buried.

      Хранящая секреты земля уже давно покрылась зеленью. Могилы вокруг щедро одарены букетами цветов, сладостями и прочими атрибутами выражения любви и скорби тем, кто покинул этот мир, навеки заточенный в землях этого кладбища. Синеватое небо с проталинками облаков освещает палящее солнце. Сынмин оборачивается, осматривая местность. Сколько людей здесь умерли из-за болезней? А сколько, таких же как Хенджин, невинных душ тут погублено? Эти вопросы молчанием растворяются в порывах ветра, доносящего мысли прямо до июньской синевы.       Фотография Хенджина нежная, отражающая его сущность. Надпись под ней душераздирающая, болезненно-теплая и живая. Такая же живая как и этот парень в памяти своих близких. Хенджин был воплощением жизни. Он стремился к ней, он любил ее и был благодарен каждый день. Он любил себя и людей вокруг, готов был дать шанс каждому, кто совершил ошибку. Сынмин же не такой. Он ненавидит все свое существование, ненавидит себя, ненавидит обстоятельства, и жизнь он тоже ненавидит. Он не прощает, он наказывает тех, кто причиняет ему боль. Он не дает права на ошибку. И он жив. А Хенджин мертв. И в этом их принципиальная разница.       Заглядывая в глаза, смотрящие прямо в его душу с надгробия, Сынмин чувствует зияющую пустоту, вину за то, что уберечь не получилось. И сколько бы Сынмин не пережил, сколько бы времени не прошло, сколько бы раз он не приходил — это не поможет. Время не лечит, а притупливает чувства, острота которых словно нож по сердцу. Сынмин же с самого детства не обладал излишней рациональностью, а давал волю эмоциям. Они его и погубят, он в этом даже не сомневается.       Он кладет букет нарциссов прямо на могилу любимого человека и смотрит-смотрит-смотрит в пустоту за могильной плитой. Слёзы текут одна за другой, и Сынмин даже не пытается их остановить. Потому что это его персональный ад — сидеть прям рядом с тем местом, под которым гниёт тело твоего некогда самого близкого и родного человека, не иметь возможности прикоснуться к мягким волосам, пухлым губам и излюбленной родинке под глазом, потерять то, без чего жизнь кажется бессмысленной. И это больно. Больно — каждый день утопать в горечи собственных слёз и разочарований.       — Я все еще жду чуда, потому что ты любовь всей моей жизни. Я просто надеюсь на то, что все это глупый сон, я надеюсь на то, что проснусь утром, и ты будешь рядом, такой прекрасный, в белоснежных простынях, похожий на ангела. Но я просыпаюсь каждый день и вижу лишь призрака прошлого и разрушенную квартиру. В прочем, я сам все и разрушил. Я и есть разрушение, — Сынмин изливает душу неживому надгробию прямо перед глазами. Он не может смотреть на фотографию Хенджина, у него попросту нет на это права. Лишь одинокие капельки слез поблескивают на его щеках, они отражают ломтики июньского неба, — ты бы сейчас возразил мне, сказал бы, что разрушение — всего лишь очередной ярлык. Но тебя нет. Значит ли это, что ты неправ?       Сынмин вновь молчит. Не может проронить больше ни слова, пресловутое «я скучаю» крутится на подкорке, но в этот набор букв невозможно поместить тот спектр эмоций, которые испытывает Сынмин. Ни одно слово не может. «Без тебя пусто» больше подходит ситуации, пожалуй. Что-то колюще-режущее, оставляющее новые будущие шрамы на только заживших царапинах. Сынмин пытается заткнуть пустоту болью и жаждой мести, чувством долга, вот только сквозь пустоту просачивается даже невероятная скорбь. Излить душу трупу — это то, что называется отчаянием. Сынмин не помнит, каково это — не чувствовать его.       — Только недавно были у Джису. Возможно вчера, а возможно неделю назад. Я не знаю, я не чувствую быстротечность времени. Без тебя и оно не имеет смысла. Я просил ее исполнить единственное мое желание. Она отказала, — Сынмин усмехается, запрокидывая голову, и продолжает. Рядом бутылка алкоголя, но он не посмеет притронуться к ней. Не перед Хёнджином, — Знаешь, мне дали сначала больничный, сейчас отпуск. Но я хочу и вовсе уволиться. И съехать. Потому что все, что меня окружает, напоминает о тебе. Каждый уголочек нашей квартиры, твои принадлежности, которые все еще разбросаны на твоем рабочем столе. Я не посмел к нему прикоснуться. Твой кабинет в школе все еще пахнет тобой и твоими медовыми красками. Знаешь, дети по тебе очень скучают, некоторые даже плакали в тот раз, когда я приходил за заявлением. Выражали соболезнования, — у Сынмина встает ком в горле, ему тяжело говорить, он сглатывает неостановимые слезы, чтобы закончить свою речь. — Чан следит за мной. А за Йеджи следит Рюджин. Ты можешь не переживать за нас, а особенно за сестру, она совсем скоро будет в порядке. Твои родители уже которую неделю на Чеджудо. Думаю, ты был бы рад, если бы знал, что они справляются. Я тоже справлюсь когда-нибудь. Ради тебя. Я сделаю ради тебя все, Хенджин. И пусть я так и не смог сказать тебе «согласен» на нашей свадьбе, я хочу чтобы ты знал, что для тебя я всегда «да». Чтобы ты не сделал, каждый твой огрех, каждый изъян, каждую неровную линию на твоих портретах — я любил все и люблю до сих пор. И буду любить всегда. Тебя и все, что с тобой связано. Я сделаю все ради тебя. Хенджин, я отомщу ради тебя, для тебя, во имя тебя. Я разрушу все, что могло забрать тебя у меня, даже если это будут десятки людей, даже если это будет стоить войны, даже если это заберет у меня все, даже если я больше никогда не увижу тебя ни в одной из жизней. Я отомщу за тебя, я клянусь Разрушением.       Кладбище вспыхивает красным светом, метка Сынмина горит и зудит, а влага с щёк секундно исчезает. Парень встает и оттряхивает брюки, кидает последний взгляд на фотографию. И он готов поклясться, что и по щеке Хенджина на надгробии потекла слеза.

***

      Чан уже который день перебирает бумажки одну за другой, работы в это время мало, большинство сотрудников укатили в отпуск, а пациенты позабыли о своих болезнях на три теплых месяца, да и основная летняя часть работы в этом году, слава богу, не легла на его плечи. Этим летом стажировка практикантов обошла его стороной, поэтому он с садистским удовольствием наблюдает за доктором Кан, которой посчастливилось сопровождать студентов в их нелегкой практике. Чан откровенно смеется, когда к нему приходит девушка с бутылкой вина после работы и сетует на дубоголовых стажеров, которые даже не могут вовремя собрать анамнез. Он лишь подливает ей в бокал и слушает пьяный бред, постепенно перетекающий из рабочего в бытовой: жалобы на мужа и сына-распиздяя, который «ну умный же мальчуган, но такой своевольный». Чан на это лишь послушно кивает, параллельно заказывая такси до дома своей коллеге.       Собственно, пока он сортирует анализы по папкам своих пациентов и печатает выписки, его телефон трещит от уведомлений. Кан каждые две минуты просто матерится в общий чат, а отдыхающие просто смеются, загорая на летнем солнышке с литром солнцезащитного крема на открытых участках кожи. Чан улыбается и продолжает сверяться с анализами и копировать результаты в выписку пациента, когда телефон начинает разрываться от звонков. Он непонимающе оборачивается на гаджет и порывается в ту же секунду взять трубку, когда видит «Сынмин» на заставке.       — Что-то случилось? — спрашивает Чан, ставя на громкую связь и продолжая тревожно печатать в компьютере. Он расстегивает пуговку хирургички, чтобы воздух поступал в лёгкие беспрепятственно, но особо не помогает. Затяжное молчание на том конце провода заставляет забыть о своих первоначальных делах и быть готовым сорваться на первое «Фас!», которое ему кинут невпопад.       — Чан, можешь приехать? — плача, надрываясь, просит Сынмин, его всхлипы отражаются от стен рабочего кабинета Чана, что заставляет мурашек пробежаться по коже. Рефлекс.       — Где ты? Что-нибудь нужно принести? Ты вообще в порядке? Дыши глубже, — тараторит Чан, схватывая телефон и начиная собираться. Он уже открыл мессенджер и начал писать предупреждающее сообщение начальству, что вынужден уйти по личным обстоятельствам. Сынмин, судя по звукам, успокаивается, понимая, что его не бросили.       — На кладбище, Чан. Не неси ничего кроме цветов для Хенджина, — произносит Сынмин, уже приходя в себя. Слезы в голосе сходят на нет, оставляя лишь остатки всхлипов на память.       — Нет. Сынмин, я не поеду… к нему. Я не могу. Лучше ты приезжай ко мне в больницу, а я должен работать, — потухшим голосом произносит Чан и сбрасывает трубку. Он удаляет еще не отправленный текст сообщения для начальства, расстегивает джинсовку, в которую уже успел одеться и снова открывает документ с выпиской. Бан перечитывает текст из анализов, кажется, с десяток раз, но все еще не может собраться с мыслями и понять, что написано на бумаге. Чан с шумом откладывает папку и падает головой на ладони, давая волю истерике. Слезы застилают глаза, а ком в горле, кажется, становится невозможным для того, чтобы его проглотить. Он пытается дышать квадратом, глубоко и вдумчиво, сосредоточиться на конкретной вещи в интерьере кабинета и оправиться от неожиданного приступа. Однако перед глазами все еще лицо мертвого в его руках Хенджина. Кажется, он не забудет этого никогда.

***

      — Девять утра… — уставши бормочет Чан, растирая глаза, — девять часов утра, блять, Хенджин!       — Чан, — тянет Хенджин, закатывая глаза и скрывая усмешку, — ну мы же договаривались о прогулке.       — Договаривались, но не в девять утра же, Хенджин! — негодует Чан, разводя руками. Когда Хенджин начинает открыто смеяться над ним, он хмурит брови и скрещивает руки на груди.       — Да ладно тебе, кто рано встает, тому Бог подает. Надо же с уважением относиться к своим младшеньким, — улыбается парень, топя сердце Чана. Старший с ворчанием откидывает одеяло и собирается в душ под благодарности Хенджина и восторженные хлопки. — Заодно я схожу за подарком для Сынминни, скоро же его день рождения! Я хочу подарить ему что-то особенное.       Чан, стоящий спиной к Хенджину, сглатывает образовавшийся ком в горле и пытается спокойно выдохнуть, не подав виду. Он бормочет якобы сонное «Ага» и идет в душ, запирая дверь. Хенджин на подобное настроение даже не ведет бровью, рассчитывая на то, что это естественная реакция на раннее пробуждение. Он ложится на кровать Чана и достает телефон, чтобы напечатать Сынмину «Доброе утро» и послать несколько сердечек. Они уже год как встречаются, влюбленное сердце трепещет от одного вида своего парня, даже несмотря на то, что они провели вместе буквально всю свою жизнь. Открывать в этом невероятном человеке что-то новое каждый день кажется для Хенджина не менее, чем благословением, а потому он благодарит судьбу за то, что эта возможность у него есть. Любовь ли это или просто влюбленность, обусловленная возрастом, но до тех пор, пока они с Сынмином счастливы, это не имеет никакого значения.       Чан снимает с себя футболку и взгляд падает на свое отражение в зеркале. Он уже студент, взрослый парень, который злится на школьника за то, что выбрали его. Сынмина выбрали, а Чан остался в стороне. И, возможно, будь он смелее, будь он напористее, будь он шустрее, Хенджин бы выбрал его, связал бы себя с Чаном, а тот сделал бы все, чтобы оставить Хенджина довольным и счастливым. Но Чан просто не мог этого сделать. Каждый раз смотреть на счастливых Хенджина с Сынмином больно, но смотреть на страдающего от любви младшенького было бы хуже самой жестокой пытки. Чан был готов пренебречь собой и своими чувствами, готов был пожертвовать своей любовью ради счастья обоих. Ведь он Созидание, его цель — защищать людей, защищать Сынмина, а он… Он взрослый, перерастет, школьник перестанет его интересовать как только сам Чан перерастет планку совершеннолетия. Но, Боже, как же он ошибался.       