buried.

      Йеджи удивляется, когда находит себя проснувшейся на траве под тенью из густой виноградной лозы. Она встает и осматривается, изучая местность, в которой оказалась: поистине райский сад, что божественно благоухает цветочными ароматами. В воздухе витают различные запахи, смешиваясь в единый сладкий осадок, что ощущается даже на кончике языка. Видно, что весна полностью взяла в свои руки контроль над природой, направляя ее в сторону цветения и пробуждая от холодной зимы и сезона обильных дождей. Йеджи стоит на месте, вдыхая манящий запах снова и снова, смотря вдаль. Кажется, что до самого горизонта расстилается это райское местечко — настолько огромен этот сад. Бесконечное количество различных локаций, связанных между собой одной темой — единением природы с человеком. Йеджи видит вдали широкую реку и множество искусственных озер, спрятанных за высокой растительностью вокруг.       Йеджи идет по дорожке из плитняка в саду. Аккуратно подстриженная трава, высаженные вдоль дорожки цветники из белых хризантем, — любимых цветов девушки — чередующихся с желтыми розами и нарциссами, а также представшие во всей своей красоте и нежности цветущие вишни с белыми цветами (что было достаточно странно для конца мая), что создают ощущение весенней сказки, окутанной бело-желтым солнечным волшебством. Однако Йеджи волнует другое — огромный цветник, благоухающий распустившимся алоэ и охраняющим его амарантом, колосьями свисающим за пределы земли прямо на камень. Вокруг цветника проложен плитняк с тремя путями-развилками: прямо, налево и направо.       Йеджи решает пройти в сторону озера, — налево — у берегов которого склонили свои ветви плакучие ивы. Дорожка к нему кажется такой же сказочной, как и весь сад. Это место пробуждает в сердце девушки различные чувства: изумление, смешанное с из ниоткуда взявшейся тревогой, и бесконечное восхищение, всепоглощающее и удивительное. Вода в озере, к которому ее привела дорожка, лазурно-голубая; там плавают золотые рыбки и распускаются кувшинки, на которых можно встретить лягушек. На водной глади отражается изредка скрытое за пушистыми облаками, но достающее до кожи своими мягкими лучами, солнце, благодаря которому полупрозрачная вода озера блестит, ослепляя. По ту сторону растет высокая трава, за которой скрываются фиолетовые бутоны ириса и лиловые колоски горца. У самого берега искусственного озера, в тени плакучих ив, величественно раскиданы кусты астильбы. У Йеджи от этой картины захватывает дух, ведь на непоколебимой водной глади отражается вся прелесть посаженных у кромки озера растений. И эта картина оставляет за собой еще более чарующее ощущение от всего сада.       Девушка видит деревянный мост, больше похожий на сказочный, в паре сотне метров от себя. Дерево, из которого состоит мост, светлое, а перила и колонны украшены цветочной гирляндой лиловатых оттенков под стать цветовой гамме самой локации с озером. Йеджи решает перейти через мост и посмотреть, что еще скрывает таинственный райский сад. По ту сторону озера также проложена дорожка из плитняка, по которой девушка аккуратно следует сквозь ивы и ирисы к следующему цветочному пейзажу.       Перед ней располагается поляна, которую не спасают деревья, обрамляя ее только по самым краям, казалось бы, необъятного горизонта. Йеджи оказывается под палящим солнцем, наконец-то вышедшим из-за белоснежных облаков. Вокруг нее высокая трава и бесконечное количество полевых цветов всего радужного спектра. По периметру поляны, кроме далеких деревьев, высажены розовые кусты, а за пределами локации заметны пятна цветущей сирени. Девушка завороженно лавирует между цветочными пятнами розового, фиолетового, желтого, голубого, белого и множества других оттенков. Они растут так вразброс, в том месте, где им только понравится, и Йеджи просто наслаждается размытой разноцветной картинкой, благоухающей мягким ароматом полевых цветов. В этом месте она чувствует бесконечную и всепоглощающую свободу и легкость. Она любит это ощущение всей душой — оно дает ее сердцу спокойствие и надежду. Тут она не нуждается в том, чтобы обременять себя своим предназначением. Потому что впервые она никому ничего не должна — не должна брать ответственность, не должна следить, не должна следовать правилам, выстраенным за много лет. Здесь она сама с собой в единении, в равновесии со своим разумом и сердцем. Эта поляна теперь точно является ее любимым местом.       Отрываясь от свободолюбивых мыслей, девушка решает пойти дальше. Непонятное влечение к следующей локации одновременно тревожит и воодушевляет ее. Йеджи ожидает еще более красивый вид: будто сад за такое короткое время стал дла нее по истине безопасным местом. Она направляется к сиреневым пятнам и видит, что цветущая сирень, обволакивая своим запахом, располагается с двух сторон узкой дорожки из щебня, что еще усыпан черными лепестками. Девушка сглатывает — почему-то ее это беспокоит. Черный цвет всегда настораживает, особенно когда вокруг тебя разве что единороги не летают от количества радужных пятнышек, но она решает пойти дальше, чтобы увидеть, что скрывают за собой увешанные на колоннах впереди лианы. Раздвигая их она видит то, чего совсем не ожидает. Никто бы не ожидал.       