Fatum meum

Уизли. Уизли. Уизли. По мере приближения вечера напряжение сгущалось. Злость накапливалась, медленно окрашивая зрачки в тускло-алый. Злость на Уизли — за то, что посмел посягнуть на чужое. Злость на Грейнджер — за ее слепую веру в дружбу, столь неуместную в данном положении. Злость на самого себя — за обещание не вмешиваться в ее «разумные» желания. Вернувшись ближе к вечеру, Драко нашел девушку в обеденной зоне — все в той же пижаме, в которой имел возможность лицезреть ее утром. Одна нога была подогнута под себя, другая свободно свисала со стула и мерно покачивалась из стороны в сторону. На бедра был наброшен темно-серый махровый плед, а в руках — неизменное сокровище — книга. — Грейнджер. Альфа в два шага преодолел расстояние от входной двери до нее, притягивая к себе и вдыхая легкий аромат запеченных яблочных долек с сахарной корочкой. Пальцы Драко сжались на костлявых плечах чуть сильнее, чем следовало бы, но он почти сразу ослабил хватку. Грейнджер не вздрогнула, а лишь медленно подняла взгляд от страницы, отмечая его пограничное состояние между реальностью и животным инстинктом. — Ты рано, — тихо сказала она, закрывая книгу, крепя закладку на странице. — Достаточно поздно, — отрезал он, отстраняясь ровно настолько, чтобы заглянуть ей в лицо. Алый цвет в зрачках уже угасал, уступая место холодному серому небу. — Ты не выходила из дома? — Нет. Осторожность — превыше всего. Один неаккуратный шаг, и его маленькая пташка окажется в чужих руках. Даже не думай об этом! — Ты, наверное, устала сидеть в четырех стенах, — Драко нежно погладил гриффиндорку по голове, медленно накручивая на палец прядь волос. — Устала, — словно в трансе ответила омега, — очень устала. — Грейнджер… Гермиона. Он опустился перед ней на колени, уткнувшись лбом в ее бедра. Нервозность вновь прорвалась наружу. Мысли о том, что кто-то может прикоснуться к его омеге — сводили с ума. Драко слабо сжал худощавое бедро — почти болезненное движение, но нужное, чтобы вернуть себя в реальность. — Нам нужно поговорить, — он поднял взгляд, встречаясь с карими глазами, в которых читался немой вопрос. — Это очень важно, Гермиона. Оставаясь на коленях и чувствуя холодную твердость пола, Драко осторожно вложил свои руки в ее ладони, настойчиво переплетая пальцы. Он боялся отпустить. Боялся снова потерять — как уже однажды. — Грейнджер, — голос альфы дрогнул, предательски выдавая слабость. — Я не лучший партнер. И точно не лучший альфа. Мне жаль, что наши отношения начались через боль и насилие. Мое обещание измениться — не пустые слова. Пусть не сразу, но у нас получится. Гермиона вздрогнула. В груди разлился теплый, пугающий трепет — от непривычной искренности. — Уизли — он не так прост, как кажется, — продолжил Драко, и в глазах девушки вспыхнула искра надежды. Надежды на помощь. — Он искал тебя. И я не думаю, что его мотивы продиктованы дружеской заботой. — Ты наговариваешь на него… — Грейнджер! — отпуская нежные руки, Драко резко обхватил ее лицо ладонями, проводя большими пальцами по разрумянившимся щекам. — Если он попытается забрать то, что принадлежит мне — я убью его. Если он причинит тебе боль — я сотру его с лица земли. Гермиона вздрогнула, всерьез задумываясь над его словами. И все же где-то в глубине сознания еще теплилась надежда на иной исход событий игры, в которую они с Малфоем были втянуты. — Я пойду с тобой, — сказал он наконец. Карие глаза с удивлением смотрели в его беспокойно-серые. — Но внутрь пойдешь ты одна. Я буду рядом. Если что-то случится — вот. Он отпустил ее, позволяя наконец вдохнуть полной грудью, и вложил в раскрытую ладонь кулон. — Надень его. Почувствуешь угрозу — коснись. Я буду рядом. Мгновенно. Гермиона сжала украшение в ладони, не до конца осознавая его посыл. Угроза? От друга детства? От семьи, что вырастила ее, как родную дочь? Оставалась последняя ниточка — единственная, способная помочь вырваться из оков школьного недруга. Но о каком вреде говорил Малфой? Что, в самом деле, мог сделать ей добродушный, наивный, в какой-то степени глупенький Рон, какой вред могла причинить его семья? Нет. Он ошибается. Гермиона сжала зубы. Он — не она. — Посмотрим, кто окажется прав, Малфой, — блик противостояния загорелся в шоколадом омуте. — Даже если это будет стоить моей неприкосновенности. От собственных же слов Гермиона вздрогнула. Не хотелось и допускать мысли о последствиях ее отчаянного рвения. Это всего лишь Рон. Рон Уизли. Друг, который поможет. — Не ошибись с выбором, пташка. Трепет и теплота расщипились в воздухе, оставляя легкий холодок после слов альфы, но отступать она не собиралась. — Я добьюсь своего, Малфой, — слова, произнесенные практические беззвучно, не вселяли былую уверенность в реализацию плана.

