buried.

      Неожиданный стук в дверь заставляет маленького мальчика подпрыгнуть на месте и помчаться в холл, где за входом стоит незваный гость. Недавние игры с отцом распалили обычно тихого и спокойного мальчика, потому он спешит сыграть с родителем в «Кто первый», явно не уступая своему сопернику. Мальчишка со смехом скатывается со второго этажа, опережая своего отца, который, также вдохновленный недавними играми с сыном, решает превратить в игру даже обычный спуск по лестнице к входной двери.       — Я первый! — ярко смеясь, говорит мальчик и открывает дверь, не имея возможности посмотреть в глазок в силу маленького роста. Если что папа прямо за его спиной. Дверь из-за сквозняка раскрывается нараспашку, являя взору родителя и ребенка незваного гостя.       За дверью оказывается очень красивая молодая девушка с длинными черными волосами, уложенными волнами, и выразительными карими глазами. Она достаточно низкая, но широкие и высокие платформы конверсов прибавляют ее росту минимум десять сантиметров. Она одета в черные рваные джинсы на низкой посадке, спортивный топ и накинутую сверху клетчатую рубашку, голову прикрывает черная кепка, а изящные пальцы с длинными кроваво-красными ногтями держат плеер с подключенными к нему наушниками. Завидев мальчика, она ярко улыбается и, по всем канонам корейского общества, отвешивает поклон перед его отцом, стоящим прямо за спиной сына, в знак вежливости.       — Здравствуйте, меня зовут Чон Соен, и нам нужно с вами поговорить насчет вашего сынишки, Ким Сынмина, — обращается к мужчине девушка, снимая наушники и кладя плеер в карман. Она все еще цепляется улыбчивым взглядом за притихшего Сынмина. Тот не может не улыбнуться в ответ, чувствуя с незнакомкой некую связь.       — А? Да, конечно, пойдемте, — говорит с неким подозрением старший Ким и пропускает девушку, которая не прекращает улыбаться Сынмину, а тот, что удивляет отца, продолжает улыбаться в ответ. Девушка на это лишь заинтересованно хмыкает и смотрит на отца Сынмина, пока тот не задает вопрос.       — А откуда вы знаете меня? — спрашивает Сынмин, с интересом наблюдая за действительно красивой девушкой. Отец тоже заинтересованно оглядывается на этот вопрос. Соен склоняет голову на бок, переводя взгляд с отца на сына и обратно. Она чувствует то, с каким подозрением старший смотрит на нее, а потому давит небольшой смешок и, ничего не объясняя, все-таки отвечает.       — Считай меня своим лучшим другом, Сынмин, мы с тобой связаны, — говорит девушка и кланяется матери, стоящей в дверях кухни. Та вопросительно смотрит на нее, но тоже отвешивает поклон. Мать обращает вопросительный взгляд на мужа, но тот лишь пожимает плечами, подзывая к себе Сынмина, старающегося заговорить с девушкой.       — Дорогая, завари нам, пожалуйста, чай. Госпожа Чон хочет поговорить с нами о нашем сыне, — говорит старший Ким, и его жена кивает, направляясь к плите и ставя чайник. — И так, Соен-щщи, меня зовут Ким Доен, а это моя жена — Ли Чонен. Могу ли я узнать, кто вы такая и откуда знаете нашего сына?       — Приятно познакомиться, Господин Ким и Госпожа Ли. Это достаточно долгая история. Скажите мне, вы верите в Бога? — спрашивает Соен абсолютно серьезно, заглядывая в глаза удивленных Доена и Чонен. Этот вопрос, однако, вводит их в ступор. Они переглядываются, косясь на девушку. Мужчина сглатывает, готовясь к тому, чтобы, в случае чего, вызвать полицию или скорую помощь, зависит от того, для чего пришла к ним эта молодая особа.       — Да, мы проповедуем протестантство, но зачем вам знать эту информацию, Госпожа Чон? — с подозрением спрашивает Ли Чонен. Чайник позади нее начинает греть воду, издавая характерные звуки, что разбавляет давящую тишину, которую поддерживает даже маленький, привыкший к молчанию, Сынмин.       — Прошу вас, просто Соен. Боюсь, вам придется отказаться от ваших религиозных взглядов, когда вы узнаете, кто я, а самое главное — кем является ваш сын, — все с той же умиротворенной улыбкой произносит девушка. Старшие, тем временем, уже готовы задохнуться от возмущения. Доен все-таки готовит номер скорой помощи. — Прежде чем вы начнете со мной ругаться и выгонять меня из вашего дома, или звонить в психушку, что вы сейчас и собирались сделать, Господин Доен, позовите, пожалуйста, Сынмина. Я должна вам кое-что показать.       Отец буравит взглядом пришедшую девушку. Его жена, задержав дыхание, наблюдает за развернувшейся сценой. Глаза Доена отражают гнев и желание защитить своего сына от местной сумасшедшей. Но…       — Обещаю, что покину ваш дом в ту же секунду, когда вы решите, что то, что я покажу, недостаточно для того, чтобы поменять ваше мнение обо мне.       …все-таки зовет сына, как его и попросили.       — Привет, Сынминни, еще раз, — улыбается Соен, а Сынмин также отвечает ей, чувствуя себя в безопасности рядом с этой девушкой, несмотря на опасливые взгляды своих родителей. Тем временем чайник начинает кипеть и Чонен оборачивается к плите, чтобы снять его с огня. — Можешь дать мне свою руку, я покажу тебе один магический трюк.       — Магический? — с энтузиазмом вскрикивает мальчик и, после того, как ему радостно кивают, восторженно протягивает свою руку, во все глаза наблюдая за тем, как девушка закатывает сначала левый рукав его домашней кофточки до локтя, а потом свою рубашку точно также. Она подносит свою руку к его и проводит по предплечьям свободной ладонью правой руки. На его коже ярким красным светом вырисовывается какой-то узор прямо на месте прикосновения ладони девушки, также, как и у самой Соен. Мать Сынмина, завидев неожиданное красное свечение на потолке, тянущееся линиями со стола, за которым сидели Соен с Сынмином, внезапно охает и оборачивается к развернувшейся сцене. Она цепенеет как и ее муж, наблюдая за свечением, исходящим точно из предплечья их сына. Мальчик, тем временем, зажимает рот ладонью свободной руки, в шоке вытаращив глаза на светящиеся линии прямо на его коже и коже этой милой девушки. Метка на руках обоих вырисовывается ровными кровавыми линиями, образовывая идентичный рисунок красного пламени на руках обоих. Родители переводят взгляд на ничем не удивленную и все также улыбающуюся девушку. Соен разглядывает восторженного Сынмина и умиляется с этого ребенка. Она немного задерживает руку, а потом, потрепав мальчика по макушке, наклоняется к нему, шепчет что-то на ухо и тот, словно под гипнозом, садится рядом с отцом за стул. Свечение пропадает, ровно также, как и метки на их руках. Соен встает и подходит к чайнику, чтобы налить себе кипятку, пока пораженная мать присаживается на стул вставшей.       