Чан заходит в кабинку и включает тропический душ. Он намыливается, подставляя тело под кипяток, который помогает ему отодвинуть мысли на второй план. Чан бережно смывает пену и в голову приходят мысли, которые никогда не должны даже появляться там. Похабные картинки определенного человека воспроизводятся в голове сами собой, он даже не может контролировать природу своего тела. Его просто не может остановить здравый смысл, поэтому он расслабляется и дает рукам сделать то, за что потом он будет корить себя. Но ему не впервой, уже привык. Он доходит до точки кипения и наконец успокаивается, в эту же секунду смывая остатки позора и достоинства. Он дает волю слезам буквально на две минуты, прежде чем выключить душ и пойти переодеваться.       — Неплохой пресс, док, — окликает его Хенджин, с улыбкой смотрящий на лучшего друга. Чан приходит в замешательство, его сердце ухает куда-то в селезенку, а дыхание спирает напрочь.       — Ч-что? — заикается парень, не моргая и боясь даже пошевелиться. Словно увидел льва, будучи овечкой.       — Я говорю, что ты в отличной форме, не будь я в любви к одному щеночку, то точно запал бы на тебя как младшеклассница. Как там звали твою самую удачливую фанатку, Сюзи? Бедняга так и осталась в Австралии, не покорив твое холодное созидательное сердце, — смеется Хенджин, не переставая болтать. Слова так и вываливаются из его рта, пока его обладатель даже не догадывается о том, какую боль они причиняют собеседнику.       — Молчал бы, принц, это ты разбил немало сердечек порой слишком молодых дам, когда буквально объявил, что ты гей, — разморозившись, бормочет Чан и идет за майкой и толстовкой. Подобная беспардонность друга не должна сбивать с ног и сводить с ума. Но она сбивает и сводит.       — Ничего я не объявлял! — восклицает Хенджин, всплескивая руками. Его «недовольству» нет предела. Он воспринимает перебранку с другом как шуточную игру, потому что знает, что с Чаном бояться нечего. Можно сказать и сделать что угодно — Бан слишком любит своих друзей, чтобы осуждать их.       — Ты буквально поцеловал Сынмина при всех. Бедняга натурально ахуел, пока ты умильно улыбался, — нарочито мило говорит Чан, после чего открыто демонстрирует тошнотворность той сцены, свидетелем которой он и стал. На секунду дышать становится легче. Этот парень способен вдохнуть жизнь в Чана также, как и отнять ее.       — А что, пусть все знают, что он мой! — ударяет кулаком по жесткому матрасу Хенджин.       — Ужасно, ты еще и собственник, мне жаль моего мальчика, — театрально выдыхает Чан, наконец надев майку и взяв в руки фен.       — Я не собственник, просто он мой, — драматично закатывает глаза Хенджин.       — Сходи к психологу, — коротко кидает Чан и продолжает сушить волосы. Хенджин соглашается, а потом смеется и снова берет в руки телефон, читая сообщения от своего парня и набирая ему в ответ. Чан оборачивается на смущенно хихикающего Хёнджина, отводит взгляд и идет к шкафу, доставая кепку.       — Боже, только не говори, что ты пойдёшь в майке-алкоголичке, Чан, не одевайся как мой дед, прошу, — ноет Хенджин, на что Чан лишь закатывает глаза и накидывает подготовленную толстовку. — Так-то лучше.       Хенджин наконец встает и идет в коридор, чтобы надеть обувь и накинуть на себя олимпийку, в которой пришел. Чан делает все то же самое и идет за ключами от квартиры и кошельком. Они уже давно договорились сходить в торговый центр и купить Чану белый халат к занятиям, а Хенджину новую акварель и еще пару недостающих принадлежностей.       — Сходим к Джонхену еще, хорошо? Я давно его не навещал, соскучился, — просит Чан, когда они выходят на улицу.       — Конечно. Сходим за цветами для него? — кивает Хенджин, заглядывая в лито погрустневшего друга.       — Да, обязательно, — кидает Чан. Остаток пути они болтают о всяческих отвлеченных темах, Чан внимательно слушает постоянно болтающего Хенджина, смеется с каждой шутки и просто расслабляется рядом с ним, а сопровождает их уже немного остывшее позднеавгустовское солнце.