***

Поток мощного воздуха заставил Гермиону слегка пошатнуться, колыхнув легкое платье, выбранное под стать теплому летнему вечеру. Драко же твердо стоял на ногах, уверенно глядя вперед, и продолжал бороться с навязчивыми мыслями. Он успеет. Она не пострадает. Это всего лишь Уизли. — Иди, — альфа легким касанием подтолкнул омегу в спину, помогая сделать первые, неуверенные шаги на пути возвращения к социальной жизни. — Я рядом. Гермиона, столь уверенная в правильности своего решения еще минуту назад, дрогнула, пытаясь удержать равновесие на ватных ногах. Пальцами сжав кулон, врученный альфой перед отправкой в Нору, она обернулась, встречаясь со стальным взглядом, который продолжал молчаливо нехотя подталкивать вперед. Почему от его слов бушующий океан встречается со спокойным берегом, плотно переплетая пальцы? Сейчас или никогда. Если появился шанс заявить о себе — заявить о том, что ее удерживают… Хотя считается ли новоявленный трепет в сердце удержанием? В любом случае она воспользуется этим шансом. Словно в трансе гриффиндорка дошла до перекошенного домика, огни которого бросали теплые блики на чуть пожелтевшую траву. Садовые гномы, так обожаемые мистером Уизли, бегали от одного конца тропинки к другому, перетаскавая в фарфоровых ручках крошечные ростки зелени. Жизнь кипит. И кипела все то время, пока она, как трусливая лань, пряталась ото всех, считая, что лишь она — жертва обстоятельств. Убери ненужные самотерзания, Гермиона. Она вздохнула полной грудью. Из приоткрытого окна потянуло ароматом домашней выпечки — тем самым, которым всегда пахло в семье рыжеволосых волшебников. Рука зависла в беззвучном стуке у рассохшейся деревянной двери. Сердце бешено колотилось, отдаваясь болью в ребрах, а подсознание снова и снова прокручивало возможные сценарии встречи после долгого отсутствия. Холодный мозг. Малфой рядом. Он поможет. С каких это пор насильник стал спасителем?.. В потоке мыслей Гермиона толкнула дверь вперед, позволяя комнатному свету выделить ее болезненно худощавую фигуру на фоне алого заката. Напротив нее застыла рыжеволосая девушка, державшая в руках стопу грязных тарелок после ужина. Ее глаза расширились, а губы изогнулись в дугу, намекая на приближающиеся рыдания. Секунды на то, чтобы эмоции дали толчок к действию. — Гермиона, — руки, усыпанные веснушками, разжались, позволяя стеклу упасть вниз и разлететься в дребезги на мелкие осколки. Пара неловких шагов и девичье тело содрагается в рыданиях, крепко сжимая в объятиях школьную подругу. Это неправда. Это сон. Сон, который Вот-вот закончится. — Джинни, — омега ухватилась руками за теплый кардиган, скрывающий округлившийся живот новоиспеченной Поттер, — мне столько нужно тебе рассказать… Джинни моргнула, будто пытаясь убедиться, что перед ней не игра воображения, не очередной кошмар. А потом дрожащий вдох сорвался с ее губ. За спиной послышались шаги. — Что там случилось? — голос миссис Уизли, привычно строгий и усталый, донесся из глубины дома. Следом раздался смех, разговоры, чей-то спор об