Перед глазами невероятной красоты фонтан, статуя обрамлена черными распустившимися розами, а вода сливается в несколько этажей, стекая по стеблям и заполняя бассейн снизу. Капли скользят по мраморному сооружению и скатываются вниз, отбивая монотонный звук. Вот только это совсем не вода — это кровь. Она оставляет бордовые разводы на белом мраморе, в некоторых местах загустевая и оставаясь намертво прилипшим комком на стенках. Все было бы не настолько жутко, если бы не один немаловажный факт. Это не просто кровь, это — кровь Хенджина, что безжизненной статуей восходит над фонтаном. Одетый в шелковую белую рубашку и белые брюки; его тело пронизано шипами черной розы, произрастающей где-то в его груди и покрывающей бутонами искаженное муками боли до одури красивое лицо. Он не может двигаться из-за изнеможения, лишь изредка скуля от мучений и истекая кровью.       Когда Йеджи видит состояние своего брата, она отходит на несколько шагов, от шока открывая рот и пытаясь словить воздух, вот только у нее не получается. Ее глаза округляются, и она, не в силах больше сдерживать слезы, падает ниц перед умирающим телом своего брата, а из груди автоматически вылетает истошный крик страха и боли, от которого просыпается все тело.       Вместе с ним просыпается и Рюджин, которая тормошит кричащую и плачущую во сне девушку, беспокойно вытирая холодный пот с ее лба и приговаривая слова поддержки.       — Джи, милая, просыпайся, — в панике шепчет Рю, приглаживая волосы своей девушки. Истошные крики Йеджи, безостановочные слезы и лихорадочный шепот заставляют Рюджин только мучаться в догадках, что же такого подготовил ее девушке воспаленный болью мозг.       Йеджи раскрывает в ужасе глаза, чем пугает Рюджин до состояния полного оцепенения, и громко вдыхает потерянный где-то на уровне трахеи воздух, а после начинает очень часто дышать, задыхаясь в ужасе от только что увиденного. Слезы стекают по ее щекам, разъедая кожу своей солью, сердце колотится в груди, а перед глазами все еще маячит образ истекающего кровью брата. И это больно.       — Все в порядке, Джи, я рядом, я всегда буду рядом, — приговаривает Рюджин, прижимая дрожащую девушку к себе и гладя ее по спине. Она зарывается носом в волосы Йеджи и продолжает успокаивать ее. Боль пронзает и ее тело, оставляя за собой колючее послевкусие, немного с привкусом железа, а возможно с привкусом стекла.       — Рю, я ведь могла спасти его, верно? — Рюджин поднимает взгляд на Йеджи, а у той в глазах необъятная тоска и чувство вины. Рюджин как будто ножом по сердцу полоснули, потому что видеть такую сломленную Йеджи — это медленно, но верно пускать свою душу в объятия боли. Но она ни о чем не жалеет прямо сейчас. Потому что Рюджин свои объятия раскроет только для Йеджи. И боль никогда не достанет ее своими скользкими, пронзающими холодом пальцами.       — Откуда ты могла об этом знать, милая? Ты ни в чем не виновата, — говорит Рюджин, заправляя рыжие пряди волос девушки ей за ухо и смотря с нежностью и искренней любовью на свою вторую половинку. Рюджин готова на все, чтобы укрыть свою любовь от того, с чем ей приходится сталкиваться прямо сейчас. Она невыносимо сильная, и пусть Йеджи сомневается в том, что сделала достаточно, Рюджин всегда будет знать, что она делает гораздо больше. И Рю покажет Джи, насколько она прекрасна.       — Я могла и могу многое, Рю. Я помогаю всем, я спасаю всех. Но почему-то именно когда моему самому дорогому человеку нужна была помощь, нужно было спасение, я не пришла, — взгляд Йеджи пустой, уничтожающий своей тьмой. Ни слез, ни тоски, ничего. Только вина и саморазрушение. Разве это то, ради чего стоило проходить через все это? Разве это то, ради чего Йеджи так долго работала над собой? Сейчас все кажется таким бессмысленным. Все, кроме девушки напротив. В ней хранится весь смысл Йеджи теперь, ее сердца за семью печатями, но душа в руках ее любви.       — Ты не можешь помочь всем, Джи. Иногда нужно просить помощи и для себя. Я всегда рядом с тобой, когда тебе снятся кошмары и когда кошмары происходят взаправду. Я от тебя не отрекусь, милая, — Рюджин смотрит глаза в глаза. Она видит отражение себя во взгляде девушки. Она видит нежность, снова непрошеные слезы и благодарные кивки. Она чувствует как к ее груди прижимаются, словно котенок к теплой груди. И она обещает себе отомстить. Она обещает себе уничтожить того, кто уничтожил счастье в глазах своей любви. И, поверьте, в ней достаточно решимости.