Соен благодарит за гостеприимство и, пробуя чай из пакетика на вкус, удовлетворенно хмыкает и решает начать свою речь, когда родители все-таки стряхивают шок с лица и одним взглядом требуют объяснений за развернувшееся преставление. Соен садится за обеденный стол ко всем остальным и прокашливается. Взгляды всей семьи обращены на нее.       — Представлюсь еще раз. Меня зовут Чон Соен, мне двадцать девять лет, я являюсь действующим Обладателем силы разрушения, выбранным самой судьбой для контроля над всеми страшными пороками людей отведенной мне территории, что несут за собой настоящие разрушения. А Сынмин с этого дня будет моим воспитанником, чтобы в будущем нести этот пост после меня. Вы сами видели метку разрушения на его руке только что. Я буду обучать Сынмина и воспитывать его как достойного Обладателя до его совершеннолетия, пока он не будет подготовлен, чтобы взять на себя эту ответственность, — сообщает Соен, наблюдая за повторившимся шоком, отразившимся на лицах слушающих ее родителей и ребенка. Соен сама прекрасно помнит, какого это, когда к тебе приходят неизвестные люди и говорят, что ты не просто маленькая девочка, а одна из столпов мироздания, избранная Смертью и даже судьбой, чтобы выполнять великую задачу половину своей жизни. Помнит, как родители в шею гнали ее ментора когда-то. Поэтому она примет любое решение родителей Сынмина. Потому что, в любом случае, они все равно вернутся к ней.       — Что нам… что нам теперь делать? — в страхе спрашивает Чонен. Они не знают, можно ли верить этой девушке, можно ли верить произошедшему на их глазах, можно ли быть уверенным в том, что это не просто фокус. Но чувство правдивости происходящего не покидало их.       — Ничего особенного, просто подружиться со мной, — с улыбкой отвечает Соен, посмеиваясь с подавившегося воздухом Кима. — Вы никак не сможете поговорить со Смертью. Разве что умереть, но я вам ничего не обещаю. Ладно, это шутка, не смотрите на меня так. Только Сынмин сможет поговорить с Джису, но он еще маловат. Вам стоит познакомиться с семьями других Обладателей, но это необязательно делать прямо сейчас. Я сама буду просто приходить и заниматься с Сынмином и, если хотите, просвещать вас в этой истории тоже. Но вы должны понимать, что это секрет. Никто на всем земном шаре не должен знать про силы вашего сына. С возрастом с ним будет все сложнее, говорю по себе и по словам предыдущих разрушений, у нас у всех очень сложные характеры за счет нашей особенной природы. А в остальном, Сынмин самый обычный ребенок. Просто я буду его ментором на время. Если у вас есть какие-то вопросы, вы можете, конечно же, задать их.       — Пожалуй, на сегодня пока хватит потрясений. Спасибо, госпожа Чон…       — Соен.       — Ах, да, спасибо, Соен-щщи, за то, что пришли и будете помогать нашему сыну с его неожиданной задачей, — выдыхает Чонен. Отец все еще смотрит с подозрением. Соен не может осуждать его за это. Они все равно подружатся, рано или поздно.       — Ох, что вы, это мой долг. Так что, давайте с вами узнаем друг друга получше. Вы еще долго от меня не отвертетесь, — смеется Соен, а ее смех подхватывает и Чонен, решившая пока не пороть горячку и поверить девушке. У них всегда будет возможность выгнать ее из их дома. Наконец расслабляясь, их затягивает в простой незамысловатый разговор. А Сынмин продолжает разглядывать все еще горящую ощущениями на руке метку, и в его душе зарождается что-то доселе неведомое. Кажется, разрушение просыпается.

***

      — Сынмин, это ужасная идея, мы не должны опускаться до уровня подобных людей. Чего ты хочешь добиться? — несмотря на решимость Сынмина, Чан продолжает уговаривать его отказаться от своих разрушительных амбиций уже на протяжении долгих часов, которые они осуждали эту идею и добирались до леса, на выходе из которого их ждет сама Смерть. Он следует за Сынмином и Йеджи по скалистой местности, окруженной кронами деревьев, закрывающих небо. Во время сумерек это место выглядело особенно мрачно и пугающе, что ещё больше притягивало к себе.       — Если ты не хочешь в этом участвовать, то почему идешь с нами? — останавливается Сынмин, тормозя и задумчивую Йеджи, и наконец обращает внимание на нотации Чана. В его взгляде горит огонек раздражения. Он корпусом поворачивается к Чану, смотрит прямо в глаза и видит отражающуюся в этих глазах решимость. Но пока он не знает, его ли решимость отражается в глазах труса, или же решимость труса затмевает отражение разрушительных огней.       — Потому что кто-то должен тебя остановить, Сынмин. Я понимаю, что тебе тяжело, — начинает Чан, порываясь схватить Кима за руку, однако тот прерывает его попытки, одергивая кисть и перебивая из раза в раз неменяющуюся речь.       — Я уже потерял счет, сколько раз ты произносил эти слова. Если ты так дохуя меня понимаешь, то поймешь и причину того, почему мы здесь. Прекрати строить из себя святошу, Чан. Мы знаем, что это не так, — выплевывает эти слова Сынмин и отрывается от Чана под взволнованный взгляд Йеджи. Чан бежит за Мином, спотыкаясь о воздух и игнорируя просьбы Йеджи успокоиться.       — Я — Созидание, Сынмин, и как бы тебе не хотелось это отрицать, мы с тобой связаны. И только я могу тебя остановить на пути к ошибке, — догоняет словами Чан, крича в спину сбегающего убегающего Сынмина.       — Сейчас я хочу чтобы ты решил, Чан. Либо ты прямо сейчас идешь со мной, либо идешь обратно в свою человеческую жизнь и продолжаешь оправдывать свою трусость Созиданием, — все-таки оборачивается Сынмин прямо перед носом догнавшего его Чана и говорит, смотря не в глаза, а в душу. Огонь в его вгляде кричит о серьезности его слов. Та обманчивая дымка справляющегося со своей потерей человека вернулась обратно в пламя разрушения в его зеницах.       — А теперь, Сынмин, остынь. Я тоже сомневаюсь в правильности этой идеи, но это не значит, что тебе стоит нападать на Чана. Смерть Хенджина совсем убила в тебе все человеческое? А ты, Чан, всегда можешь уйти. Никто не должен тянуть другого на дно. Если ты считаешь эту идею лишенной морали, то уходи. И ты не будешь трусом. Однако будешь ли ты так считать, когда откажешься? Я не знаю. Но то, насколько это правильно и допустимо, рассудит нам Джису. А пока мы до нее не дошли, у нас нет полномочий решать, что правильно, а что нет. Поэтому прям сейчас следуем за мной в тишине. Услышу хоть слово — отправлю в обезьянник, доходчиво изъясняюсь? — говорит Йеджи с присущей ее натуре холодностью и четкостью. Она, как всегда, раскладывает свою мысли по полочкам и аргументирует их, говорит без утайки, иногда жестоко надавливая на больное. Потому что она знает, как правильно и справедливо. Возможно, это не этично, аморально для людей, бездушно, но Йеджи никогда не жаловала чувств и эмоций, предпочитая холодный расчёт, прощая себе момент слабости рядом с дорогими ей людьми. Правда сейчас этих людей Йеджи не узнает. Девушка смотрит на Чана и Сынмина, будто сканируя их эмоции, а потом, почувствовав их молчаливое согласие, поворачивается к ним спиной и продолжает путь к маяку. Ее тоже одолевают сомнения по поводу этой авантюры, но попытка не пытка, а справедливость в крови бурлит будто ядовитое кислотное зелье в котле у средневековой ведьмы. Ее человеческая и обладательская часть борются между собой, а потом она утопает в неуверенности в своей правоте. Страшнее всего для нее — совершить ещё одну ошибку. Еще одну роковую ошибку, которая навредит ей и ее близким. И что-то внутри шепчет ей о том, что обладательская часть не ошибается. И, к сожалению, почти никогда.       