buried.

      Типичный майский день сопровождается аккомпанементом дождя. Капли бьют по деревянной оболочке гроба, в котором скрылось навеки бездыханное тело. Говорят, что если в чьи-либо похороны идет дождь — это означает, что природа не хочет отпускать человека и плачет по нему. Сынмину сложно не согласиться.       Когда-то живой человек, со своими амбициями и планами, будет навсегда заточен в наглухо закрытой коробке под землей. И от этого больнее в сотню раз. Потому что больше нет возможности услышать, увидеть человека, почувствовать его присутствие, наблюдать за моментами счастья и печали. Проживать эту жизнь вместе. Боль невыносима; кажется, Сынмин сейчас рухнет.       Перед глазами всплывают знакомые силуэты в черных костюмах и платьях, кто-то плачет, кто-то просто отрешенно смотрит в пустоту, но нет ни одного здесь, кому бы было все равно на происходящее. Бьющиеся в истерике родители, которые до сих пор не понимают, что на самом деле произошло, сестра, ищущая спокойствие в руках любимой девушки, и друзья, поддержка которых в самый неожиданный момент исчезла, оставив их навсегда. И только Сынмин смотрит на яму, в которую закопают любовь всей его жизни. И эта яма есть конец всего сущего, всего его чертового существования, потому что без этой самой любви жизнь — не жизнь вовсе. Лишь пустая оболочка, в глубине которой хранится что-то несравнимое со всей скорбью на этой планете. Потому что Сынмин не просто потерял дорогого человека — он потерял себя.       Сынмин просто не может позволить себе пасть ниц перед всеми, не может позволить себе пустить ещё одну слезу, единственное, что он может — это наблюдать за медленной смертью старого счастливого себя, который даже не представлял, насколько ему повезло жить рядом со своей второй половинкой, не молясь каждую ночь, чтобы все произошедшее было сном, и когда он откроет глаза, его снова смогут обнимать родные руки. Сердце уже давно не обливается кровью, кажется, оно остановилось в ту же секунду, когда ему сказали, что его не успели спасти. И сейчас единственное, что он чувствует — отчаяние и всепоглощающую ярость. Но даже так ему нужно быть сильным. Сильнее самого себя. Ведь кто, если не он.       Йеджи не плачет уже двое суток. Ровно столько же, сколько и не смыкает глаз. Рациональная часть Йеджи говорит, что смерть такая же часть жизни, как и любая другая. Что он был хорошим человеком, поэтому обязательно в следующей жизни его ждет счастливая судьба. Иррациональная часть бьёт напалмом в голову: «Твой старший брат мёртв! Мёртв!» И Йеджи искренне не представляет, что с этим делать. Йеджи не знает, как теперь спокойно ложиться спать, спокойно работать, спокойно жить. Когда каждый твой день связан со справедливостью и законом, а твоего брата жестоко убивают на задворках Сеула, куда даже собаки не заглядывают, мир полностью переворачивается. Мир Йеджи постепенно теряет смысл вовсе.       Бан Чан сидит поодаль от места погребения. У него непереносимость алкоголя, он даже не может забыться в обманчивом чувстве свободы. Когда к нему привезли его тело с места убийства, Чан искренне растерялся. От него требовался профессионализм, весь опыт, который он пережил, однако, когда под твоим скальпелем находится лучший друг, очень сложно действовать последовательно и держать ситуацию под контролем. Лучший друг стал первой смертью в карьере Чана, и от этого ещё больнее. Чувство вины разрывало изнутри, особенно когда он, смотря в глаза тем, кого он знал всю свою сознательную жизнь, сообщал время смерти одного из самых дорогих людей в его жизни. Какая-то часть души точно умерла в тот момент вместе с ним. 3 мая в 6:44 после полудня.       