***

      В кабинет стучат, когда Чан окунается в пучину воспоминаний. Он отряхивает голову от навязчивых мыслей и позволяет человеку войти. Дверь отворяется нараспашку, и в тихую обитель Чана заходит Сынмин. У него на голове целое безумие, он одет в мятую рубашку и джинсы, глаза красные, что говорит о том, чем он занимался пока был на могиле Хенджина. Парень кивает другу в знак приветствия и присаживается на кресло напротив. Сынмин долго смотрит в глаза Чана, пока его не тянет в сон после всех пережитых эмоций. Сынмин вообще не спит последние месяцы, отдаваясь болезненно-теплым воспоминаниям о счастливом прошлом, погружается все дальше, все глубже в свое состояние и даже не пытается выплыть из пучины того кошмара, который он пережил и который тянет его на дно. Чан только молча наблюдает за подавленным парнем. Сколько бы Сынмин не строил из себя сильного и разрушительного, он все еще человек. Он устает, он потухает, он скучает, он любит. И Чану больно смотреть на то, как второй месяц подряд Сынмин сходит с ума. Твердость характера Сынмина не заменит ему твердость опоры на Хенджина никогда, и Чан прекрасно это понимает.       Сынмин засыпает прямо в кресле напротив друга, а Чан, в свою очередь, накрывает его лежащим в шкафу пледом и гладит его по голове. Больше всего на свете Чан хочет, чтобы Сынмин был в порядке, потому что он любит его невероятно, потому что у него осталось не так много людей рядом, и Сынмин из них ближе всего. Они оба страдают, но по-разному, и справляются они с этим тоже по-разному. Именно поэтому Сынмин идет во все тяжкие, а Чан заботится о нем. Потому что он обязан, он обещал, он должен оберегать младшего ради всего того, что они пережили. И он будет, несмотря ни на что.       Чан возвращается к работе, пока Сынмин тихо посапывает, изможденный очередным разговором с Хенджином. Старший возвращается к своим отчетам и изредка отвлекается на ответы своим коллегам по важным вопросам. Солнце уже ударяет в спину Чана, кабинет окрашивается в желто-оранжевый, что приятно ощущается теплом на голой коже. Оставшиеся на сегодня отчеты уже преспокойно хранятся в соответствующих папках. Парень собирает все важные бумаги в личные дела и складывает их в шкаф, где хранятся еще десятки таких же, только других цветов. Чан оборачивается на друга и решает не трогать его, дабы тот отдохнул, а сам надевает халат и собирает все нужные принадлежности, чтобы пойти на обход пациентов.       Солнечный свет падает на лицо Сынмина широкой линией, отчего он морщится и пытается перевернуться в кресле на бок. Чан уже готовится к пробуждению парня, но Сынмин только с головой кутается в плед и спит дальше. Чан кивает сам себе, берет планшетку с подготовленными бумажками и тихо выходит из кабинета, направляясь в нужные палаты. На сегодня нет запланированных операций, поэтому день кажется легче, чем обычно. С того самого дня Чан взял скальпель в руки всего пару раз, и каждый из них он дрожал. Он готов был выпросить отпуск для того, чтобы прийти в себя, но работы было навалом, еще и практиканты, кто-то должен был взяться за дело. Именно поэтому Чан выпросил у своих коллег возможность вести всю нужную документацию и, максимум, ассистировать при операции. Он пообещал, что продлиться это недолго, что в случае чего он все-таки готов встать у руля хирургического процесса, однако он слишком переживал после той смерти, чтобы быть объективным. Его коллеги проявили искреннюю человечность, поняв человека, поэтому так и порешали. Чан брался за основную работу только в крайних случаях, в остальное же время мониторил состояние пациентов до и после операции, вел документацию и ассистировал. Чан уже чувствует, что приходит в себя, с каждой операцией в качестве ассистента он все чаще не боится взять контроль над ситуацией и проводить важные махинации над телом лежащего на операционном столе. Скоро он совсем смирится и вольется в прежнюю колею. А дальше и отпуск не за горами. С этими мыслями Чан заходит к своим первым пациентам.