Они двигаются к своей цели в тишине. Только сухие ветки и свежая трава хрустит под ногами с каждым шагом. Их конечная цель — старый потрепанный маяк, находящийся прямо посередине темной поверхности морской глади. Это место скрывается от человеческих глаз, является соединяющим звеном между миром живых и миром мертвых. Место, где земля и вода соприкасаются в самой своей честной ипостаси — выстроенный нечеловеческими руками маяк, что олицетворял секреты мира живых существ, и омывающее его со всех сторон море, что хранило в себе секреты мира мертвых, блуждающих или еще нерожденных душ. И во главе всего этого во всем своем великолепии сидит сама Смерть.       Обладатели доходят до каменного пляжа, от которого морская гладь отделяла конечную точку. Йеджи опускает руку в воду и, немного шарясь в гальке и песке, находит нужный ей камушек. Она поднимает светящийся в свете луны камень, сжимает его в ладони и на предплечье загорается золотистая метка в виде весов, Сынмин закатывает рукав и берет камень, который ему протянула Йеджи, и точно также сжимает его в ладони, у него загорается кроваво-красная метка в виде огня, Чан проводит ту же процедуру и на предплечье загорается синяя метка в виде капли воды. Чан передает камень обратно Йеджи и та опускает заряженный камень обратно в воду. Под водой загорается яркий свет, оповещающий маяк о гостях. Обладатели обращают взгляд к верхушке маяка в ожидании разрешения. Когда маяк загорается, они обращают взгляд обратно на водную гладь, где, от света маяка, подсвечивается дорожка, по которой они могут пройти к нему. Йеджи идет первая, за ней — Сынмин и Чан. По нужным плиткам они доходят до скал, которые окружают маяк и, лавируя между ними, доходят, наконец, до нужных им дверей.       Йеджи сглатывает и переводит дыхание перед тем, как открыть дверь. Мыслей тысячи, а правильная, кажется, никак не находится в этом водовороте. Она считает это самой настоящей ловушкой собственного разума, который больше не щадит ее разрывающееся сердце, каким бы слоем льда оно не было покрыто с рождения. Перед глазами открываются стены маяка, которые представляют из себя огромную картотеку, содержащую в себе информацию обо всех душах. К стеллажам с картами приложено несколько лестниц, стремянок, а основная винтовая ведет к верхушке маяка и, по совместительству, кабинету Джису, прямо на уровне линии горизонта. Обладатели поднимаются по лестнице, аккуратно перебирая ногами (однажды в детстве они уже навернулись на ней и попадали как домино).       На верхушке они останавливаются прямо перед последней ступенькой. Перед самым порогом.       — Проходите, — говорит мелодичный женский голос уже ожидающей их девушки. Йеджи ступает на деревянный пол, немного приседая, чтобы пройти под железной балкой, являющейся каркасом крыши маяка. За ней идут парни. Она выдыхает и набирается всего мужества, что имеет.       Ким Джису — сама Смерть — сидит у стены рядом с окном в окружении подушек, бумаг, перьев и чернил. Она выглядит как истинное искусство. Черные длинные волосы струятся по идеальному телу до белоснежных подушек, контрастируя с безо всяких изъянов фарфоровой кожей. На ней надето белое платье, обрамленное кружевом, а губы накрашены кроваво-красным оттенком, в цвет чернил, которыми она помечает мертвых душ и их будущую судьбу. Ее неземная красота захватывает дух у всех Обладателей каждый раз, когда им удается взглянуть на саму Смерть, и они считают этот момент благословением.       — Что вас привело ко мне, уважаемые Обладатели? — спрашивает Джису и смотрит им в глаза, отрываясь от важной работы. Йеджи чувствует взгляд выразительных глаз, читающих сквозь их всех. Она глубоко выдыхает и решает начать.

***

      — Сынмин, дорогой, в гостях нужно вести себя хорошо, не балуйся, — предупреждает мама своего сына, завязывая красный шарфик на детской шее. Она разглаживает курточку на Сынмине и целует его в лоб, улыбаясь. Отец, тем временем, застёгивает ботинки, вторя маминым словам. Соён, стоящая поодаль у двери, наблюдает за семьей и улыбается, подмигивая недовольному Сынмину. Тот сразу успокаивается и тоже приподнимает уголки губ. Уже одетая в верхнюю одежду Соён треплет мальчика по волосам и поторапливает старших быстрее собираться, приговаривая, что уже и ребёнок, и она оделись, пока родители их поторапливали. Те смеются, понимая шутливый тон девушки, и наконец выходят из дома, закрывая его на замок и двигаясь к машине.       Доён садится на водительское место после споров с Соён, пристёгивается и наказывает всем сделать то же самое. Чонён садится рядом с мужем, отправляя сына с Соён на задние сидения. Снова недовольный поездкой Сынмин также недовольно пристёгивается и отворачивается к окну. Он хотел сегодня собирать с Соён лего по «Звёздным войнам», слушать истории про Обладателей и посмотреть на свою метку снова, внимая урокам Соён как пользоваться силой, что она дарует. Но они, почему-то, едут к каким-то незнакомым людям, другим Обладателям, лишая его ежедневного времяпровождения со своей менторкой.       Соён и Сынмин очень сильно сдружились за те пару месяцев, что проводили вместе. Родители по началу хоть и не доверяли девушке и относились ко всему происходящему со скепсисом и подозрением, но с каждым днем они все больше убеждались в связи Соён и Сынмина. Обычно спокойный и флегматичный Сынмин, особо не нуждающийся в общении и стесняющийся сверстников, с первого взгляда влюбился в Соён, готов был проводить долгие часы за интересными разговорами с девушкой и веселиться рядом с ней и чувствовал себя максимально комфортно, ощущая то самое родное семейное тепло с, казалось бы, чужим человеком. Так, спустя месяцы, родители притёрлись к девушке, и если первое время они присутствовали на каждом разговоре и «уроке» между их сыном и Соён, то позже полностью доверились девушке и занимались своими делами, пока Чон учила Сынмина и играла с ним. Сынмин в Соён души не чаял, ждал ее каждый день после детского сада и весь день по выходным. Она теперь для него — тот самый понимающий взрослым, который ведет себя с ним, как ребёнок, но при этом заботится и не ввязывает в сомнительные авантюры. Сынмин просто без ума.       