очередном матче квиддича. Обычная, живая Нора. Та, которую Гермиона помнила. Та, в которую она когда-то входила без страха. Но стоило Молли показаться в дверном проеме, как весь шум будто захлебнулся, ушел на второй план. Ведьма застыла, прижав ладонь к груди. Взгляд пробежался по худому лицу, по впалым щекам, по слишком тонким запястьям, по темным кругам под глазами, рисуя самый страшный сценарий в голове. — Гермиона? — произнесла она так тихо, словно не верила своим глазам. Гриффиндорка сглотнула, чувствуя, как дрожат губы. Не реви! — Здравствуйте, миссис Уизли. В следующую секунду из комнаты выглянул Артур, его очки съехали на переносицу, а растрепанные рыжие, уже с проседью волосы добавили домашней небрежности. — Ох! — только и смог сказать он, а потом резко снял очки, протер их рукавом, словно это могло развеять «иллюзию». Из кухни послышался грохот стула. — Кто там? — голос Рона, ленивый и раздраженный, прозвучал из-за угла. — Очередной посыльный министерства, пап? Гермиона услышала его тяжелые шаги еще до того, как увидела. Он появился в дверном проеме — высокий, чуть сутулый, все такой же Рональд, только взрослее. Улыбка уже готовилась появиться на его лице, как всегда, когда он выходил в центр семейной суеты, но Рон остановился так резко, будто споткнулся о невидимый барьер. — Гермиона? Время стало вязким, обволакивающим каждый миллиметр метр тела. Парень смотрел на нее так, словно перед ним стоял призрак. Словно он не мог решить — накинуться с объятиями или отступить. — Ты… — голос его сорвался, не закончив начатую фразу. Слева кто-то резко втянул воздух — Гермиона узнала этот звук раньше, чем увидела. Гарри. Он вышел следом за Роном, и лицо его побледнело настолько, что шрам на лбу выделился сильнее обычного. Глаза расширились, и в них вспыхнуло нечто страшное — смесь радости, ужаса и разочарования. — Нет… — выдохнул он, — Нет, это… Гермиона увидела, как его руки сжались в кулаки. — Гермиона? — голос Гарри дрогнул. — Где ты была? Омега открыла рот, но не смогла сразу выговорить ни слова. В груди что-то болезненно сжалось, словно сердце забыло, как биться. — Я… — прошептала она. — Я пыталась вернуться. — Ты исчезла, — шептала Джинни, уже не скрывая слез. — Ты просто исчезла! Мы думали, что случилось что-то страшное! — Я знаю, — Гермиона судорожно кивнула. — Я знаю. Молли дрожащими руками прикрыла рот. Слезы выступили в уголках глаз, вокруг которых плотно засели морщины, но она не позволяла себе заплакать, старалась держаться ради детей, ради семьи. — Детка, — хрипло сказала она. — Ох, Мерлин… Что с тобой сделали? — материнская рука ободрительно провела по худой спине. — Ну что же мы стоим, зажали бедняжку. Рон! Накрывай стол в гостиной, думаю, нашей девочке есть, что рассказать. Эти слова ударили сильнее, чем любое заклинание. Вот она — материнская забота и любовь, которую Гермиона не получала так давно. Обстановка тепла и уюта — место, где всегда ждут. Омега лишь медленно обернулась назад, понимая, что из-под прицела ей выбраться пока не удастся.

