Кокон

      К середине дня они вошли в город. Он показался ей не таким, каким помнился с детства. Был ли это тот самый город, где она бывала с отцом, неизвестно. От реки доносился запах стоялой воды. Вместо широких мощеных улиц здесь на пыльных дорожках расхаживали куры. По словам проводников, шелкоткацкая фабрика семьи Учиха уже совсем рядом.       Сакура никогда не видела таких высоких зданий. Они стояли совсем рядом друг с другом и полукольцом отгораживали свой мирок. На самом верху высокого каменного забора, что отделял двор фабрики от улицы, поблескивало битое стекло. Засмотрелась на блеск, но ее отвлек доносящийся из-за кирпичных терракотовых стен грохот, скрип и надрывная ругань. По широкому двору сновали работницы, и казалось, что никому нет дела до новеньких сотрудниц.       — Это намоточный цех, — пояснил проводник, указывая на самое высокое кирпичное здание, — дальше красильный и ткацкий, ну, а вон там живут работницы, — махнул рукой на самый низкий, но широкий дом на сваях с соломенной крышей.       Их проводили к управляющему и сказали ждать. Сакура жадно осматривала проходящих мимо людей и, затаив дыхание, ждала. Наконец из-за ширмы с изображением красно-белого веера Учиха — так шепнул ей один из проводников — вышел невысокий и бледный молодой человек с иссиня-черными волосами, зачесанными в низкий хвост. Окинул их темным внимательным взглядом и пригласил в свой кабинет. Все тот же проводник толкнул ее в локоть и попросил поклониться перед Итачи-саном. Сакура опустилась так низко, как только могла.       Трое девушек и двое зазывал-проводников вошли в тесную комнатку. Солнце уже повернуло на другую сторону, и внутри стоял легкий полумрак. За широким столом сидела молодая девушка в строгом темно-синем кимоно и что-то записывала. В углу жужжал странный прибор: за металлической сеткой быстро-быстро вращались лопасти, разгоняя воздух вокруг себя. Сакура ожидала, что здесь будет душно, но от прибора расходился приятный прохладный ветерок. Проводники передали Итачи подписанные контракты, в том числе и тот, что подписал ее отец.       — Харуно Сакура, шестнадцать лет, — лениво протянул он. — Неужели так сильно хотите у нас работать?       — Да, господин, — сказала она и снова опустилась в поклоне.       — Ваши родители подписали контракт на три с половиной года. — Он обошел ее вокруг, словно изучая. — У нас работают только самые трудолюбивые девушки. Если вы из них, хорошо заработаете.       — Спасибо, Итачи-сан!       