***

      Дверь квартиры со скрипом открывается, пуская незванного гостя внутрь. Чан зажимает нос сразу же после того, как проходит в обитель друга: невыносимо смердит перегаром и рвотой. Но Сынмин всегда был чистюлей, поэтому данная ситуация более, чем удивляет парня. Когда Чан включает свет в комнате, он приходит в ужас: вещи разбросаны и разорваны, зеркала разбиты, шкаф перевернут, по всему полу валяются осколки бутылок, рамок и стеклянных вставок из дверей. Сынмин разрушил всё. Квартира кажется домом сумасшедшего; каждая вещь, валяющаяся на полу, не подлежит восстановлению. Видимо, как и сердце обладателя этого места.       Состояние квартиры будто кричит о том, насколько сломлен Сынмин. Будучи спокойным человеком, несмотря на свое предназначение, Сынмин всегда держал все в порядке: и свою обитель, и свою голову. Но сейчас все мысли — это кровавая каша, уничижение здравого смысла и рациональности, что старался сохранить в себе Ким всю свою жизнь. Сейчас это будто не имеет смысла, он умер вместе с Хенджином в операционной 3 мая в 6:44 после полудня. Даже эта рамка — единственное, что осталось целым во всем доме — потеряла свое значение.       Рамка с фотографией Хенджина и Сынмина из парка аттракционов. На ней запечатлен момент после того, как Ким сделал своему парню предложение, пока того чуть не стошнило после американской горки, а Мин, как заботливый молодой человек, был готов придержать волосы Хвана в любую секунду. На фотографии они до жути нелепые: аквагрим потек от слез счастья, сладкая вата сливалась с волосами Хенджина, футболки измазаны мороженым, а на фоне горели огни вечернего парка аттракционов, манящего вернуться туда за новой порцией радостных воспоминаний. Впрочем, это было их общее любимое место, и именно поэтому Сынмин выбрал сделать предложение там. Они такие нелепые, но живые. По-настоящему живые и счастливые. Чан помнит, как эти придурки позвонили ему в час ночи, в его единственный выходной, чтобы прокричать, что помолвлены. Его мозг не мог обработать информацию минимум минут пятнадцать, пока он не перезвонил ребятам, чтобы поздравить и поплакать вместе с ними. О да, они много плакали от счастья в тот день. Ему до сих пор интересно, как соседи не вызвали полицию тогда.       Чана морозит от мысли о том, что Сынмин мог сделать с собой в порыве ярости, не говоря уже о квартире и попавших под горячую руку людей. Сынмин в гневе страшен, он — Обладатель силы разрушения, и пусть он всегда пытается быть рациональным и холодным, чтобы не навредить никому, только Хенджин мог сгладить углы, когда Сынмин злился. Только тот проходил через леденящий душу холод и пробирающее до костей пламя, дотрагиваясь до хрупкого сердца кончиками пальцев. Согревал или тушил Сынмина только мягким взглядом, своими совершенно обычными для любого другого человека руками залечивал душевные раны, а губами мог сцеловать любую боль: в виде слез, в виде хмурых морщин между бровями, в виде надутых и раскрасневшихся губ. Хенджин был чем-то особенным для Сынмина, необъяснимым — они были родственными душами, Чан почти уверен. Настолько тонко понимать друг друга, принимать необъяснимую природу своего человека и быть той самой колоссальной опорой для, казалось бы, самого разрушения — это самоотверженно, чрезвычайно сложно, но именно это и называется любовью. Поэтому Чан считает их родственными душами — кажется, что Хенджин и был душой Сынмина. А терять свою душу очень тяжело.       Внезапный звук разбивающегося стекла отвлекает Чана от рассматривания полуразрушенной квартиры. Мысли о том, что Сынмин мог как-то травмироваться или, что хуже, навредить себе целенаправленно, побуждают его направиться в сторону кухни, откуда доносятся звуки, сметая по пути осколки, на некоторых из которых отпечаталась уже засохшая кровь, и гору мусора. Тем временем, из комнаты уже доносятся тихие проклятия, тяжелые вздохи и бессвязный бред.       Открыв дверь, он замечает Сынмина, тяжело встающего со стула в состоянии похмелья, и разбитую бутылку алкоголя, содержимое которой оставило огромное пятно на плитке и решило продолжить разливаться по полу и дальше. Сынмин еле продирает глаза, чтобы увидеть Чана, в шоке наблюдающего за происходящим. Сынмин выглядит побитым жизнью: под глазами уже залегли черные круги, лицо за время безостановочной пьянки в одиночестве приобрело желто-зеленый оттенок, волосы все спутанные и грязные, каждый участок тела сопровождается капельками холодного пота, а домашняя одежда, в которой находится Сынмин, невыносимо воняет блевотиной и потом и буквально молит о стирке. Кухня также выглядит непрезентабельно, как и вся остальная квартира (и Сынмин): гора столетней грязной посуды по всему периметру столешницы, пустые бутылки алкоголя, открытый настежь холодильник, из которого вываливаются испорченные продукты, портя и так невыносимый «аромат» в доме, и перерытый шкафчик, в котором, видимо, закончились все запасы спиртного, нажитого за много лет жизни Сынмина в этой квартире. А теперь разбитая бутылка какого-то вина разливается по всей комнате со скоростью звука сынминовых проклятий. Чан тяжело вздыхает, понимая, на что он потратит ближайший день, и принимается помочь Сынмину встать и направиться в ванную.       