Ликса превращаются в две тоненькие щели, которые хотелось раскрыть.       А пока он, продолжая двигаться внутри влажного рта, думал, раскрыть их пальцами или языком, Феликс согнул ноги в коленях — и вдруг поднял таз, болезненно сталкиваясь пахом с другим затвердевшим членом.       Он просто хотел — осознавшей свой разум кожей, не самим разумом — чтобы Хëнджин лëг на него полностью, а не стоял на коленях по обеим сторонам от бëдер. Но каждый раз, когда Ликс притягивал старшего за плечи, Хëнджин почему-то упирался ладонями в одеяло и отдалялся ещё больше.       Так что Феликс не придумал ничего лучше, кроме как дотянуться до него самостоятельно.       Почувствовав толчок в пах, Хëнджин застонал. Не заметил, как вдавил ногти в чужую шею. Через силу отпрянул. Феликс, снова рухнув тазом на кровать, попытался притянуть его, удивлëнного и растерянного, к себе. Поцеловал, в который раз зажмуриваясь. Хëнджин разорвал поцелуй, отодвинулся ещё дальше. Феликс потянулся в последний раз, но всего лишь мазнул мокрыми губами по пухлым губам.       Хëнджин взял его лицо в свои ладони.       Его дыхания едва хватало ему самому, но он стал дуть на красные закусанные губы, следя, как на коже вокруг рта проявляются широкие царапины от зубов. Ликс лежал с приоткрытыми, отведëнными в сторону глазами, грудь тяжело вздымалась.       Хëнджин медленно надавил большим пальцем на подбородок юноши, размыкая слипшиеся губы и замечая, как быстро они стали сухими без поцелуев. Провёл подушечкой пальца по кромке рта, надавил на внутреннюю сторону щеки, заставляя высунуть язык. Всё-таки это язык Феликса подарил их поцелую привкус крови. Красноватая слюна стекла по щеке.       Хëнджин смотрел так долго, что Ликс захотел сглотнуть скопившуюся во рту слюну и, закрыв рот, прикусил его палец. Подождав, когда содрогнëтся его кадык, старший снова заставил пухлые губы открыться себе навстречу. Он прошёлся подушечкой по скользким зубам, попробовал остриё правого клыка. Приподнявшись ещё чуть выше на руках над Феликсом, заметил красные пятна на загорелой шее и полукруглые следы собственных ногтей.       — Ликс, прости… — он прижался к юноше лбом.       Феликс распахнул глаза и схватил его за плечи.       — Нет, Джинни…       — Нет, я… не о том… но… давай немного подождём… м?       Хëнджин поцеловал его ресницы, чувствуя, как их кончики нежно щекочут губы.       Просто Феликс не мог посмотреть на себя со стороны и не знал, что, вопреки его желанию, глаза у него были испуганные и немного безумные, что ладони то притягивали, то отталкивали Хëнджина, что он невольно пытался свести ноги и вжимался всем телом в матрас. А ещё его губы и шея были так истерзаны зверем, имя которому Хëнджин не хотел давать, что юноша сможет выйти на улицу в лучшем случае завтра вечером.       Их дружбе нужно было время.       Совсем немного времени, чтобы смириться с тем, что она закончилась.