***

Гермиона сидела на ярко-рыжем диване в гостиной Норы. Ткань под ней была мягкой и теплой — пропитанной запахом дома, сладкой выпечки и чего-то неуловимо уютного, что всегда сопровождало эту семью. Вокруг царила привычная суета: кто-то передвигал блюда, кто-то спорил, где лучше поставить чайник, а кто-то, смеясь, пытался удержать на столе поднос с закусками. Но все равно чувствовалось напряжение, нарастающее крошечными молекулами в воздухе. Журнальный столик быстро заполнялся яствами. От ароматов сводило живот, будто она снова вернулась в мир, где все было правильно, без тягости выбора: подчиниться или противостоять. Стряпня Молли нравилась всем без исключения. Эта женщина была не только искусной волшебницей, но и прекрасной домохозяйкой, на плечах которой держалось все: от уюта в доме до самого ощущения безопасности. Джинни присела рядом. Теплое плечо коснулось плеча Гермионы, а пальцы осторожно легли ей на бедро — ласково, почти невесомо. Гермиона, расплывшаяся в улыбке, вздрогнула от этого незначительного, вроде бы дружеского жеста, и тут же попыталась скрыть реакцию. Но Джинни заметила. Она всегда замечала такие вещи. — Гермиона, — почти неслышно произнесла она, наклоняясь ближе. — Ты же знаешь, я всегда тебя поддержу… Не пропадай больше. Не скрывайся от нас. Омега нервно сглотнула. Ей хотелось раствориться в этом вечере, в шуме, в смехе, в голосах — в чем угодно, лишь бы не думать о Малфое. О его словах. О том, как он ворвался в ее жизнь и оставил после себя след, который невозможно смыть. — Я все обязательно объясню… Ее взгляд невольно нашел Рона. Он стоял поодаль ото всех. Оперевшись крепким плечом на дверной косяк, альфа внимательно наблюдал за ней — не как друг, не как брат, а как человек, который пытается прочитать заново ее душу. Во взгляде голубых глаз было слишком много: тревога, напряжение и что-то еще опасное… Поежившись, Гермиона все же улыбнулась ему, стараясь не зацикливаться на панических мыслях. Он — последняя ее надежда. А глаза такие же голубые, как у ее альфы, только вот оттенка теплого моря, как в жаркий солнечный день. — Кушай, милая, — Молли, наконец-то успокоившаяся, подошла ближе и протянула Гермионе блюдце с вишневым пирогом. — Исхудала вся. Гермиона взяла тарелку обеими руками. — Спасибо… — Ну что, Гермиона, — Артур сел рядом с женой и добродушно поправил очки, — нам всем очень интересно, как твоя жизнь складывалась. Ребята места себе не находили после твоего исчезновения. В комнате стало чуть тише, будто даже стены прислушалась, ожидая ответа. Гермиона почувствовала, как внутри органы стягиваются узлом. Воспоминания об одиночестве, о страхе, о том, как она избегала писем и встреч, как будто от людей можно было спрятаться так же легко, как от кошмаров. — Думаю, не стоит вводить Гермиону в смущение, — в гостиную вошел Джордж. Он улыбался — светло, привычно, так, как улыбался всегда. Но Гермиона знала: эта улыбка больше не была прежней. В ней появилась тень — тонкая, едва заметная трещина, которую не могли скрыть ни шутки, ни беззаботность. — Дайте ей привыкнуть к нам снова, — добавил он, проходя ближе и легко касаясь женского плеча. Гермиона проводила его взглядом, наблюдая за каждым жестом. И все же он был красив. По-своему, слишком индивидуально. Слишком похож на Фреда… Имя выстрелело болезненно в воспоминаниях. Сердце сжалось, когда взгляд снова упал на Джорджа, а память дорисовала рядом второго близнеца. Того, кто когда-то смотрел на гриффиндорку с лукавством, с блеском в глазах. Того, кто никогда не относился к ней только как к «подруге Гарри». Фред всегда смотрел иначе. Гермиона помнила это слишком хорошо: короткие задержки взгляда, когда она объясняла что-то сложное, чуть заметную усмешку, когда она сердилась, и то, как он всегда оказывался рядом в моменты, когда ей казалось, что она одна. Искренне надеялась, что в роковой день окажется рядом именно он, а