Как ни странно, и ванная комната не оказывается эталоном чистоты, и если разбросанные шампуни, разлитое содержимое косметических баночек и разбитое зеркало не является для Чана уже чем-то удивительным, то засоренный унитаз, засохшие рвотные жидкости на полу и следы крови по бортикам ванны уже его настораживают и заставляют нечитаемым взглядом уставиться на умирающего от похмелья Сынмина. Того, видимо, тянет добавить к прилипшим кусочкам новых друзей, и он спешит подбежать к воняющему белому товарищу и очистить желудок. Чан всё это время гладит Сынмина по сальным волосам и мокрой от пота спине, чтобы хоть немного облегчить его страдания. Такое состояние друга разбивает сердце Чана в пух и прах, ведь только месяц назад это был полный энергии парень с бесконечными амбициями, любовью всей его жизни и бьющей ключом жизнью. Сейчас это умирающий изнутри и снаружи молодой парень, закопавший себя в горе и алкоголе после потери всего того, ради чего так долго корпел. Где тут справедливость?       Когда рвотный поток заканчивается, и Сынмин приходит в относительную норму, Чан поднимает его на ноги и ведет к умывальнику. Горячую воду отключили на ближайшие две недели, поэтому он открывает холодную и, настраивая напор, опускает лицо друга прямо к раковине за шею, одной рукой придерживая его, а другой набирая воду в ладонь и умывая лицо. После водных процедур, Чан оставляет Сынмина одного, чтобы сходить за чистым полотенцем в комнату парня.       Когда Ким остается один, мысли начинают вновь поглощать его не до конца протрезвевшую душу, и он встает с грязного бортика ванны, чтобы встать напротив умывальника. Сынмин поднимает взгляд на зеркало, где его отражение распыляется на тысячу кусочков из-за осколков разбитого стекла вместо целого. Он сравнивает зеркало со своей душой. И не находит ничего общего. Потому что теперь его душа пуста. А у пустоты не может быть осколков.       Чан приходит через пару минут и принимается нежно и аккуратно вытирать мокрое лицо друга. От этой деликатности у Сынмина что-то ёкает внутри — он любит своего друга больше всех на свете. Только Бан Чан (из всех живых) может излечить его словами и такими маленькими поступками, даже не прибегая к привычному скальпелю. В руках Чана есть другой немаловажный инструмент: созидание. Чан буквально доброта и терпение в истинном его обличии. Дар, которого не заслужили гнилые люди, бросающие Бана налево и направо и толкающие его в бездну отчаяния и депрессии. И даже когда сам Чан утапливает свое горе в бессонных ночах и бешеных часах работы, он не перестает быть самым прекрасным, не перестает прощать тех, кто этого не заслужил. Потому что Чан и есть прощение; он — созидание. Что может человечнее, чем умение прощать и создавать? Разрушать. И Сынмин отлично справляется с этой задачей. Жаль, что Чан считает, что это не так. Жаль, что Чан пытается это опровергнуть. Они слишком разные. Так решила сама природа.

***

      — Все будет хорошо, главное, не переживай, — приговаривает Рюджин, затягивая черный галстук на шее Йеджи и поглаживая ее по плечам, в попытке успокоить дрожащую девушку. Впервые за месяц они выходят обратно на работу после неожиданного больничного. И если волнение Йеджи оправдано недавней потерей и нежеланием видеть белый свет еще ближайшую вечность, переживания Рюджин состоят в основном из-за мыслей о комфорте девушки.       — Дорогая, я не переживаю, а ты, похоже, да, — пытается пошутить Йеджи, выдавливает из себя смешки и улыбки, но понимает, что пытается успокоить скорее себя, нежели девушку напротив. Рюджин прекрасно все видит и понимает, но если Джи спокойнее от этого некого самообмана, то Рю не против подыграть и сделать вид, что действительно верит в эту обнадеживающую ложь, параллельно ненавязчиво помогая девушке. Но это все равно кажется в корне неправильным.       — Я чувствую, как ты дрожишь, Джи. Не бойся меня, я всегда на твоей стороне, не нужно подавлять свою боль. Покажи мне, — Рюджин гладит девушку по голове, пока говорит, и Йеджи становится так больно от осознания того, что не может рассказать все, что ее гложет. Она еще не готова. Мысли душат ее. И пусть все естество Джи буквально с рупором заявляет, что она поступает несправедливо по отношению к Рю, человеческая часть Йеджи все еще берет верх. И это ужасно пугает, потому что Йеджи всегда была расчетливой и справедливой. А сейчас в голове туман мыслей неизвестного происхождения и ни одного конструктивного суждения вообще.       — Поверь, если что-то случится, ты будешь первой, кто об этом узнает, — нагло врет в лицо Йеджи и ненавидит себя. Ненавидит всей душой и справедливой частью себя. Потому что она не привыкла врать, она всегда говорит правду, рубит проблемы на корню и не дает метастазам недомолвок развиться. Но с Рюджин все по-другому, в ней просыпается человек, просыпаются чувства и страхи, к которым Йеджи не привыкла. В ее жизни есть всего несколько людей, которые имеют на нее такое влияние, и Рюджин, почему-то, слишком быстро стала таким человеком.       — Ты не умеешь врать, Хван, — прыскает Рюджин, прекрасно понимая — они еще не на том уровне, что у Йеджи есть люди, которым она доверяет свое сердце и душу, и это не Рю. А совсем недавно один из этих людей умер. Рюджин прекрасно понимает желание Йеджи остаться закрытой для нее, но готова сделать все, чтобы это изменить. — Просто знай, что я приму тебя любую. А пока что мы опаздываем на работу, поэтому бери ключи и прыгай в машину, а я проверю, не забыли ли мы что-то, — говорит девушка и целует свою любовь в макушку, отправляя на выход из квартиры. Она говорит и делает это настолько легко, что может показаться, будто жизнь и правда проста, как минимум в ее понимании. Но на деле это совсем не так.       Йеджи мягко улыбается, мысленно благодарит девушку и выходит из подъезда. На улице сыро — май выдался достаточно дождливым. Как только она оказывается у машины, она позволяет себе вздохнуть спокойно и отпустить улыбку. Навязчивые мысли преследуют ее со дня смерти брата; она даже не представляет, как вернется на работу в полицейский участок. Ей стыдно перед самой собой, не говоря уже о товарищах званиями выше. Не спасти самого дорогого человека в своей жизни, будучи старшим полицейским — звучит как сюжет какого-нибудь фильма про страдания. Однако рядом, несмотря ни на что, есть Рюджин, которая всячески поддерживает Йеджи, берет больничный вместе с ней, решая помочь той справиться с огромной потерей. Джи безмерно благодарна своей девушке, потому что тот уровень поддержки, который она оказывает, просто колоссальный. Иногда Йеджи кажется, что без Рю она бы уже сдалась. Потому что человечность пробуждается тогда, когда мы хотим этого меньше всего.       Дверь машины открывается не с первого раза — старенький хёндай приемного отца Рю уже давно можно было пустить на металлолом, но Рюджин отчаянно дорожит этой машиной, каждую неделю возя ее на самомойку, тюнингуя и фотографируя каждую свободную секунду. Поэтому Йеджи считает, что не имеет права как-то распоряжаться дорогими воспоминаниями своей девушки. Пусть Джи и не знает всю важность этой машины в жизни Рю.       Тем временем Рюджин уже выходит из подъезда и несет с собой две сумки с базовыми принадлежностями: влажными салфетками, ключами и так далее. Она открывает дверь в машину со стороны Йеджи и быстро целует ее, весело слушая притворные недовольства, а потом, зайдя в салон со стороны водителя, закидывает сумки на пассажирское сидение и заводит машину ключами, любезно предоставленными Йеджи.       — Не хочешь сегодня сама поводить? — спрашивает Рюджин, с вопросом заглядывая в глаза девушки. Она знает, как Йеджи любит водить машину, постоянно просясь на место водителя во время операций на выезде. Однако Рюджин еще никогда не пускала Йеджи за руль своей машины. Поэтому этот жест прямо сейчас более, чем важен. Он говорит о полном доверии к Йеджи. Жаль только сама Йеджи думает, что не заслужила этого доверия.       — Нет, я боюсь водить эту развалюху, — смеется Йеджи, и Рюджин подхватывает этот смех. — Я пока не хочу водить машину, давай как-нибудь в следующий раз? — уже более серьезно произносит Йеджи, потому что часть правды есть в этих словах. Водить машину в таком непонятном состоянии банально небезопасно и страшно. Дрожащие руки все еще никто не отменял.       — Как скажешь, принцесса, — бросает Рюджин и заводит автомобиль. Йеджи расплывается в улыбке и ее щеки немного розовеют. Ее жутко смущают прозвища, которые ей дает Рю. Однако, сколько бы она притворно не жаловалась на излишнюю слащавость, ей безумно нравилось подобное проявление заботы. Рюджин замечает это и нежно посмеивается. В такой легкой и слегка влюбленной атмосфере они едут на работу в полицейский участок. Наконец, двадцать дней спустя.

***

      — Сынмин, тебе нужно нормально поесть, — говорит Чан, поглаживая друга по волосам и заставляя парня съесть бутерброды, которые Бан наспех сотворил из того, что лежало в холодильнике и не было протухшим. Сынмин выглядит крайне истощенным: когда Чан переодевал парня в чистую одежду, вместо небольшого животика Кима от потребления любимых ттокпокки, он увидел режущие глаз ребра, в тонкий слой обернутые полупрозрачной сероватой кожей; на руках отчетливо видны синие вены, а по тяжести Сынмин может соревноваться даже с корейскими школьницами — настолько он стал легок. Чана это не просто настораживает — это пугает. До застывшей крови, до расширенных в шоке глаз, до дрожащих рук и потеющих ладошек пугает. Но Сынмин непреклонен.       — Я не голоден, Чан, — Сынмин откидывается на спинку стула и упирается затылком в стену. Похмелье дает о себе знать, но сейчас это самая незначительная проблема для него. После отрезвления и возвращения относительно ясного ума, в голову уже начинают пробираться различные мысли. В первую очередь — причина сынминового желания опьянеть раз и навсегда. Сынмин инстинктивно тянется к столу за бутылкой алкоголя, но на привычном месте его нет. Чан уже давно спрятал все причины опьянения в дальний конец нижней полки шкафа, а вместо бутылки соджу на столе стоит стакан воды, таблетки анти-похмелина и кружка крепкого сладкого чая с бутербродами из хлеба и огурцов с сыром. Вроде прилично, но желания питаться чем-либо нет от слова совсем. Кусок в горло не лезет.       — Сынмин, ты целый час просто блевал в туалете. Тебе нужно либо опохмелиться, либо побороть интоксикацию. И я, как врач, не дам тебе даже возможности опохмелиться, ты меня понял? А теперь выпей таблетку и поешь. Когда тебе станет лучше, мы приберемся в квартире, сходим за продуктами, и я приготовлю тебе хэджангук, — Бан звучит более чем убедительно. Сынмин долго смотрит другу в глаза, видит, как в них плещется тревога и сочувствие. Сынмину жаль, что лучшему другу приходится следить за ним, как за маленьким ребенком. Быть занозой в заднице и так несладко живущего друга — последнее, чем хочет стать Сынмин. И Сынмин безмерно любит своего друга, он жутко благодарен ему и его заботе. Вот только он никого ни о чем не просил: ни о помощи, ни о беспокойстве, ни о жалости, — о чем он и сообщает Чану. — Сынмин, ты же и сам понимаешь, что это неправильно. Я люблю тебя, и я хочу заботиться о тебе, потому что ты мой друг. Мы связаны. Ты — разрушение, я — созидание. Я не могу забить на тебя и заниматься своими делами. Мы все пережили большую потерю, и я понимаю тебя. Ты прекрасно знаешь, что я понимаю тебя. Но, Сынмин, прошел месяц. В пору начинать бороться дальше. Я не прошу тебя забыть. Хенджина тяжело забыть. Но, прошу тебя, просто живи, ты не должен убивать себя. Ты должен жить, Сынмин. Ты нам нужен, — Чан берет ладони друга в свои и смотрит в глаза. А в них пустота. Чан боится этой пустоты и безразличия, ведь тогда это означает, что ему действительно не помочь. Бан Чан всегда готов сдаться и уступить ради других, но не в тот момент, когда это касается Сынмина и остальных близких. Потому что одного из них он уже получил. Потому что предназначение Бана — спасать. И он намерен спасать. Даже если сейчас это спасение больше никому не нужно.       — Двадцать дней, — единственное, что решает произнести парень. Он опускает взгляд на их ладони и отбирает свои руки. Он поднимает ноги с пола и садится в позу лотоса, соединяя ладони на носках в замочек. Он долго смотрит на свои ноги, играя с кольцом на безымянном пальце правой руки левой. Взор замутняется будущими слезами, и Сынмин глубоко вдыхает и выдыхает, пытаясь остановить то, что готово вырваться прямо сейчас. Он не слабый. Он разрушение. Если он заплачет, то докажет Чану, что тот прав. А Сынмин не привык признавать свои ошибки.       — Что? — в непонятках переспрашивает Чан. Он пытается снова установить зрительный контакт, но Сынмин сильнее опускает голову и закрывает взор на свое лицо челкой. «Двадцать дней» крутятся заедающей пластинкой где-то на подкорке у Чана; он прекрасно знает, что за «двадцать дней».       — Прошло двадцать дней с его смерти, Чан, — Сынмин поднимает полные слез глаза и утыкается в плечо другу, больше не в силах сдерживать это. Он просто плачет, не контролируя поток слез и бессвязного больного бреда, что бьет прям по ребрам, примерно с левой стороны. Он плачет так, что все внутренности скручиваются, болезненные стоны вырываются из груди, оставляя кровоточащие полосы на сердце, а неконтролируемый водопад слов о том, как ему жаль, как он скучает, как любит и не может отпустить, просто продолжает литься без умолку. Это все смешивается в симфонию скорби.       Чан не может остановить себя от слов поддержки и мягких прикосновений к макушке парня в попытке успокоить бушующее сердце разрушения. Он плачет вместе с ним, потому что «двадцать дней» — это больше, чем число дней без Хенджина. «Двадцать дней» — это количество дней, растворивших душу в кислоте сожаления и горя. Бан Чан пытается успокоить их обоих, но Сынмин лишь снова вспоминает самого дорогого для себя человека. Вспоминает его прикосновения, его слова и его любовь. И его больше нет. Хенджина больше нет и никогда не будет. И Сынмин пускает свое сердце на фарш.       — Я был бы рад вырвать свое сердце, но тогда я уничтожу весь этот чертов мир, — всхлипывает Сынмин, но вот только в его словах столько решительности, что Чан полностью уверен — так и есть. Потому что Сынмин не просто человек. Сынмин само разрушение. А если забрать у разрушения то, что делает его человеком — оно заберет всех людей с собой.

***

      — Приехали, — сообщает очевидный факт Рюджин, заглушая машину и отстегивая ремень безопасности. Йеджи следует ее примеру и тоже отстегивается, выходя вслед за девушкой из машины и захлопывая дверь. Рюджин блокирует машину и, обойдя ее, берет Джи за руку и ведет в сторону входа в полицейский участок. Чувствуя, как сильно потеет ладонь возлюбленной, Рю сжимает ее крепче, для удостоверения кивает девушке и, получая ответный кивок, все-таки заходит на территорию Национального агентства полиции Республики Корея.       Когда они заходят, на секунду становится необычно тихо. Шумные разговоры и обсуждения недавних вызовов затихают, звуки клацанья кнопок компьютера прекращаются, а все взгляды обращаются на них двоих. Некоторые смотрят с шоком, некоторые ненадолго задерживают взгляд на девушках, а взгляды некоторых пропитаны сожалением, нет, жалостью. И Йеджи это не нравится, Йеджи тошно от жалости в ее сторону (хотя это чертовски глупо, и она это понимает). Йеджи становится не по себе, ее тошнит от чрезмерного внимания, ей хочется пропасть, просто провалиться сквозь землю обратно в свою мягкую кроватку, доступ к которой имеет только Рюджин, ее теплые руки, которые созданы для объятий, и нежные губы, которые сцеловывают кошмары с щек.       