***

      Чан возвращается буквально спустя полчаса. Он перелистывает бумажки одну за другой, перечитывая все то, что написал в отчетах о состоянии пациента. Он, не глядя, открывает дверь в кабинет и отрывает взгляд от планшетки только когда его окликает друг.       — Уже проснулся, Сынмин? — спрашивает Чан, смотря на друга.       — Как видишь. Ты где был, хён? — Сынмин в растерянности рассматривает кабинет. Солнце уже уходит за горизонт, заботливо маша ручкой в виде оранжевых лучей. Июньская жара сопровождается атмосферой легкости и свободы, теплом друзей и близких в пока что холодные, пусть и летние, ночи. Но июньское солнце для Сынмина — лишь палящий голову ослепляющий круг, дарящий только знойный и надоедливый свет. Была б его воля, оставил бы весь мир в кромешной темноте. Хотя… возможно он и мог бы.       — Я проводил обход среди пациентов, которые уже проснулись. Решил не трогать тебя, пока ты отдыхаешь, и заняться работой. Ты в порядке? — говорит Чан, присаживаясь обратно за стол и разбирая собранные данные снова по папкам. Он кидает взгляд на парня, который пялит в одну точку, и легонько усмехается: будто ничего не изменилось.       — Да, вроде. Я просто очень устал, — парень протирает глаза, всё ещё до конца не проснувшись. Усталость и выгорание берут своё — он не мог нормально поспать весь месяц после похорон, его тело истощено и требует отдыха. Его состояние можно охарактеризовать как «агрессия, граничащая с апатией», где роль гнева берёт на себя разум, а роль изнеможения — замученная оболочка.       — Как поболтал… с Хенджином? — спрашивает Чан как бы вскользь, вычленяет важную ему информацию окольными путями. Сынмин важен ему настолько же, насколько был важен Хенджин. И знать состояние обоих для него просто необходимо как понятие «дышать», пусть теперь и это действие совершается с трудом.       — Рассказал о последних событиях, о том, что хочу уйти из школы, о том, что мы ходили к Джису. О том, что все… справляются, — Ким сглатывает ком. Он лжет Хенджину на его же могиле, он лжет Чану прямо в лицо, понимая, что всё это — лишь иллюзия контроля над ситуацией. Сынмин уже давно не может не только держать в себе слова и действия, но и выполнять простейшие биологические функции. Жить, например.       — Справляются? Прелесть. Кто интересно из нас справляется? — усмехается Чан, понимая, насколько всё происходящее абсурдно. Все они страдают по-разному, но никак не переживают потерю. Топят её слезами, заливают алкоголем, закусывают работой, затыкают другими близкими людьми, но от этого разрезанная скальпелем кожа не зашивается сама по себе. Порой человек должен собственным руками провести операцию над своим сердцем.       — Йеджи, к примеру, у них с Рюджин, кажется, все хорошо, — усмехается Сынмин. Он не винит Йеджи в том, что она может чувствовать себя «нормально». Она не потухает в собственной беспомощности, не горит идеей мести, не требует к себе особого отношения из-за трагедии. Она просто живёт. И, возможно, кому-то стоит у нее поучиться.       — Как раз касательно Йеджи. Ты собираешься говорить ей о нашем плане? Я бы ей рассказал. Она должна знать, все-таки Обладательница равновесия, — поднимает глаза на друга Чан, заведомо зная ответ. Глаза Сынмина разгораются так, будто не он только что меланхолично посматривал в окно, рассуждая о жизни близких ему людей.       — Я не собираюсь говорить ей и тебе не советую. Она несет ответ перед Джису, поэтому все ей расскажет, зарубив наши планы на корню, — говорит, отрезая, Сынмин. Отрезая тонкую ниточку между своими словами и языком, который их произносит, да так, что даже у незначительной ранки хлещет кровь.       — Вот именно, что она несет ответ. Мы не можем держать ее в неведении. Иначе Йеджи будет отвечать за то, о чем даже не подозревала. Это несправедливо, — начинает спор Чан, он считает некрасивым так поступать с подругой — Йеджи сделала слишком много для них, чтобы так её подставлять.       — Я за справедливость не отвечаю в нашем тандеме, — пускает смешок Сынмин, но как только видит выражение лица Чана, настроение Кима резко меняется, — да пожалуйста, Чан, рассказывай. Только потом не говори мне, что я тебя не предупреждал.       — Прекрати, Сынмин. Ведешь себя как ребенок, — всплескивает руками Чан. Сынмин ведет себя еще более эгоистично, чем обычно, а это колоссальное значение. Бан старается представить, во что впутался, но не получается. Возможно, глаза Сынмина не видят сквозь кровь, но глаза Чана застелены слезами. А от них щиплет хуже, чем от кислоты.       — Хватит строить из себя праведника. Мы тут все не ангелы. Если ты не собираешься помогать, то не лезь в мои дела. Ты сам предложил работать вместе, но вижу теперь ты жалеешь о собственном выборе, — вызывается Сынмин, выкатывая то, что лежит на душе. Он никогда не стеснялся в выражениях, не думал о чувствах тех, кого действия Кима могли ранить, но его безразличие достигло своего апогея.       — Сынмин, послушай меня, я просто не хочу, чтобы кто-то страдал из-за наших желаний. Нельзя перекладывать ответственность за наши поступки на других. Она обязана знать, мы все-таки не чужие друг другу люди, — пытается достучаться Чан, подбирает выражения, желает убедить близкого человека не приносить боль себе и остальным.       — Я не перекладываю ответственность, Чан. Вся ответственность на мне, — мысленно ставит точку Сынмин, не желая продолжать разговор.       — Но ты же прекрасно понимаешь, что это не так. Прекрати быть эгоистом, разбуди в себе свою человечность, прошу, или ты только на могиле Хенджина о ней вспоминаешь? — выпаливает Чан, не успевая подумать о своих словах. И чем же его действия лучше?       — Не смей использовать Хенджина как аргумент. Никогда, хен, — Сынмин смотрит так озлобленно и разочарованно, что сердце Чана готово разорваться. Кажется у младшего сейчас пойдут слезы, поэтому Бан тяжело вздыхает и подходит к своему другу, садясь на корточки, чтобы быть на уровне его лица.       — Прости меня, я совсем не думаю, что говорю. Будь по-твоему, Сынмин, я умолчу об этом. Но обещай мне, что как только мы найдем убийцу — Йеджи узнает об этом первая, — протягивает ладонь Чан и вытирает предательски дрогнувшие с глаз слёзы.       Сынмин молчит, но Чан чувствует, что они договорились.

***

      — Ребята, только без паники, сейчас мы пойдем к Смерти, — будто пытаясь успокоить, говорит Джонхен. Он подбадривающе улыбается, время от времени поглядывая на своих коллег. Соён и Юнги переглядываются и тяжело выдыхают, безмолвно приходя к одному мнению.       — По-моему, паникуешь тут только ты, хён, — хлопает по плечу Джонхёна Чан и улыбается. Джонхен, вопреки своему желанию, удерживает улыбку на своем лице.       — Ну так, раз не паникуешь, первый зайдешь? — кричит Чану в спину Йеджи, поглядывая на деревянную дверь маяка. Он возвышается над маленькой Йеджи как храм, отчего становится немного жутко. Место, в котором они находятся, до изумления живописное, но одновременно и нагоняющее страх. В душе маленькой Йеджи происходят некоторые метаморфозы, она чувствует то, как сила наполняет ее легкие, позволяя свободно дышать морским воздухом. И, наверное, это одно из лучших чувств в её жизни.       — Эм, — Чан мгновенно тушуется под взглядом девочки, понимая, что поспешил с тем, чтобы издеваться над своим старшим. Страх перед Смертью логичен и объясним: что-то неизведанное всегда навевает тревогу. Маленькие дети в этом плане более чувствительны: возможно, они и не понимают того, что происходит вокруг, но ведь чувствуют.       — А ты, Сынминни? Не боишься, великое Разрушение? — иронично поглядывает на друга Йеджи, уже зная, что будет. Как так получилось, что маленькая девочка смелее двух пареньков?       — Не боюсь, — просто заявляет Сынмин, но следом говорит, — но мне кажется, что будет честнее, если ты зайдешь первой. Ты же у нас главная.       — Ах вы трусы вонючие. Давайте, открывайте, я зайду, — закатывает глаза девочка и ждёт, пока тяжёлую дверь перед ней отворят более сильные мальчики. Юнги на эту сцену смотрит с некой гордостью. Он улыбается и подходит к трясущимся младшим, которые боятся даже до ручки дотронуться.       — Да успокойтесь, мелюзга, мы первые зайдем, — сказал мужчина, отворяя деревянную дверь. Он уже собирается заходить, как Йеджи его отталкивает и забегает первая.       — Я же сказала, что первая зайду. Неужели вы думаете, что просто поход к начальнице может меня напугать, — недовольно говорит Йеджи и бежит по винтовой лестнице, готовая лицом к лицу встретиться с новым человеком в её жизни. Крайне важным, между прочим.       — Просто твоя копия, — толкает Соён в плечо друга и поднимается за девочкой.       — Естественно моя, я же воспитал, — улыбается Юнги и оборачивается к мальчикам, которые все еще боятся перейти порог, — а моя мелкошня права. Вы прямо-таки посинели от страха. Поднимайтесь, я если что за вами. Защищу вас, трусы… плохопахнущие.       Вцепившись друг в друга, Чан и Сынмин всё-таки находят в себе смелость пойти по винтовой лестнице, то и дело оборачиваясь, чтобы проверить, идут ли менторы за ними. Где-то впереди уже была открыта дверь, из которой выходили забавные звуки приветствий и смеха. Может быть, встреча со Смертью — это не так уж и страшно?