Однако разрушительная природа девушки иногда проскальзывает в строгости и твёрдом взгляде в те моменты, когда Сынмин не слушается или ведёт себя совсем неподобающе Обладателю. И Соён иногда тяжело понять, когда она перебарщивает, ведь детей у нее никогда не было, соответствующего образования — тоже, для неё общение с Сынмином — это такие же уроки, как и для него. И на этих уроках она учится взаимодействовать с ребёнком, не понимающим свои границы и ту ношу ответственности, которая возложена на его хрупкие детские плечики. Она хочет привести его к этому медленно, с течением многих лет, пока будет воспитывать в нем настоящего Обладателя силы разрушения, а не её раба, коей когда-то была Соен. Её ментор погиб, когда ей было всего двенадцать, а потому всё то, чему он её учил, растворилось в водовороте юношеского максимализма и бурлящего в крови чувства безнаказанности и свободы. А когда в восемнадцать лет полный спектр её силы оказался в неготовых к ней руках, она натворила множество дел, за которые отчитывалась не только перед Смертью, но и перед своей совестью и перед могилой своего наставника. Ей повезло, что она не нарушила табу и не получила наказания от Джису, ведь тогда её бы ждала участь даже похуже бесконечного метания в водах мира мёртвых. В кабинете Ким Джису сидеть морально тяжело. Даже беснующиеся огни в канделябрах навевали чувство тревоги, шлейфом преследующее сущность Соён в каждом уголке этого помещения. Потому ей пришлось самостоятельно обучать себя заново и брать себя в руки. Управлять силой разрушения казалось ей невозможным после стольких лет самодеятельности. И чувство вины стало последствием того, что когда-то ее предоставили самой себе. Чон обещала себе, что никогда не позволит своему воспитаннику попасть в цепкие руки разрушения, что научит его правильно укрощать свою силу и управлять ее, делая его самым достойным Обладателем из всех когда-либо существовавших.       Однако Соён даже представить себе не могла, что воспитанник придет к ней так рано, как и к другим Обладателям. Потому она считает своим долгом теперь воспитать Сынмина лучшим образом. И потому сейчас она держит его за маленькую ладошку и успокаивает, обещая показать метку, когда они приедут, также обещает, что свои метки покажут и другие дети, и глаза мальчика начинают сиять от предвкушения. В такие моменты Соён понимает, что делает все правильно.       Они приезжают довольно быстро — дом семьи Хван находится в тридцати минутах езды от них. Когда отец сообщает о прибытии, все расстёгивают ремни безопасности, а Сынмин отпускает ладонь Соён из своей детской хватки, наконец выходя из машины навстречу морозному воздуху, воодушевлённый мыслями о будущем созерцании меток своих потенциальных друзей. За ним выходит и Соён, захлопывая свою и его дверь, снова беря его за ладошку и двигаясь вслед за родителями.       У ворот их встречает семья из четверых человек: отец Господин Хван Гаон, мать Госпожа Ли Дуонг и сестра с братом — Хван Йеджи и Хван Хёнджин. Рядом с ними стоит хмурый мужчина с пронзительным взглядом и скрещенными на груди руками. Соён машет Обладателю силы равновесия рукой в знак приветствия, тот чуть улыбается и машет ей в ответ. Девочка смотрит на своего ментора немного испуганно, с неким подозрением, и тот берет её за детскую ладошку. Видимо у них тоже идиллия. Хёнджин с интересом разглядывает Сынмина, цепляясь за красный шарфик и румяные от холода щеки. Он находит это милым и улыбается, а Сынмин хмурится и сжимает руку Соён сильнее. Та обращает на Хёнджина внимание и тоже улыбается ему, шёпотом наказывая Сынмину быть дружелюбнее. Тот опять недовольно выдыхает, но кивает и, повернувшись снова к Хёнджину, машет ему свободной ладошкой и приподнимает уголки губ, а тот округляет глаза и улыбается ярче раз в сто, уже порываясь познакомиться с будущим другом. Сынмин снова уводит взгляд, тушуясь от такого количества внимания, но находит его все-таки приятным.       — Мин Юнги, я не видела тебя уже сотню лет! — кричит Соён, порываясь обнять старого друга. Тот совсем оттаивает и улыбается подруге.       — Я тоже скучал, заноза, — расчехляя улыбку деснами, проговаривает Юнги и раскрывает руки для объятий. Та отпускает ладошку Сынмина и бежит к Мину, чтобы раствориться в знакомом тепле. — Как там твой спиногрыз?       — Если ты про Сынмна, потому что других у меня нет, в отличие от некоторых, то прекрасно. Очень хороший мальчик. Тебя чем-то напоминает, только отдалённо, ты уж точно у нас бэд бой, — подмигивает девушка другу под его тихий смех и решает познакомиться с воспитанницей Юнги. — Привет, я Соён, и я привела тебе нового друга.       — Не то чтобы я просила, но спасибо, — отвечает девочка, сжимая губы в тонкую линию. Соён округляет глаза и переводит взгляд на Юнги. В голове единственная мысль: они с Юнги один и тот же человек, стопроцентное попадание. Девочка, тем временем, протягивает ладонь для знакомства, а Соён, всё ещё пребывая в удивлении, пожимает её. — Меня зовут Йеджи, а это недоразумение рядом со мной — мой брат Хёнджин.       — Эй, сама ты недоразумение! — восклицает Хёнджин, отрываясь от рассматривания мальчика в паре метров от себя, зарывшегося макушкой в теплое пальто матери. — Почему ты всегда меня пытаешься обидеть? — поджимает губы Хёнджин, недовольно смотря на сестру. Та лишь закатывает глаза.       — От большой любви, — говорит девочка и показывает ему язык. Тот в ответ так же закатывает глаза и решает подойти познакомиться с мальчиком. Но их прерывает звук приближающейся машины. Хенджин переводит взгляд на выходящих из неё мужчину и мальчика, по виду точно старше их всех. Он встречается с Хёнджином взглядом и ярко улыбается, показывая свои обворожительные ямочки. В ответ Джинни точно так же расплывается в улыбке, совсем забывая про стеснительного и закрытого Сынмина, который наблюдал за знакомством двух мальчиков через пальто матери. Он обиженно дует губы и совсем отбрасывает идею знакомиться с этим мальчиком, раз тот так быстро променял его.       Однако тот недолго страдает. К нему подходит Йеджи и протягивает руку для знакомства уже Сынмину.       — Я Йеджи, — просто произносит девочка. — А тебя как звать?       — С-сынмин, — немного заикаясь от нервов, говорит мальчик и пожимает руку в ответ.       — Приятно познакомиться. Тоже раздражают эти экстраверты? — закатывает глаза Йеджи и презрительно хмыкает, рассматривая радостных мальчиков за своей спиной.       — Кто такие экстраверты? — спрашивает Сынмин, переводя взгляд с мальчиков на Йеджи и обратно. Он хмурит брови и старается вытащить из задворков памяти незнакомое слово.       — Не знаю, я прочитала в маминой книжке. Но мой брат точно подходит под описание. Какое-то постоянно улыбающееся нечто, — говорит шёпотом Йеджи, прикрывая рот ладошкой, будто с ее уст только-только слетел страшный секрет.       Сынмин пускает смешок, а Йеджи, в свою очередь, делает то же самое. Она сжимает его всё ещё лежащую в её руке ладошку и тащит к дому. Сынмин не отталкивает, а лишь с энтузиазмом двигается за ней, поторапливая и своих родителей. Хенджин со стороны смотрит на них и улыбается: хорошо, что этот мальчик подружился с его сестрой, а то выглядел он совсем грустным. И, в предвкушении познакомиться и с милым мальчиком в красном шарфике, он тащит своего нового знакомого — Криса — и его ментора за собой в дом. По дороге они вместе смеются с какой-то ерунды и сжимают руки друг друга сильнее.       Когда все усаживаются за накрытый Госпожой Ли стол, они начинают своё немного неловкое знакомство. Разговор начинают Соён и Джонхён, спрашивая о работе менторами, дальше подключается Юнги, а потом и все родители. Хёнджин то и дело кидает взгляды в сторону Сынмина, который совсем закрывается и только иногда отвечает на вопросы менторов, родителей и Йеджи. Он елозит вилкой по тарелке, убирая из оливье зеленый горошек, и закидывает время от времени курицу с картошкой в рот, грустно причмокивая губами.       Сынмин чувствует себя преданным, когда видит, как Йеджи смеётся с шуток того старшего мальчика — не Хёнджина — и начинает что-то с энтузиазмом с ним обсуждать. Нелюдимый Сынмин совсем закрывается в себе, когда и Соён воодушевлённо спрашивает у мальчика о его жизни и подхватывает общее веселое настроение, совсем бросая Минни. Под вопросительные взгляды старших (да и младших) он убегает из комнаты, чтобы не видеть тех, кто заставил его чувствовать себя расстроенным и злым. Ему вслед начинают кричать и звать обратно, а Хёнджин совсем пугается, когда слышит, как что-то на втором этаже глухо ударяется об пол. Он отпрашивается у взрослых и бежит за Сынмином, не забывая захватить с полки на кухне упаковку пластырей и перекись.       Он находит Сынмина плачущего в коридоре между комнатой родителей и гостевой. Хёнджин обеспокоено осматривает побитые коленки мальчика и садится рядом, чтобы начать их обрабатывать, но тот отталкивает его. Хенджин вопросительно смотрит, но протянуть руки к пострадавшему боится.       — Почему ты пришел сюда? Иди болтай с этим, как его там, Кх… к-кхы… кырисом, — обиженно выплёвывает Сынмин и снова зарывается лицом в предплечьях, покоящихся на побитых коленях.       — Я пришел к тебе, чтобы помочь. Я еще тогда у ворот хотел с тобой познакомиться. Ты милый. Надо быть добрее, Сынминни. Так же тебя зовут? — с неизменной улыбкой произносит Хёнджин и усмехается, когда видит растерянное лицо мальчика, который лишь кивает и открывает свои коленки для помощи. Его взгляд по-детски наивный, даже немного извиняющийся. Он позволяет Хенджину обработать свои раны и наклеить пластыри с Хеллоу Китти. И он даже не возражает, не говорит, что это для девочек, его внимание полностью приковано к красивому мальчику, который сейчас заботится о нём и мгновенно тушит злость своей улыбкой.       — И я, вообще-то, не Кхырис, а Крис! Но вы можете звать меня просто Чани-хен! — говорит с лестницы улыбающийся мальчик, и Сынмин полностью оттаивает, соглашаясь пойти обратно вниз и доедать вкусную курочку с картошкой и оливье, из которого заботливо горошек повытаскивает Хёнджин, смотря с каким счастьем и благодарностью улыбается Сынмин. А Чан продолжит болтать и шутить. И Сынмин будет смеяться вместе со всеми. Потому что сейчас он не чувствует злость, а лишь некое тепло, разливающееся в груди.

***

      — Здравствуйте, Госпожа Ким, мы пришли к вам, чтобы уточнить один вопрос, который нас тревожит, — чётко произносит Йеджи. Её интонация достаточно уверенная, даже несмотря на то, что она безумно нервничает. Она успокаивает дрожащие руки, смотрит прямо в глаза и дышит ровно и размерено. Держать голову в холоде её научили ещё в далеком детстве.       — Хм, — задумывается Смерть, смотря в глаза девушке. От пронзительного взгляда по телу Йеджи пробегает крупная дрожь. Ким обращает внимание на мурашки, бегущие по голым рукам и приподнимает уголок губ. — Знаете, в последнее время так много работы, уже думаю нанять себе кого-нибудь. Я жутко устала, так что мы можем немного посидеть и поговорить с вами, что думаете?       — Вообще-то… — было начинает Сынмин, но его нагло прерывает Чан. Сынмин зверем смотрит на друга, но позитивная уверенность Чана внушает доверие.       — Звучит, как хорошая идея, Госпожа Смерть, не хотите ли выпить вашего любимого чаю за разговором? — предлагает Чан, максимально оттягивая предстоящий разговор. Йеджи с осуждением смотрит на него, пытаясь понять его мотивы. Что он задумал?       — Ох, я была бы не против. Прошу тебя, сможешь заварить этот смертельно божественный напиток? — просит Джису, обнажая белоснежную улыбку. Она воистину божественна, не по-человечески красива. Её улыбка поражает своей красотой также, как и все остальное. Чан в очередной раз залипает на невероятную внешность, но спохватывается и встаёт, кланяясь.       — Конечно, — светит ямочками Чан и отправляется к противоположной от Джису стороне, чтобы приготовить эрл грей — любимый напиток Смерти — и накрыть настоящую чайную церемонию. Йеджи, оглядываясь на Джису, а потом на Сынмина, решительно встает и направляется к Чану.       — Что ты тут устроил? — спрашивает Йеджи, гневно одёргивая того за локоть, что он просыпает чайные листья на стол. Йеджи пугливо оглядывается на сидящую напротив Сынмина Смерть и продолжает полушёпотом. — Мы должны были просто спросить и уйти, какое нахуй чаепитие?       — Вы хотите получить согласие или нет? — спрашивает Чан, сбрасывая улыбочку и уже вполне серьёзно заглядывая в глаза Йеджи. Та заторможенно кивает, снова оборачиваясь на следящего за ними Сынмина. — Тогда нам нужно хотя бы чуть задобрить её? Вы буквально хотите нарушить табу Обладателей, думаете уставшая Джису даст вам на это согласие?       Йеджи вздыхает, переваривая сказанное. Она не подумала об этом варианте, однако и Чан не составлял впечатление человека, кому вообще могла понравиться подобная идея. Всю дорогу до маяка он только пытался их отговорить и ругался. Так что сейчас его пособничество кажется неправильным и выходящим за рамки его моральных ценностей. Йеджи устало выдыхает, понимая, насколько сложным будет сегодняшний день.       