Коллеги умершего, бывшие одноклассники и одногруппники по очереди подходят к семье почившего и приносят свои соболезнования. Атмосфера на кладбище никогда не бывает положительной, но сегодня небо будто бы задыхается в истерике, как и родители покинувшего мир. Родители не должны хоронить детей, не должны плакать по еще неделю назад счастливому молодому человеку, не должны принимать соболезнования от двадцатилетних друзей своего сына. Не должны. Но вот, они видят гроб, в котором лежит их сын и не могут поверить, что это происходит в действительности. Потому что родители вырастили собственного ребенка не для того, чтобы потом потерять его навсегда, не для того, чтобы хоронить его, не для того, чтобы молиться на его пребывание в раю в этот момент. И осознание этого факта делает больно. Потому что слова не могут описать чувства людей, которые потеряли родного. Ни одно соболезнование не может наложить бальзам на душу плачущего по душе дорогого человека. Ни один человек не заменит того, кого любил столько лет бескорыстно и безапелляционно, просто потому что это именно он.       Сколько ни говори человеку, который похоронил родного, что всё будет хорошо, что тот в лучшем месте, что он бы не хотел подобного, они никогда не поймут чувств потерявшего, никогда не смогут познать тот вихрь самых разных эмоций, которые вытекают из глаз непрерывным потоком, заставляют разрывать глотку в безмолвном крике о помощи. Ни один человек не поймет, какого это, — хоронить того, кому готов был свою жизнь доверить, за кого готов был свою жизнь отдать. Чувствуешь себя одновременно преданным и предавшим, понимаешь, сколько всего мог сказать, но так и не решился, не успел, забыл. Мы ищем тысячу и одну отговорку, лишь бы не брать на себя ответственность, хотим оправдать себя, но когда от твоего любимого человека остается лишь скелет в деревянной коробке под землей, ты забываешь обо всех отговорках, становишься уязвимым перед всем миром, изливаясь кровью изнутри и слезами снаружи, подавляя разрушающую душу истерику и стараясь остановить поток несказанных слов у могилы почившего. И всех слов мира не хватит, чтобы описать эту боль. И если и есть чувство, которое может описать подобное состояние, — это отчаяние.

***

      Звенит долгожданный звонок, знаменующий свободу Сынмина на ближайшие два часа, в которых расположилось окно между занятиями. Любимая работа учителем хоть и приносила радость, но невероятно утомляла, особенно когда приходилось объяснять один и тот же материал десятилетним детям на протяжении всего дня. Благо нагрузка в начальной школе была невелика, а дети в возрасте до тринадцати более-менее послушны. Однако это не умаляло сложности работы Сынмина.       Работать учителем в начальной школе было осознанным решением парня. Любовь к детям, несмотря на особенности характера, как Обладателя силы разрушения, у него была будто бы в крови. Когда он пошел в университет на педагога, он уже обрел силу, поэтому вести студенческую жизнь на пару с новообретенной силой и соответствующими обязанностями было тяжело, а иногда казалось, что невозможно. Но он никогда не был один. Рядом всегда были остальные Обладатели, семья, менторы и любимый человек. Потому Сынмин находил гармонию внутри себя, не срываясь на весь мир, не ведя себя агрессивно. То ли потому что его воспитывали в любви, заботе и понимании, что потом перешло и на его будущие отношения, то ли потому что он не хотел строить свою жизнь только вокруг своего предназначения. И все равно Сынмин был благодарен всему своему окружению.       Борьба с природой не была непосильной задачей — Соен с самого его детства учила жить по совести и воспитывала в нем порядочного человека, убеждения которого крутились вокруг знания устройства мира и правил Ким Джису относительно их жизней. Сынмин никогда не получал замечаний не по делу, всегда выкладывался на сто процентов и слушался свою менторку во всем, что касалось силы Обладателя. Чон Соен всегда была справедливой женщиной, непоколебимой и твердой, ей бы, на самом деле, больше подошла бы роль Обладательницы силы равновесия, но эта задача принадлежала Мин Юнги. И он, честно говоря, прекрасно с ней справлялся.       