Мучительную секунду, во время которой Йеджи сжимается сама и сжимает руку Рюджин, нарушает старший инспектор полиции, громко, в своей манере, решив поприветствовать вернувшуюся из «незапланированного отпуска» девушку:       — Старший полицейский Хван! Как же я рада вас видеть столько времени спустя! — восклицает девушка и решает немного приобнять Йеджи в знак поддержки. Пусть старший инспектор и шебутная, но очень понимающая девушка. Узнав о ситуации Йеджи, она лично выпрашивала старшего суперинтенданта разрешение на «больничный» не только для Хван, но и для Рюджин. Лиса в коллективе всегда была веселым другом, но настоящим профессионалом в деле, когда что-то касалось ее работы старшим инспектором полиции. Пистолет в ее руках — это не просто огнестрельное оружие, это настоящее искусство; вытянутая ладонь у лба, отдающая честь, — это самая привычная ее поза, а грозный взгляд, способный застрелить своей решимостью — это самый надежный пособник в ее работе.       — Спасибо, Лалиса-щи! — протягивает Йеджи и расслабляется в знакомых объятиях своей подруги. Пусть она и гораздо выше званием, Лалиса достаточно приземленная и простая. Она любит своих друзей и коллег, любит выпить соджу с пивом после работы, любит танцевать по вечерам со своей возлюбленной, любит гулять у башни Намсан и есть круассаны с молочным чаем. А еще Лариса любит свою семью, свой дом и свою Родину. И в этом они с Йеджи и Рюджин чертовски похожи.       — Ничего, малышка, — подмигивает Лиса и приветствует улыбающуюся, но все еще волнующуюся Рюджин объятиями. — Идите переодевайтесь в форму, сейчас найдем вам работку, — девушка подгоняет парочку, а сама достает телефон, почувствовав вибрацию от уведомления. На заставке показывается худая улыбающаяся блондинка с кошкой в руке, а на экране блокировки висит сообщение: «Люблю тебя, хорошей работы <3» от контакта «Рози~». Лиса улыбается, отвечает тем же и отправляется на свое место.       Рюджин с Йеджи направляются в раздевалку, предварительно забрав у коллеги свою униформу, и переодеваются в рабочее. Рюджин уходит на свое рабочее место, так как ее уже зовут, а Йеджи заправляется и смотрит на себя в зеркало. Синяя приталенная рубашка, брюки со стрелкой, полицейские значки и запылившиеся погоны на плечах. Йеджи рассматривает себя, собирая рыжие волосы в пучок, и наконец видит ту самую плавающую на дне зрачков справедливость. Она, наконец, готова вернуться в жизнь.

***

      — Привет! Проходите, — говорит Рюджин, открывая дверь перед парнями. Сынмин и Чан, приветствуя Рю в ответ, разуваются и направляются сразу на кухню к имениннице. Рюджин следует за ними и стоит в дверях кухни, чтобы посмотреть на взаимодействия старых друзей. Парни, не чувствуя абсолютно никакой неловкости, бросаются к своей подруге и тискают ее, как только можно. До появления Рю, Йеджи была единственной девушкой в их компании, поэтому привычка любить Джи до потери пульса осталась, кажется, навсегда. Они не виделись с самого дня похорон, а в тот день так нормально и не поговорили, предпочитая избегать то, что могло напоминать о нем. Но вечно убегать не получится, поэтому день рождения девушки является отличным вариантом возобновления общения.       — С днем рождения, Джи! — кричит Чан, раскрываясь для объятий. Девушка не думает и секунды, как, улыбаясь, врезается в Чана и сжимает до хруста костей. Она безумно любит этого «огромыша», — так она его зовет с самого детства — ведь он, пожалуй, главная опора в их компании и гарант стабильности в их дружеских взаимоотношениях. В отличие от Сынмина, он никогда не доставлял проблем Йеджи, за которые нужно было отчитываться Смерти. — Желаю много денег и счастливой семейной жизни с Рю, — парень подмигивает, а Йеджи сразу же отлипает и бьет старшего в плечо. Чан весело смеется на возмущения влюбленной парочки. Рюджин выходит из дверей и тоже заряжает по широкой спине полотенцем, а Чан шуточно прикрывается руками, моля о пощаде.       — Идиот, нравится нас смущать? — возмущается девушка, активно жестикулируя. Они уже давным давно забили на все правила корейского этикета и не воспринимали друг друга как взрослых, которых надо лицемерно уважать. У них было нечто большее. Нерушимая связь, которую им подарила сама природа. Бесконечная любовь и спокойствие рядом с друг другом. В этой атмосфере они вчетвером росли и воспитывались. В этой атмосфере они познакомились, подружились, выросли и стали замечательными взрослыми. И дороже друг друга у них больше никого нет. И не будет. Жизнь — вещь непредсказуемая, но одно остается неизменным — они сами.       — До смерти, — смеется Чан и чмокает подругу в щеку. Та смягчается и подходит уже ко второму. Сынмин, пусть ему и тяжелее идти на контакт, раскрывает объятия для старшей тоже. Он не давит улыбку, а лишь искренне приподнимает уголки губ. Потому что он действительно рад ее видеть. Он действительно любит Йеджи, она для него важна, и даже очень. Так что он готов ради нее даже давить улыбку. Только бы девушка была счастлива в свой день рождения.       — С днем рождения, дочь маминой подруги, — ухмыляется Сынмин и все-таки приобнимает девушку сам, так как она немного мешкает. Статус «дочери маминой подруги» пошел еще давно. Йеджи, среди них троих, обладает необъяснимой обычному человеку властью, которой ее наделила природа. Она одна из правых рук Смерти, несущая ответственность за их обязанности перед человечеством. А еще Йеджи обычный человек, заслуживающий уважения, усердная ученица, профессиональный полицейский и просто замечательный понимающий друг. Словом, идеальная девушка. Рюджин сильно повезло. Как минимум так считает Сынмин. Они ведь были братом и сестрой.       — Да иди ты, — тихо произносит одна и задерживается в объятиях еще немного, осторожно гладя Сынмина по спине. Она все чувствует, видит и понимает. Она видит, как Сынмин борется с собой прямо сейчас. Но он делает это ради нее, и поэтому девушка лишь благодарно целует его в лоб и отпускает от себя. Смотрит с нежностью и трепетом на младшенького и поправляет челку парня. Сынмин немного улыбается и кивает ей. Чан смотрит на это с улыбкой и вздыхает. Они все еще самые важные друг для друга люди.       — Так, а теперь отойдите от моей девушки и помогите нам накрыть на стол, — псевдо-ревностно командует Рюджин и раздает всем указания. Парни посмеиваются и соглашаются, Йеджи возвращается к духовой печи, напоследок еще раз чмокнув Сынмина и Чана в щеки. Рюджин закатывает глаза и демонстративно подходит для порции своих поцелуев. Йеджи смеется, целуя Рюджин несколько раз в обе щеки, и решает продолжить следить за блюдами. Парни переглядываются и улыбаются, смотря на счастливых девушек. Во взгляде Сынмина видно нотку тоски, потому что они были такими же. Чан и Сынмин решают начать выносить стол из кладовки в гостиную и вытирать с него столетнюю пыль, накрывая праздничной скатертью и подготавливая к ужину. Парни также пододвигают четыре кресла и раскладывают подушки, решая забрать часть работки Рюджин. Йеджи раскладывает еду по тарелкам, наконец закончив с готовкой, а потом отдает посуду Рюджин, которая, в свою очередь, раскладывает ее на столе.       Как только они заканчивают с организационной частью, наконец накрыв на стол и освободив кухню от аромата еды, ребята садятся за стол и начинают ужинать, приправляя приготовленные девушками блюда незамысловатыми разговорами о пасмурных буднях. Каждый о своем — о работе в больнице и полицейском участке, о недавнем вызове бабушки, которая думала, что ее соседка умерла, потому что не брала домашний телефон, о недавно сожженной Чаном лазанье (которую он просто грел в микроволновке) и о многом другом. Вот только Сынмин сидит очень тихо, над чем-то размышляя и через раз отвечая на вопросы друзей. Их подобное состояние не удивляет — они уже давно привыкли, однако капля переживания все-таки плещется в их глазах. Сынмин всегда был достаточно отстранен, а сейчас ему в принципе тяжело абстрагироваться, и они его понимают. Потому не торопят и прощупывают почву обычными вопросами, стараясь не затрагивать основную тему.       В один момент Сынмин будто просыпается ото сна, быстро моргает и странно посматривает на друзей. Чан буквально слышит, как крутятся шестеренки Сынмина при попытке думать и сформулировать свою мысль, потому оборачивается на него и смотрит нечитаемо. Бан видит, как взгляд Сынмина цепляется за праздничный торт, что стоит посередине стола, а на лице появляется такое выражение, будто осенило. И в голову приходит одна мысль:       — Вы чаю не хотите? — спрашивает Сынмин у остальных, а они удивленно вздрагивают и косятся на него. Достаточно неожиданный вопрос, заданный посередине обсуждения дорамы, выходящей на федеральном канале каждый вторник, немного выбил компанию из колеи, но они быстро проснулись. Сынмин просто хочет торт. И неважно, что он ненавидит сладкое.       — Да, было бы неплохо, — пожимая плечами, хмыкает Рюджин. Она не видит ничего подозрительного в поведении друга, списывая небольшую отстранённостью парня на произошедшие события и их влияние на него. Она бы действительно бы сейчас уже поела бы торт с чаем. Острая курочка с кимчи была уже давно съедена и салатами, а желудок просил логического завершения праздничного вечера.       — Рю, можешь сходить и сделать нам чай, пожалуйста, тортик порежем, — просит Сынмин, заламывая пальцы. Нервничает. Рюджин щурится и смотрит на Йеджи. Та, похоже, не до конца понимает, в чем дело, но доверяет Сынмину, а потому кивает, прося свою девушку об этой маленькой просьбе. Рю опять пожимает плечами, соглашается и идет на кухню, в последний раз бросая взгляд на волнующуюся троицу. Но она не будет лезть в их дела. Ей не впервой замечать за этими троими порой странную динамику.       Как только Рюджин закрывает за собой дверь в комнату, Чан и Йеджи сразу косятся на Сынмина. Что такого должен сейчас произнести Сынмин, что приходится сплавить куда-то Рюджин и попросить ее запереть дверь. Волнение в глазах ребят плещется слишком явно, а Сынмин, почему-то, становится пугающе спокоен. Он перестает дрожать, выпрямляется и выражение его лицо становится обычным, но не для Сынмина, а для разрушения.       — Я хочу попросить у Джису отомстить ему, — твердо произносит Сынмин. В его глазах решимость и ни капли жалости. В его глазах действительно разрушение. Чан и Йеджи сглатывают. Что вообще происходит? О чем он говорит? Кому отомстить?       — Что ты имеешь в виду? — косится на него с волнением Чан, а Йеджи бегает взглядом от Чана к Сынмину и обратно. Ладони становятся влажными, все тело пробивает дрожь и капельки холодного пота выступают на лбу девушки. Она не хочет слышать то, что он скажет дальше. Она не может. Но Сынмин полностью выбивает почву из-под ног следующими словами:       — Я хочу уничтожить того, кто забрал у меня Хенджина.