не Малфой. Фред никогда не говорил прямо. Но его внимание было настойчивым. Мог шутить, но в шутках всегда звучала нота личного интереса, будто он играл в игру, о правилах которой знали только они двое. Игра без лишних слов. И порой Гермиона ловила себя на том, что отвечает ему взаимностью. Теперь же остался только Джордж. Но даже Джордж смотрел слишком пристально… Это всего лишь игра воображения. Не просто как на подругу детства. Не просто как на человека, который вернулся. Его взгляд скользил по ней — задерживался на лице, на руках, на том, как она держит вилку, как поправляет волосы, как переставляет смущенно стройные ноги, придерживая подол платья. Догадка выстроилась сама: он тоже чувствует перемены. Тоже ощущает этот новый, незнакомый подтекст, который повис между ними — панически тревожный… Слова Малфоя не выходили из головы. Она в окружении семьи. Но в то же время — в окружении двух альф, не имеющих пары. И если раньше это звучало бы как абсурд, как нелепая выдумка, то теперь Гермиона слишком хорошо знала, насколько серьезными могут быть инстинкты — осознание постепенно пробиралось в уголки разума. Слишком хорошо омега знала, как запахи, взгляды и случайные прикосновения способны превратить обычный вечер в поле боя, в противостояние за неприкосновенность… Рон. Джордж. Не забивай голову ерундой, Гермиона! Ты в безопасности! Гермиона медленно вдохнула, стараясь не выдать дрожь. Ее тело предательски реагировало на чужое присутствие, на мужские голоса, на их внимание. Даже если они учуют запах другого самца — им не помешает проверить совместимость с ней… Случаи полигамной совместимости она знала. Но пока не столкнулась с этим сама. Повезло Джинни. Гермиона ей даже завидовала. Не пришлось мучиться, терпеть унижения, не пришлось жить в подвешенном состоянии, боясь собственной природы. Гарри перманентно был ее парой — это стало понятно после первой интимной близости, о которой рыжеволосая долго рассказывала чуть ли не на каждом углу Хогвартса. Джинни сияла, будто ей досталось сокровище мира. А ребенок, зачавшийся в любви, только укрепил их союз. Гермиона держала в руках тарелку с пирогом, улыбалась людям, которых любила, и понимала: она вернулась домой, но лишь бы этот дом не стал очередной борьбой за свободу… — Я вам расскажу, — с осторожностью начала омега, сжимая пальцами край платья. — Но прошу, не осуждайте меня. В комнате на миг стало непривычно тихо. — У тебя есть ребенок?! — Джинни оживилась, подавшись вперед, в голосе прозвучало не осуждение, а искренний интерес. Гарри тоже подсел ближе, но все еще сохранял осторожную дистанцию. — Нет, Джинни… Она выдохнула, словно сбрасывая с плеч груз, который носила слишком долго. — Гарри… Рон… Джордж, — омега обвела их взглядом. Потом подняла глаза на взрослых. — Мистер и миссис Уизли… Мне пришлось уехать потому, что… Слова застряли в горле. Она попыталась продолжить, но упоминание того дня отозвалось ледяным дуновением ветра. Гермиона нервно сглотнула. — Потому что в Хогвартсе произошли ужасные вещи. Рон напрягся мгновенно. Его лицо стало жестким, как будто бы он догадывался, о чем пойдет речь. Гарри опустил взгляд. Даже Джинни, обычно не умеющая молчать, притихла. Молли побледнела, а Артур, не говоря ни слова, положил ладонь на плечо супруги. — Я бежала не от вас, — прошептала Гермиона. Шоколадные глаза застелила пелена слез. Она пыталась держаться, но поставленная задача давалась тяжело. — Я бежала от собственного кошмара. Слезы скатились по щекам, оставляя горячие следы. Гермиона поспешно вытерла их, словно стыдилась слабости. Кошмар не исчез. Он не остался в прошлом, не растворился во времени, не умер со временем. Он выжидал ее снаружи. Терпеливо. Холодно. Ждал одного короткого сигнала. Одной команды. «Фас». И тогда он снова придет, чтобы напомнить ей о своем превосходстве. О своей власти над телом и над сознанием некогда бойкой марионетки.