Вспоминая о своей любимой менторке, Сынмин думает, что стоило бы навестить ее на днях вместе со своим женихом. Старушке уже 67 лет, все знания, что были ей даны, она вложила в Сынмина, рассказывая о своем опыте Обладательницы силы разрушения и подготавливая его к будущему бремени. Истории Соен всегда вызывали восторг у маленького Сынмина, но сейчас, когда ему уже 23 года, и он уже последние пять лет гордо носит звание Обладателя, он понял, что быть «разрушением» совсем невесело. Совладать с эмоциями хоть и не слишком сложно, но проблематично в те секунды, когда агрессия решает вспыхнуть в совершенно неподходящий момент. Найти работу с таким бэкграундом и было отнюдь нелегко. Но рядом всегда была помощь.       И прямо сейчас эта помощь бесцеремонно заваливается в кабинет Сынмина, буквально кидаясь в его объятия и жалобно смакуя тихое «Минни» на языке.       — Выглядишь ужасно, — усмехается Сынмин, пытаясь удобно устроиться в кресле после того, как на него безжалостно накинулось высокое и тяжелое тело его жениха. Все-таки «Минни» не атлет. А Хенджин решил прыгнуть на жениха прямо с разбегу.       — Спасибо большое, это именно то, что я хотел услышать после пяти часов подряд изобразительного искусства для семилеток. Клянусь, я скоро помру от усталости, Сынминни, — протягивает Хенджин, снова вешаясь на парня, который с доброй усмешкой смотрит на недовольное всей жизнью лицо своей любви.       — У меня сейчас окно на два часа, хочешь сходить куда-нибудь? — говорит Сынмин, поглаживая чужое бедро и нежно заглядывая в глаза. Такие моменты уединения для него бесценны, ведь работа у учителя непыльная. А Сынмин слишком любит своего будущего мужа.       — Ага, и ты будешь все два часа проверять сочинения по «Кхончхи и Пхатчхи», пока я буду очень эмоционально рассказывать о том, сколько раз за сегодняшний день дети пролили грязную воду на пол из, блять, непроливайки! — Хенджин всегда говорит очень громко, при этом жестикулируя. Сынмина тяжело назвать тихим и спокойным, но даже для Обладателя силы разрушения это бывает многовато. Для Сынмина со временем «слишком» стало «идеально». Потому что Хенджин для него именно такой. Со всеми своими недостатками все еще идеален. Потому сейчас громкость Хенджина парню не в тягость, он лишь трепетно сжимает чужое бедро, наслаждаясь минутами вместе.       — Да, любимый, именно так, — Сынмин решает продолжить поглаживать бедро и нежно улыбаться, смотря в глаза своего жениха. Уже в сентябре они переедут в Европу и смогут пожениться там. Сынмин до ужаса счастлив. Сынмин хочет, чтобы время текло быстрее только ради этого. Но пока Хенджин сидит на его коленях, жалуясь на маленьких детей и смотрит не менее влюбленно, чем Сынмин, Мин готов отдать себя в руки Смерти, потому что вместе с Хенджином у них есть все время мира, чтобы любить друг друга безнадежно и до самого конца, признаваясь в любви простыми прикосновениями к рукам и взглядом, устремленным глубоко в душу другого. Ничто этого не заменит.       — Тогда я, пожалуй, откажусь. Пойду Чану пожалуюсь на свое тяжелое бремя, — закатывает глаза Хенджин, откладывая руки Сынмина от своих ног, но слезать не спешит, смакует драгоценный момент в тяжелое рабочее время. Пытается вызвать ревность, но знает, что с Мином это не работает, что Мин любит его больше, чем кого-либо, а еще Хенджин знает, что Мин прекрасно видит его влюбленный взгляд, поэтому даже не пытается отрицать: Хенджин чертовски любит своего жениха, с каждым днем влюбляется все сильнее и сильнее.       — Боюсь, у него нет времени отвечать на твои звонки, пока он копается в чьей-то грудной клетке, — смеется Мин, не отступая и продолжая притрагиваться к различным точкам на теле Хенджина: кисти, щеки, талия. Он находит своего жениха безумно трогательным, поэтому продолжает гладить парня везде, чтобы тот наконец-то расслабился в руках парня.       — Ты ужасен, Сынминни! — скулит Хенджин и смеется в голос вместе с Сынмином. Они знают, что Чан — человек занятой. Работать хирургом-кардиологом тяжело, особенно когда ты молодой специалист, с которого требуют в два раза больше, чем с бывалых докторов (здравствуй, дедовщина в Южной Корее). Потому Чан четко очерчивает границы между общением в рабочее и свободное время. Правда иногда эти границы препятствуют его режиму сна. А еще этому препятствует абсолютно огромное количество бумажек, которые он берет с собой на дом, потому что «заполнять на работе некогда, слишком много пациентов». И даже несмотря на этот факт, ребята все равно постоянно вытаскивают Чана из его «логова». Потому что звание Обладателя силы созидания не дает тебе никаких бонусов, вроде постоянно стабильной менталки и стрессоустойчивости, или хотя бы иммунитета к выгоранию, от которого Чан страдает, кажется, с рождения. А Хенджин, как обычный человек, уж точно тянет лучшего друга в парк каждый вечер, когда над Сеулом не сгущаются тучи.       — И ты меня любишь, — прерывает поток мыслей Сынмин, встает с кресла и мягко прислоняется к чужим губам, запечатлевая на них поцелуй, и обнимает свою любовь за талию. Он чувствует, как время утекает сквозь пальцы, оставляя их одних наедине с тишиной и непроверенными сочинениями (и эмоциональными рассказами Хенджина, до сих пор витающими где-то над ними). Сынмин сжимает парня, пока тот держится за плечи, стараясь как можно дольше быть настолько близко, что температура накаляется до тысяч градусов. Они готовы сгореть в этой температуре, но не оторваться друг от друга. Времени так чертовски мало, чтобы насладиться друг другом вдоволь. А они так чертовски сильно влюблены.       — Ага, на свою голову, — закатывает глаза Хенджин, отрываясь от губ парня, но когда Сынмин зовет его к себе на колени, снова садясь в учительское кресло, то охотно соглашается, укрываясь в чужих руках от всех тягот этого мира. Даже если это бесконечное мытье полов из-за грязной от акварели воды.       И Сынмин знает, что прямо сейчас он действительно счастлив. Именно в тот момент, когда в твоих руках улыбается человек, который может остудить ярость Обладателя силы разрушения одним своим добрым взглядом прекрасных глаз. И это стоит всего времени мира, всех чувств, переполняющих его молодую душу и всей любви, которая течет по венам вместо крови, наполняя его мозг, сердце и все жизненно-важные органы только Хван Хенджином.

***

      — Огромное горе постигло нас в этот день. Мой сын покинул нас неожиданно и трагично, оставив за собой только приятные воспоминания. Мы провожаем в его в последний путь с душами, переполненными горечью от его ухода и скорбью по погибшему. Он был очень добр по отношению ко всем людям, любил детей, своих родных и близких. В его жизни было множество планов, но сама Смерть распорядилась так, чтобы он ушел именно в этом возрасте, именно сейчас. Он совершил множество хороших дел за свою короткую жизнь. Я и мама гордимся тобой, сынок, — в глазах отца семьи Хван стоят слезы. А мама не может даже выйти к центру, чтобы сказать прощальную речь. Все подавлены, всё ещё страдающие от жестокости этого мира, но все равно борющиеся с собой. Потому что нужно проводить в последний путь. Потому что он заслужил это.       — Пап, сядь, пожалуйста, не дави слезы, — говорит Йеджи, подходя к отцу и обнимая его за плечи. У самой истерика, неподдающаяся контролю, только Рюджин, все это время стоящая рядом, поддерживает падающую на ходу девушку. Но Йеджи должна быть сильной, должна держать лицо. Потому что смерть брата доказывает, что она обязана работать лучше, чтобы родители больше не хоронили своих детей, чтобы сестры не плакали по братьям так рано. Йеджи должна из кожи вон вылезть, но наказать каждого мерзавца, который осмелился посягнуть на жизнь другого человека. А в первую очередь уничтожить того, кто сделал это с ее братом.       — Джи, ты тоже сядь, ты выглядишь совсем неважно, — поддерживает девушку Рюджин, стараясь помогать любимой. Она придерживает за руку отца Йеджи и усаживает на стул рядом с матерью Хван. Сама подходит к девушке и заключает в свои объятия. Йеджи растворяется в них и в своих слезах. Рюджин гладит Йеджи по спине, продолжая нашептывать успокаивающие слова. Рюджин не может забрать всю боль Йеджи, но она чертовски хочет это сделать. Она хочет забрать каждую слезу любимой девушки себе, чтобы та никогда не чувствовала подобной боли. Но не может. Она считает это проклятьем.       — Я должна сказать речь, Рю. Это мой брат, — плачет Йеджи, тая под мягкими поглаживаниями любимой девушки. Йеджи сломлена, но не имеет права признавать это. Она должна доказать, что она способна поддержать людей, она способна помогать. «Обладательнице силы равновесия не идут слезы.» — так сказал однажды Мин Юнги. Она не забудет об этих словах.       — Ты не обязана, дорогая, но если ты хочешь, я всегда с тобой, ты же знаешь, — проговаривает Рюджин, придерживая Йеджи за предплечья и заглядывая в глаза девушки. В них вселенская печаль и горчинка чувства вины. Рюджин тоже ощущает ее. Рюджин совсем не Мин Юнги. Хотя Йеджи кажется, что они чем-то похожи. Может, поэтому она выбрала именно Рю.       — Спасибо, — кивает Йеджи, прижимаясь к Рюджин в последний раз и подходя к гробу, в котором лежит ее старший брат.       Йеджи живет справедливостью, живет истиной и прямолинейностью. Всю жизнь она посвятила порядку в мире, будучи Обладательницей силы равновесия, связала всю свою карьеру со всем, что связано с защитой граждан и установлением правосудия — стала полицейским. Но прямо сейчас она чувствует себя обезоруженной и разочарованной. Вся ее жизнь кажется ей огромной фальшью. Потому что ее брата убили. Ее брата убили, а она занимает должность старшего полицейского. Поэтому вся ее жизнь определенно поделилась на «до» и «после». А пока Йеджи стоит рядом с гробом, в котором покоится бездыханное тело ее брата, и собирается с мыслями.       — Мой брат был ужасно глупым и упрямым. Вел себя как ребенок и постоянно жаловался! Настоящая королева драмы! А еще он постоянно звонил мне, чтобы пожаловаться на то, как тяжело работать учителем, отвлекая от работы, когда я выезжала на вызовы. А если я не брала трубку, то доставал звонками Рю! — начинает Йеджи, забывая о слезах и вспоминая характер старшего братца. Она печально улыбается, ведь это то, на что невозможно злиться, что вспоминаешь всегда с улыбкой, неважно где: за банкой пива или рядом с коробкой из красного дерева. Рюджин задерживает дыхание, а потом, наблюдая за полной тишиной среди сидевших, заливается смехом. Брат Йеджи был той еще занозой. — Но сейчас, вспоминая это, я понимаю, что тогда была неимоверно счастлива. Мой старший брат был для меня опорой и поддержкой. Он любил меня и всегда учил быть доброй к людям вокруг, не становится жестокой и жить по справедливости, даже несмотря на то, что это мое призвание, — усмехается девушка, на глаза снова наворачиваются слезы, но она продолжает. — Я работаю в полиции Сеула и занимаю должность, но я не уберегла своего брата от убийства. Боюсь, что это бремя навсегда останется со мной. Но я точно продолжу жить ради него, потому что мой брат самый добрый и прекрасный человек, которого я когда-либо знала. Потому что даже память о нем стоит того, чтобы жить ради него. Спасибо, я всегда любила тебя, братец.       Истерики не последует. Йеджи дышит глубоко, пытаясь не дать остаткам слез пролиться, дает себе тридцать секунд на передышку и спускается к Рюджин, которая уже ждет ее рядом с родителями. Девушка гордится Йеджи, гордится тем, что та смогла сказать прощальные слова, смогла сдержаться. Она восхищается своей девушкой. Настолько же, насколько любит ее всем сердцем.       Со стороны Чан наблюдает за происходящим и позволяет себе добро усмехнуться. Все они сломлены, подавлены, без единой проталинки в сердце, однако все еще держащиеся друг за друга. Он не может не подойти к Йеджи, чтобы обнять ее. Не может не поддержать ее и не выразить свои соболезнования семье, не может не переглянуться с Рюджин, которая точно так же не может не усмехнуться. Потому что все всё понимают. Поэтому они все оборачиваются на Сынмина, который просто смотрит в одну точку на протяжении, кажется, минут сорока. Чан решает подойти к нему. Никто не понимает друг друга так, как Обладатели силы разрушения и созидания. Потому что они полные противоположности с одинаковыми судьбами. Поэтому Чан может понять Сынмина. Поэтому Чан готов всегда быть рядом со своими друзьями, только бы не допустить того же, из-за чего они все собрались тут.       