***

      — Нам надо заняться делом, Чан, — говорит Сынмин, вставая с кресла. Солнце уже давно опустилось за горизонт, отдавая мир в руки тёплому летнему мраку. Ким ждёт уже больше часа, чтобы Чан закончил свою работу, и всё это время он смотрит в окно, из которого отчётливо видна смена времени суток. Вид на небо успокаивает, поэтому Сынмин не находит лучшего занятия.       — Я уже закончил, — Чан печатает последние нужные ему бумаги, кладёт часть из них в дело, а другую — в папку. Дело он кладёт в шкаф и достаёт другое. За третье мая. — Держи. Это вся информация о моей работе за третье мая. Операция Хенджина должна быть там же. Я отнесу документы доктору Кан и вернусь. Изучи случай Хенджина досконально, эти документы писал не я, а моя ассистентка, так что там может быть информация, за которой и я не уследил. Удачи.       Сынмин лишь кивает, кидаясь на дело словно голодная собака на кость. Он читает документы по диагонали, выискивая высеченную на сердце фамилию. Ким прокручивает в голове тот самый день, тот самый час и минуту, в которую он потерял последний луч надежды. Операция была тяжёлой, состояние — страшным, а чувства — саморазрушающими. Сынмин сидел в коридоре, ожидая, пока из операционной принесут хорошие новости, пока из-за фикуса в проходе выпрыгнет какой-нибудь блогер и скажет, что это пранк, пока он проснется от дурного сна. Но единственное, что он услышал перед тем, как упасть в пропасть отчаяния, это собственные слёзы после рокового «время смерти».       Сынмин среди всех пациентов в деле не узнает своего. Бесчисленные бумажки подходят к концу, а информации о Хёнджине всё ещё нет. Ким яростно листает макулатуру одну за другой, пока глаза не останавливаются на самом родном имени, похожим на ангельское пение, божье слово и самое прекрасное сочетание букв во всей чёртовой Вселенной. Слёзы собираются в глазах, когда он понимает, что информация о Хёнджине в самом конце, помеченная красной печатью, что означает «умер», «не пережил», «не справился», «погиб» и ещё тысяча эпитетов, суть которых остаётся той же — его больше нет. К документам об операции степлером должно быть прикреплено свидетельство о смерти. Но его нет. Не только свидетельства, но и всего отчёта об операции. Оторванный, со следами от скоб, в конце дела за третье мая красуется только один лист с информацией о Хёнджине, которую составила скорая при его поступлении в отделение. Сынмин осматривает лист вдоль и поперек, пролистывает дело несколько раз, останавливаясь на подозрительных подробностях о других пациентах, которые могли быть схожи с Хваном, но он не находит ничего. Ни следа о деле Хёнджина.       Ким судорожно ищет телефон и дрожащими пальцами набирает знакомый номер. Своими слезами он уже подпортил несколько бумаг, которые были заполнены чернилами вручную. Чан подозрительно долго не берет трубку. Сынмин поднимает голову вверх, желая остановить поток слёз, как на звонок, спустя минуту, отвечают.       — Ты что-то нашёл? — спокойно спрашивает Чан, занятой работой, на фоне щебечут практиканты, вокруг царит жизнь. А Сынмин будто чужой в этой самой «жизни».       — Нет, ничего. Чан, здесь ничего нет.