Чан отворачивается от девушки и отправляет её обратно к Сынмину, пока тот не прожёг своим разрушающим взглядом их спины. Йеджи снова кивает и идёт на своё место, продолжая рассуждать в своей голове. Чан вздыхает и, убрав просыпавшиеся листья, заваривает чай. В мыслях лишь то, насколько неправильна эта затея. Да, доля правды в его словах про задабривание есть, но глубоко внутри Чан хочет просто предотвратить этот разговор.       Когда он приносит поднос с чайником и чашками в центр между Джису и Обладателями, там уже оказывается накрыт красно-золотой плед и разложены подушки вокруг. Чан кладёт чайную церемонию на плед, зажигает благовония для атмосферы и садится на отведённое для себя место. Он глубоко вдыхает ароматы, успокаиваясь и залипая на плещущее море за окошком, изредка выхватывая звуки, просьбы, мольбы.       — Если быть честной, дорогие, я немного соскучилась за вами и другими Обладателями, жаль, что я не могу встречаться с вами так часто, как хотелось бы. Чан, как там твои брат с сестрой? Давно от них ничего не слышала, добросовестно выполняют свои обязанности? — спрашивает Джису, отпивая первый глоток и жмурится от удовольствия. Вкус бергамота расцветает на кончике языка и разливает тепло по всему телу. Смерть делает ещё глоток и закусывает сладостью, стоящей в тарелочке рядом.       — Вы же знаете, в Австралии всегда очень спокойно. Ханна снимает свои блоги, даже не вспоминает, наверное, о разрушении. Разрушает она, кажется, только свои волосы ежемесячной покраской, — усмехается Чан и тоже отпивает чаю из чашки. Джису пускает смешок и продолжает наслаждаться чаем. — Лукас только в следующем году станет Обладателем, так что я не особо переживаю за него, пока что. Разве что за Феликса, которому приходится совладать с его ужасным характером, а он при этом Созидание!       — Помогаешь брату хотя бы немного? — с улыбкой спрашивает Джису и снова смеётся, когда получает испуганные мотки головой. — На самом деле, семья Бан для меня всё ещё некая загадка. Все дети в одной семье Обладатели… да ещё и с разных концов света, поразительно.       — Судьба так решила, — кивает Чан и допивает свой чай, чтобы налить ещё порцию.       — А ты как, Йеджи, как семья, как твоя подружка? — обращается Джису уже к Обладательнице, притягивая ее ладони к своим и сжимая. Йеджи выдыхает и спокойно улыбается ей.       — Я в относительном порядке, вышла на работу недавно. Мама с папой уехали на Чеджудо, чтобы отдохнуть от… всего произошедшего, но мама каждый день порывается в Сеул, ведь «кто будет следить за Хёнджином?». Но с меня взяли обещание каждый день ходить к нему. А Рюджин… — Йеджи смущается, отводя взгляд, вновь вызывая улыбку у Смерти, — она тоже в порядке. Она очень сильно мне помогает, я благодарна ей за все.       — Рада, что вы приходите в себя после этой трагедии. У тебя же буквально вчера был день рождения. Как провели? — Джису отходит от болезненной для Обладателей темы, решая продолжить спрашивать про обычные вещи. Смерть Хёнджина всё ещё чёрным пламенем маячит за спинами, напоминая о горечи утраты.       — Ох, неплохо, в тёплом семейном кругу, так сказать, — улыбается девушка, но улыбка спадает с лица, когда она вспоминает главное событие её дня рождения. Когда вспоминает, зачем она пришла сюда.       — Ясно, — улыбается Джису и допивает уже вторую чашку эрл грея. — Сынмин, а как ты себя чувствуешь?       — Вы спрашиваете? — твёрдо произносит Сынмин, пугая Йеджи и Чана. Те хотят легко отвести тему от него, ведь Сынмин холоден. Сынмин прямо сейчас готов поджечь весь океанариум душ и найти в нем ту самую, его душу. Улыбка спадает с лица Джису.       — Понимаю твою реакцию. Не всем удается быстро оправиться после такой потери. Но все-таки стоит быть чуть повежливее, не я убила Хван Хёнджина, — серьёзно отвечает Джису и откладывает чашку в сторону, потеряв настроение наслаждаться чаем.       — Как раз об этом, — улыбаясь произносит Сынмин, оглядываясь на испуганные лица друзей. Ему надоело. — Меня раздражает лицемерие. Мы пришли сюда, чтобы спросить кое-что, надеюсь теперь меня не прервут.       — Я слушаю тебя, Сынмин.       — Позвольте нам вырвать сердце убийце Хенджина.

***

      — Мне, пожалуйста, капучино с ванильным сиропом, — говорит Чан, доставая банковскую карту для оплаты. Бариста улыбается Бану и придвигает к нему терминал, чтобы тот приложил карточку.       Когда приготовленный кофе уже стоит на барной стойке, искрящийся предвкушением Чан забирает его и идет к своим друзьям и менторам за столик.       — Привет, ребят, наконец в Корее, — обнажая свои ямочки говорит парень и садится рядом с Сымином, протягивая руки для объятий. Тот, отвлекаясь от ожидания одного человека, быстро моргает и ныряет в руки лучшего друга.       — Как съездил к семье? — спрашивает Йеджи, отпивая двойной эспрессо и кидая странные взгляды на ёрзающего на месте Сынмина. — Ты что как в жопу ужаленный? — спрашивает девушка, за что получает подзатыльник от Юнги. — Эй!       — Чтоб при мне таких слов не говорила, — строго говорит мужчина, для убедительности водя перед её носом пальцем. Девушка цокает и закатывает глаза.       — Четырнадцать лет самые сложные в воспитании, да? — усмехается Джонхён, перекидываясь с понимающим Чаном весёлыми взглядами.       — Думаешь, отхапал себе самого старшенького ребёнка и всё, конец проблемам? — выгибая бровь, спрашивает Соен.       — Поверьте, я уже пережил все то, что вам ещё предстоит, — подмигивает Джонхен и треплет уже возмущающегося Чана по волосам.       — Сынмин, если ты не прекратишь ёрзать, я вылью тебе кофе прямо на голову, — возмущается Йеджи и для полного убеждения Сынмина хлопает его по лбу. Тот шикает на неё и немного тянет за высокий хвост, чтобы показать, кто тут главный.       — Если не прекратите сейчас же, обоих посажу коленями на гречку, — рявкает Юнги, отчего дети дети успокаиваются и опускают головы.       — Только тронь моего ребенка, я тебе твои виниры повырываю, — весело угрожает Соён пальцем, а Юнги только порывается его укусить, — ужас, как только Чимин тебя терпит.       — С любовью ко мне и нашей дочери, а ты завидуй молча, — высовывает язык Юнги, а в ответ Соён целится нарощенными ноготками прямо мужчине в глаз.       — Дети, не ссорьтесь, — откровенно смеётся Джонхён.       — Хёнджин! — восклицает резко Сынмин, пугая всех, и подпрыгивает на месте.       В дверях стоит парень поразительной красоты, в обычной белой рубашке и черных брюках, но вызывающий восхищённые взгляды. Самый красноречивый из них — взгляд Сынмина. Парень подрывается с места и, чуть не спотыкаясь пару раз под милое хихиканье Хёнджина, останавливается прямо перед носом парня и робко притрагивается губами к мягкой щеке. Тот немного смущается, розовея, и в ответ целует в нос, приобнимая своего парня.       — О нет, они опять устроили романтичную сцену, — закатывает глаза Йеджи и утыкается в свой кофе и карамельный эклер. Хенджин и Сынмин подходят к столу в обнимку и, воркуя, делят шоколадный раф и классический чизкейк на двоих, кормя друг друга с одной ложки. — Меня сейчас стошнит.       — Перестань, дай им насладиться друг другом. Они же только начали встречаться, — осаждает девушку Юнги, заставляя её замолчать.       — Долго это не продлиться, им всего четырнадцать-пятнадцать лет, они быстро устанут друг от друга и в итоге поймут, что они не больше, чем хорошие друзья, так всегда происходит, — оправдывается Йеджи, пытаясь понять, почему же её осуждают, когда она говорит откровенную и очевидную, по её мнению, правду.       — Хван Йеджи, запомни, когда влюбляешься, ты отбрасываешь всю излишнюю рациональность, — на выдохе произносит Юнги, стараясь в очередной раз дать Йеджи пищу для размышлений и подтолкнуть к правильному ответу.       — Рациональность заложена в моей природе, в прочем и в вашей тоже, — продолжает гнуть свою линию Йеджи.       — Поверь мне, любовь выше того, что в тебе заложено. Ким Джису однажды мне это сказала. Я доверяю её словам. А ещё своему опыту, — обнажает свои десны в улыбке Мин Юнги, вспоминая любимого мужа и прекрасную доченьку, которая на каких-то три года младше самой Хван.       — Не то чтобы я не доверялась вашему опыту и словам самой Смерти, но это факты. Мы должны быть справедливы в своих суждениях, иначе какой вообще в этом смысл, — говорит Йеджи и тянется за кофе, намекая, что разговор с ее стороны окончен.       — Я просто подожду того момента, когда ты влюбишься, — кивает своим словам Юнги и тоже тянется за своей кружкой.       — Да не дай Бог, — шепчет в себя девушка и оборачивается на милующихся брата и друга. Она позволяет себе немного улыбнуться, когда смотрит на них. Они выглядят действительно счастливыми друг с другом. И ей приходит мысль, что неважно, сколько это продлится, главное, что прямо сейчас они испытывают то самое согревающее грудную клетку тепло. И в таком случае, какая вообще разница как долго любовь может прожить, главное хранить её в себе так долго, насколько это нужно. И в её груди тоже расцветает счастье за близких людей.       За Хёнджином и Сынмином наблюдает и Чан, максимально тепло улыбаясь. Но каплю печали во взгляде невозможно не заметить. Только если на глазах не лежит розовая пелена влюбленности. И не в него. Зато эмпатичный Джонхён замечает эту каплю сразу, в поддержке сжимая чужое плечо. Бан Чан оборачивается на этот жест и ободряюще улыбается, заверяя в том, что он в порядке. Но глаза всё ещё красноречивее слов и даже действий. И Джонхёну ничего не остается, кроме как тихо смотреть за умирающим в своей влюблённости Чаном, наблюдающим за предметом своего воздыхания, влюблённым в разрушение. И глубоко внутри Чану хочется, чтобы слова Йеджи о недолгосрочности этих отношений были правдой. И это совсем несвойственно созиданию.

***

      Люди без остановки режут друг другу глотки, сами истекая кровью, в погоне за призрачным превосходством. Они не жалеют женщин, детей и больных, не жалеют себя, не жалеют животных и природу, окрашивая листья и плодородную почву теплой кровью. И никто даже не знает, за что люди убивают друг друга: за ресурсы, за территории, за рабочую силу или просто чтобы почувствовать себя выше остальных. А может они воюют именно потому, что уже чувствуют себя выше человеческой жизни. Никто не знает. Зато каждый знает, что война — не оправдание убийству, какую бы праведную цель зачинщик не преследовал и кто бы его не подстрекал.       Об этом знает и Ким Джису, которая наблюдает за всем происходящим воочию: люди убивают друг друга просто за плодородные земли, чтобы жители одного племени питались разнообразной пищей, но какой в этом смысл, если фрукты, взрощенные в этой земле, теперь отдают железным привкусом крови, пролитой на этой земле, если они выросли на трупах погибших во время страшной резни.       Джису смотрит на то, как существа, созданные её же руками, уничтожают себе подобных, даже не понимая, что они и так — одно племя, один род, обычные люди, которые сейчас мнят себя выше, чем сама Смерть. И Джису не знает, как это остановить. Ответственность, которую она несет на своих плечах за жизни тех детей, которые умирают, так и не увидев прелесть жизни и все её красоты и радости. Не успевшие познать счастья из-за людей, которые были такими же светлыми детьми когда-то. Она смотрит, как горят дома с матерями и младенцами внутри, как гниют под деревьями тела мужчин, как где-то вдоль реки валяются изнасилованные женщины, девушки и совсем девочки, которые сейчас должны были кушать свежие ягоды и учиться со своими подружками шить прекраснейшие платья.       И эти события вызывают у Джису разрушительные чувства, единственное, что она может — это смотреть на то, как эта самая река окрашивается в кроваво-красный, как и белоснежные юбки двенадцатилетних девчонок, и лежать рядом с ними. Потому что люди жестоки, потому что Джису тоже стала жертвой этой войны, ее руки окрашены в собственной крови после жестокого надругательства над ее телом. Она думает над тем, какую ошибку совершила, дав людям такую свободу. Если люди не боятся даже самой Смерти, то почему она должна удивляться, что они не боятся и себе подобных.       В этом состоит отличие человека от животного — звери боятся Смерти, звери чувствуют Смерть и стараются ее избежать. Люди же творят только во имя Смерти, люди уничтожают, люди считают себя Смертью. И Джису, почему-то, дает им возможность так считать. То ли потому, что жалеет, то ли потому, что любит. Но сейчас, когда перед её глазами сотни, а то и тысячи погибших людей, не желавших этой смерти и этих жестоких убийств, она жалеет только о том, что однажды поверила в ошибки. Но сейчас она готова провести работу над ними.       Она проводит руками по своему окровавленному животу, купая пальцы в теплой жидкости. Совсем рядом с собой она замечает молодую девушку, лежащую на берегу реки и отдающую кровь навстречу течению. Джису приподнимается и ползёт к девушке, захватывая два прибрежных камушка, отражая на полупрозрачной поверхности блеск солнца. Тормошит девушку, а та еле открывает слипшиеся от большой потери крови глаза и разлепляет обезвоженные губы, пытаясь хотя бы вдохнуть, не чувствуя боли.       — Хочешь отомстить тому, кто сделал это с тобой и твоей дочерью, — спрашивает Джису, кивая в сторону тела мёртвого ребенка, застрявшего между камнями в этой же реке. И от слов, сказанных ею же, мурашки бегут по коже, кровь приливает к голове и ударяет по вискам невыносимой болью. Потому что что-то грядёт, и она не уверена, не поверила ли она в ошибку вновь.       — Да, — еле произносит девушка, чуть кивая головой, отдавая силы бегущей реке. Но в ее уставших глазах Джису видит разрушительный огонек.       Джису окрашивает два камня в крови девушки и своей. Она старательно бьет их друг о друга, стараясь получить огонь подобным образом, пока не видит искру и не подносит к окровавленному предплечью девушки. Она еще раз сильно ударяет камни друг о друга, обжигая кожу лежащей. Джису начинает заговаривать искру, заставляя огонек возрастать, причиняя девушке боль и вызывая кровь. Джису берет камень и его острой стороной разрезает кожу девушки, вырисовываю метку, очертания которой похожи на горящее пламя, продолжая заговаривать вырывающиеся искры. Когда на ранах выступают дорожки из крови, огонь прокладывает путь по чертам метки и будто проваливается под кожу. Джису дует на руку. Огонь распаляется, но не выходит за пределы метки. Когда пламя успокаивается, остается только единая линия в виде пламени, светящаяся кроваво-красным цветом.       — Отныне ты — Обладательница силы Разрушения. Сделай так, чтобы я больше не пожалела о своем создании и дай людям понять, что им есть, кого бояться, — шепчет на ухо девушке Джису. Та активно кивает, а в глазах горит то же пламя. Созданная из ненависти и ярости, крови и огня — само Разрушение движется в сторону деревни, в которой прямо сейчас люди убивают друг друга, готовая к тому, чтобы сжечь их во имя Смерти.       Сидя на верхушке нового отстроенного маяка, Джису наблюдает за тем, как деревня горит, наполняется стонами боли и мольбами о пощаде. Окрашенная в красный река впадает в то же море, у берегов которого расположилось пристанище Джису. Души людей стремительно покидают свои тела, а Смерть следит за тем, как берега этого моря наполняются духами погибших и понимает, что ей еще придется разочароваться в самой себе.       — Однажды я совершила ошибку, но сейчас…

***

      — …Я понимаю, что и тогда была глупа. Возможно я до сих пор совершаю непростительные ошибки. Но знаете, их исправление требует времени и опыта. Я умело этими ресурсами пользуюсь, — говорит Джису, допивая кружку эрл грея и смотря в глаза разрушения Сынмина.       — И к чему была эта история? — сверкнув глазами, говорит Сынмин, так и не получив вразумительного ответа на свою просьбу.       — Подумай сам. Ты ведь знаешь причину, почему она захотела стать Разрушением, — кивает Джису, намекая на то, что он действительно должен понять, почему.       — Я бы хотел получить ответ на свой предыдущий вопрос, — гневно выдыхает Сынмин, стараясь не взорваться раньше времени. Не здесь, не при ней, не в месте, где может храниться его душа.       — А разве это не очевидно? Я запрещаю тебе, — строго произносит Джису, повышая голос. Вокруг вспыхивает белый свет, внезапно угасая, что говорит о том, что слова Смерти — приказ.       Сынмин смотрит на Джису, вытаращив глаза, и не может найти ни одного слова, которое описывало бы его состояние. Предательство — наиболее похожее из тех, что ворохом пролетели в его сознании. Только что будто некий огонек потух в его душе, оставляя тьму наедине с навязчивыми мыслями. Как будто желание мстить является панацеей для Сынмина.       — Вы не можете так со мной поступить, Госпожа Ким…       — Мне кажется, я выразилась достаточно корректно, чтобы ты меня понял, Ким Сынмин, — выдыхает Джису, не выдавая ни капли эмоций. — И необязательно было угождать мне, чтобы получить моё согласие. Признаю, что я сначала ничего и не поняла, пока ты не отошла поговорить с Чаном, Хван, — переводя взгляд на девушку, говорит Смерть всё тем же холодным тоном.       — Хёнджин был моим единственным братом, лучшим другом Чана и любовью всей жизни Сынмина, — выдаёт Йеджи, осмеливаясь поднять взгляд на Смерть. — Я думаю, это достаточно справедливо — отплатить оком за око.       — Ты сама-то хоть веришь в это, равновесие? — выгибает бровь Джису. Йеджи не понимает. — Ты ведь прекрасно знаешь, что это не так. Убийц так много среди людей, почему именно этому вы хотите отомстить? Потому что он убил вашего любимого? Любого другого человека с таким же мотивом, как у вас, вы бы осудили. Лично ты, Йеджи, нашла бы его и пустила под суд, верно? Это ведь спланированное убийство, за это дают большой срок. Ты в человеческом праве рассудишь лучше моего.       — Противоправность действий пострадавшего является смягчающим обстоятельством, — отвечает Йеджи, продолжая гнуть своё во чтобы то ни стало.       — У убийств нет оправданий. И смягчающих обстоятельств. Я всё сказала. Можете идти, — мановением руки Смерть открывает двери Обладателям, недвусмысленно намекая на то, что она больше не желает их видеть.       Сынмин подрывается с места и убегает с маяка прочь, услышав напоследок лишь хмыканье Смерти. Чан спешит за ним. Йеджи же, в свою очередь, встает, будучи в своих мыслях, кивает Смерти и идёт аккуратно по лестнице, обдумывая все слова, сказанные Джису. Ей придется еще очень долго анализировать произошедшее.       Сынмин срывается на бег, когда оказывается по ту сторону берега от маяка. Чан упорно бежит за ним, врезаясь в ветки и минуя ребристые камни. Он переживает за младшего, боится того, что он может натворить, того, кем он может стать, того, что творится в его голове. Потому что в голове Чана тоже не пусто. Как бы он не радовался отказу, мысль о мести крупицами просочилась в воспаленный утратой мозг. И он понимает, что это неправильно, но ничего не может с собой поделать.       — Сынмин, стой, — кричит изо всех сил Чан, и Сынмин, на удивление, действительно останавливается. Он оборачивается к Чану, а тот с ужасом осознаёт, что видит слезы. Он из последних сил бежит к младшему и до хруста костей сжимает в объятиях, приговаривая, что всё нормально, что так и должно быть, что будет не так больно.       — Чан, я так сильно устал, каждый ёбаный день я устал бороться с этим. Я пытаюсь, правда. Я думал, что это мой последний шанс почувствовать себя лучше. Забрать то, что забрали у меня. Но мне снова не дали ебучего выбора, — трясётся Сынмин. В его голове тысячи саморазрушающих мыслей, которые полностью переворачивают его сознание с ног на голову, и он больше не знает как с этим бороться. Высшая степень отчаяния.       — Всё нормально, Сынмин, я с тобой. Я поддержу тебя, несмотря ни на что. Мы сделаем это вместе, понял? Если тебе будет легче, я готов, — говорит Чан, гладя Сынмина по голове. Тот на секунду затихает и поднимает голову, чтобы взглянуть Чану в глаза.       — Ч-что? — всё ещё мокрые от слез глаза упираются в решительный взгляд напротив. Сынмин ощущает себя таким беззащитным прямо сейчас.       — Я помогу, Сынмин. Мы вместе убьём этого ублюдка. В память о Хёнджине.