Чан садится рядом с Сынмином на бордюр в отдалении от места погребения. Парень совсем никакой. Его сердце опустошено, даже хирург-кардиолог вряд ли поможет при таком недуге. Сынмин смотрит на Чана пустым взглядом и предлагает бутылку алкоголя (кажется, это виски). Нетронутую, к слову. Чан отказывается, продолжая смотреть на Сынмина. Тот устало переводит взгляд и вздыхает. Не нужно слов, чтобы понять — они просто устали от всего этого. А егосмерть выбивает почву из-под ног в самый ответственный момент, не оставляя и надежды на опору на что-то. Им кажется, что они никогда не привыкнут к этому чувству.       — Не хочешь сказать речь? — спрашивает Чан, смотря в глаза своему другу. Тот лишь горько усмехается, открывая бутылку.       — Только после тебя, — и Сынмин наконец отпивает алкоголь.       Чан тяжело выдыхает, понимая, что вся ответственность лишь на нем. Он тяжело двигается в сторону места погребения и смотрит на своего друга в обрамлении шелка изнутри гроба и цветов. Ему идет быть окруженным цветами. Выглядит аристократично. С этого ракурса он видит всех людей, кто пришел проститься с ним, они все выглядят такими подавленными, разбитыми и пустыми. И он тоже. Чан снова тяжело вздыхает и привлекает внимание окружающих ненавязчивым покашливанием. Он глубоко вдыхает и начинает:       — Мы все собрались здесь, чтобы почтить память дорогого нам человека. Я потерял своего лучшего друга, часть своей души и того, кому готов был доверить свою жизнь, — Чан переводит дыхание и собирается с мыслями. — Когда его привезли ко мне в отделение, я был в шоке, если выражаться цензурно. В моей руке был скальпель, но в голове не было ни единой мысли. Его сердце перестало биться практически в моих руках. И мне так пиздецки жаль, — Чан понимает, что это не то, что нужно говорить на похоронах друга, но не может себя контролировать. Возможно, все-таки стоило выпить, — Мой друг был замечательным человеком. Он был забавным, но в то же время серьезным. Он посвятил свою жизнь творчеству: танцам, пению, литературе, искусству. И он решил учить искусству детей — это много говорит о нем, как о человеке. С ним я чувствовал себя живым. Это была лучшая дружба, которой я не заслужил, но в которой так сильно нуждался. Спасибо ему за это. Спасибо за все.       Чан поклонился и ушел с кладбища. Кажется навсегда. Сынмин отпивает ещё виски, желая поскорее забыться.       А легкая морось превратилась в настоящий гром.

***

      — Боже, я думал, что мы уже никогда не увидимся! — кричит Хенджин, запрыгивая к Чану в объятия. Они не увиделись уже две недели, поэтому сейчас были счастливы встретиться. Хенджин все это время писал дипломную работу, а у Чана был завал на работе со студентами-практикантами (коим он был сам всего год назад) и нескончаемыми операциями. Однако обещанный отпуск назначен, диплом Хенджина защищен, а потому теперь лучшие друзья наконец-то могут собраться вместе, чтобы повеселиться. Сынмин смотрит на своего парня и друга и непроизвольно улыбается: между Чаном и Хенджином было определенно что-то за пределами этой реальности. Иногда казалось, что эти двое настоящие соулмейты, они так любили друг друга и поддерживали, что Сынмин даже иногда завидовал их тесной связи. Но, все еще, он любил их всем сердцем, поэтому прямо сейчас не мог оторваться от умиляющего зрелища.       — Клянусь, я сейчас начну ревновать, — смеется Сынмин, привлекая к себе внимание парней. Хенджин целует своего парня в копну только выкрашенных в нежно-розовый цвет волос, а Чан по-доброму усмехается и сжимает своего друга в объятиях. Да так, что Сынмин умоляет его отпустить. Чан любит своего дерзкого младшего, несмотря на все его нарочитые недовольства. Хенджин смотрит со стороны и чуть ли не падает со смеху, пока не слышит знакомый голос.       — Эй, там, я так понимаю, про меня мы забыли, верно? — возмущается Йеджи, подходя к друзьям и брату. Чан снова встречает человека объятиями, и гнев девушки сменяется на милость. Объятия Чана вообще являются каким-то особым видом терапии. В его объятиях тепло и безопасно. А Йеджи уже давно не чувствовала тепла. — Как там с дипломом, Хендж? — спрашивает Йеджи, когда старший отпускает ее.       — Защитил, вроде нормально, скоро стану специализированным художником, что бы это ни значило, — спокойно говорит Хенджин, пожимая плечами, будто его совсем не волнует его обучение в университете. Однако все они знают, что Хенджину точно не плевать, он просто уверен в своих силах. Он просто написал диплом за неделю и гордится этим. Пока Сынмин, который каждый день молился Ким Джису о сдаче диплома этого придурка, тот просто спокойно создавал очередной шедевр своими руками. Если они втроем Обладатели, то Хенджин точно что-то выше всего этого мира и их реальности.       — Ты уже решил, идешь ли ты в магистратуру? — спрашивает Чан, когда они вчетвером, без надобности ждать ещё кого-то, выдвигаются в сторону парка аттракционов, где находится их любимая лавка с мороженым. Атмосфера располагает к простым разговорам, которые обаятельно перетекут в пьяные философские опусы, но не будем забегать вперед.       — Да нахер мне это надо, пройду ускоренную практику и пойду учителем. Я люблю детей, — утверждает Хенджин тоном, не терпящим возражений. Он всегда был категоричен в этом вопросе, ему не улыбалась перспектива работать на музеи или выживать на гроши, продавая свои редкие картины. А сидеть на шее своего парня он тем более отказывался. Любовь к детям перекрывала абсолютно все потребности Хенджина в поиске работы. Учить маленьких человечков творить было мечтой Хвана, и отказываться от нее он не собирался.       — Сынмо, а ты как с дипломом? — решает спросить Йеджи у скучающего друга. Наполеоновские планы брата Йеджи выслушивала все свои двадцать два года жизни, изрядно устав от его постоянной болтовни. Сынмин же, в отличие от своего парня, молчал чаще, пока тот не затыкался. Однако если обратить на него внимание, он с удовольствием поговорит, начнет перебивать и шутить, когда привыкнет, а потом и вовсе будет самым шумным в компании. И к этому Йеджи тоже привыкла за двадцать два года. Ей вообще пришлось привыкнуть к ним всем. Они для нее дороже любого человека. Но она никогда не скажет об этом вслух.       — Ничего, защита через неделю, в августе уже пойду работать, если все пройдет гладко, — говорит парень, пожимая плечами — точно так же, как и Хенджин, — но я хотя бы начал писать диплом не за неделю до защиты, в отличие от некоторых, и моя подготовка к защите происходит стабильно час в день.       — Ага, и поэтому меня уже почти четыре месяца отшивает мой парень, — закатывает глаза Хенджин, когда Сынмин смущенно бьет его по плечу, крича на весь парк: «Джинни!» Он смеется и целует парня в щеку. Тот сдувается, как шарик.       — А у тебя что там с карьерной лестницей? — спрашивает Чан у Йеджи. Он и так знает обо всем, что касается его друзей, но они все-таки могли и поменять мнение. Чан любит разговаривать с младшими на различные темы: от приземленных до глобальных вопросов человечества (особенно интересно обсуждать это со стороны Обладателя силы). Возможно, именно благодаря этому они доверяют Чану больше, чем кому-либо. В любом случае, ему только в радость быть полезным. В этом и есть его сила.       — Сказали, что если продолжу хорошо работать, дадут звание старшего полицейского, а мне уже и нахер это не надо. Хочу отдыхать, а не патрулировать район от бомжей и напившихся соду аджосси. Бесят меня, — раздражается девушка. Она представляла работу полицейской немного по-другому. Полицейская академия была чертовски сложной, но интересной. А вот последующая работа — не очень. Она лишь надеется на повышение ради денег. Справедливая натура девушки негодует.       — Ничего страшного, дорогая, глядишь, когда в следующий раз тебе наблюют на парадно-выходную форму, тогда сразу до старшего инспектора повысят, — смеется Хенджин, уже приглядывая себе местечко в парке, в котором его собираются закопать. Йеджи смотрит особо яростно на брата. И вовсе не потому, что это правда. Она ведь и есть правда, верно?       — Братец, не смотри на то, что я Обладательница силы равновесия, я тебе и всечь могу, как в старые добрые, — замахивается Йеджи, пока ее брат заливается смехом с выражения лица своей сестры. Та лишь шепчет: «Ебнутый…» — и старается держать себя в руках. Все-таки полицейская. Ее рациональная часть берет верх, и Йеджи просто успокаивается и идет дальше вровень с парнями. Без желания прикончить Хенджина. Ну разве что чуточку.       — Успокойтесь, дети, — закатывает глаза Сынмин, пока Чан любовно рассматривает своих друзей. Йеджи проницательно смотрит в глаза своего друга, а Хенджин закрывает его собой. «Нечего так смотреть на мою любовь.» И показывает язык. Ему точно не двадцать три, точно нет.       — Боже, я ужасно вас воспитал, — смеется старший, и они продолжают идти. Сейчас они все чувствуют себя хорошо, несмотря на тяжелые времена в их жизни. Именно такие моменты позволяют дышать в трудную минуту и оставляют приятные воспоминания где-то на подкорке и в памяти телефонов, на которые они снимают бесконечные видео и фото. Они запечатлеют все: как толкают друг друга в фонтан и сушатся на заходящем солнце, как пытаются словить выпавшее у Хенджина мороженое, а потом успокаивают его, пока он готов разрыдаться от несправедливости жизни, как Чана тошнит после экстремальной американской горки, как Йеджи выигрывает в тире плюшевого хорька и дарит его брату, как Сынмин целует своего парня на вершине чертового колеса в свете луны, звезд, и тысячи огней парка аттракционов. Они живы прямо здесь и сейчас.

***

      В мае темнеет поздно, поэтому Сынмин делает вывод, что сейчас около девяти вечера. Все разошлись, оставляя его наедине с моросящим дождиком и фотографией на могильной плите, на которой изображён ещё неделю назад улыбающийся парень, а сейчас просто тело без души, без будущего и жизни. Усыпанная цветами могила являла собой лишь иллюзию того, что о человеке никогда не увянут воспоминания. Но как завянут живые цветы на могиле, так и память об этом парне выцветет, как фотография со старых полароидов. Но пока его нет только неделю. Пока фотография навечно молодого парня смотрит в глаза Сынмина, как всегда даря покой.       Сынмин улыбается сквозь слезы, не отрывая взгляда от любимого лица. Он больше не чувствует слез, он лишь ощущает жжение в левой части груди, где когда-то было сердце. Но сейчас там лишь выжженная черным ядом гнева пустота. Он — Обладатель силы разрушения. И Сынмин разрушает себя изнутри, потому что сейчас единственное, чего он хочет — это разрушить весь мир.       Сынмин чертовски сильно винит себя во всем. Он хочет похоронить себя рядом, хочет броситься в омут воспоминаний и не выплывать никогда. Потому что он больше не почувствует счастья. Он обещает отомстить за своего не дожившего до свадьбы мужа. Он обещает сжечь заживо того, кто убил его любовь, обещает подвергнуть его нечеловеческим мукам под пытками. Колоть его сердце снова и снова иглой с ядом, вывернуть наизнанку и полностью уничтожить изнутри. Так же, как Сынмин уничтожает сейчас себя. Его жених не заслужил подобного отношения. Он не заслужил подобной смерти. Смерть не заслужила его душу.       Но прямо сейчас ноги Сынмина заливаются свинцом, он падает ниц перед безжизненной фотографией и плачет вместе с дождем. Сынмин плачет, выворачивая душу, кажется, что цветы вянут от этих криков. Эта боль не сравнится ни с чем. Любимый человек заточен в гроб и замурован в земле. Дождь усиливается. Природа плачет. Все плачут по нему. Потому что он — это единственная причина улыбаться и жить так, будто ничего тебя не тревожит. Сынмин такую роскошь позволить себе не может.       Сынмин достает из-за пазухи удлиненную коробку, одетую в бордовый шелк. Он выкапывает ямку рядом с могилой парня и кладет туда эту коробку, посыпая землей сверху. Никто об этом не узнает.       — Какие ещё секреты хранит эта земля? — шепчет Сынмин, проводя руками по стриженной траве и поднимая взгляд к выгравированному на могильной плите:       «Хван Хенджин       20.03.1999       Любимому сыну, брату и жениху.       Спасибо, что освещал нашу жизнь.»       И Сынмин сдаётся.