*

      Сакура так и не нашла Ино среди работниц, хотя у многих выспрашивала про нее. Даже обращалась к девушке, которая работала вместе с Итачи-саном, но безуспешно — Яманака Ино никогда не числилась в списках работников фабрики Учиха. Вполне возможно, что она работает на другой фабрике, да и в другом городе.       Она постаралась сдружиться с другими девушками, хотя многие посмеивались над ее отношением к работе: Сакура взялась с таким рвением, словно собиралась заработать все деньги мира. Рабочий день длился от рассвета и до поздней ночи. Счет рабочему времени не вели, но шестнадцати часов, проведенных на ногах, вполне достаточно, чтобы упасть без сил. Здесь, даже просто находясь среди грохочущих механизмов, она уставала так, что еле волочила ноги вечером. Спать пришлось вповалку — в небольшой комнате ютилось примерно полсотни человек. Ни о каких отдельных и светлых комнатах, про которые зазывалы говорили в деревне, не было и речи. Эта маленькая деталь не смутила и не насторожила ее, ведь кормили на фабрике хорошо и обещали так же хорошо заплатить. К большой порции риса полагалось еще несколько кусков сардины с пожелтевшей корочкой жира, иногда давали фасоль и тофу. Работницы часто возмущались, что в рисе попадается мышиный помет, а прогорклый жир приходится соскребать с сардин, но Сакура была довольна и этому — все лучше, чем рис с водой и парой клубней недозрелого стрелолиста.       Она схватывала на лету и буквально впитывала в себя новые умения. В первый рабочий день Сакура своими глазами увидела, как в широкий просторный сарай привозили свежие листья шелковицы. Потом перекладывали слой листьев белыми гусеницами и оставляли на время — отъесться. Позже работницы собирали самых жирных и помещали в деревянную клетчатую кассету, пока не образуется мягкий кокон. Созревшие коконы отправляли дальше.       В намоточный цех, куда определили Сакуру, привозили уже обработанные коконы. Работницы вытягивали тончайшее волокно и с помощью английского, как говорил их мастер, оборудования, скручивали в шелковую нить. Катушки с белыми нитями к концу дня становились все толще — это означало, что работа идет хорошо. Куда отправляли готовые нити, Сакура не знала, но, вероятнее всего, их отвозили каждую ночь в ткацкий или красильный цех, чтобы к концу следующего дня было яркое и красивое полотно.       Изо всех сил старалась хорошо и быстро работать, но старший мастер часто считал иначе. За девушками из намоточного цеха присматривал сам Учиха Саске — младший брат Итачи-сана, которого Сакура видела в день своего приезда на фабрику. Он был мало похож на брата, и в отличие от него — строгого и выдержанного, — Саске не скупился на едкие замечания и грязную брань. Как бы ни старались работать лучше и быстрее, удары бамбуковой палкой сыпались по многу раз в день.       Жаркий воздух в цеху был пропитан тончайшими волокнами шелка: они парили в нагретом воздухе и оседали на коже, лезли в глаза и нос. К середине дня было невозможно дышать, глаза начинали слезиться, а шмыгать носом приходилось так часто, что к вечеру начинала болеть голова.       Вскоре начался кашель, от которого она никак не могла избавиться. Горло все чаще сковывало одышкой, а стоило лечь на циновку, становилось вовсе невмоготу: в груди хрипело на разные голоса, и проблемно лишний раз вдохнуть. Пришлось научиться спать сидя.       Еще в деревне зазывалы говорили, что на фабрике есть врач, но с каждым днем красивый рассказ и неприглядная действительность имели все больше и больше отличий. Когда она попала к врачу, он посоветовал поменьше курить, на что Сакура возразила: она не курит.       — Значит, у тебя чахотка, — вынес свой вердикт, не глядя в ее сторону, — а она, как известно, не лечится.       Девушки из соседней деревни поступили работать в тот же цех, что и Сакура. Они держались от нее на расстоянии: не старались сблизиться, но и не враждовали. Так же, как и она, начали понимать, что работа слишком тяжелая, но пути назад не было. Просто так уйти с фабрики невозможно — за них выплачены немалые деньги, и они обязаны отработать их. Недавно прошел слух, что пятерых сбежавших работниц вернули обратно с большими вычетами из получки и не меньшим позором.       Тем не менее, одна из девушек предложила ей сбежать.       «Дело» было назначено на предутренние часы, когда все спят, но в тот момент Сакура решила отплатить девушкам тем же: она не согласилась, но и не выдала. После той ночи она больше не видела их. Да и никто, кажется, не хватился.       

*

      Полтора месяца спустя дали один выходной и выплатили часть жалования. Сакура получила 200 сен и сильно удивилась, ведь обещали одну йену в месяц! Слушать ее возмущения никто не стал, и только потом она узнала, что из полученных денег успели удержать за ночлег с удобствами и питание, а еще было несколько штрафов — Сакура слишком медленно работала. Уже вечером, перед сном, девушка, которая спала рядом с ней, быстро шепнула:       — Если хочешь получать больше, а штрафов — меньше, будь любезнее с господином Саске.       — Это как «любезнее»? — спросила она, но в ответ ее соседка только закатила глазки и на два тона ниже пояснила:       — Ну что ты, не понимаешь, чего хочет каждый мужчина от женщины?       Сакура помотала головой на ее вопрос: она действительно не понимала, чего хочет мужчина от женщины и почему это должно отражаться на ее жаловании. Она бы и дальше жила в неведении, если бы не один случай.       На сотню работниц был один единственный туалет, в который проще всего попасть ночью, когда все спят. Стойкая вонь резала глаза, однако это не мешало быстро справить нужду и выбежать оттуда. Она хотела так поступить, но звуки возни и странные стоны, доносящиеся из коридора, заставили замереть на месте. Один из голосов точно принадлежал Саске-сану, а второй — женский она не разобрала: на фабрике работало слишком много девушек и женщин.       От резкой вони захотелось кашлять, каждый вдох в груди отдавался разноголосыми хрипами. Надо либо откашляться, либо не дышать. Если прочистит горло — ее услышат, а не дышать просто невозможно.       «Пора как-то выходить отсюда» — подумала она и бесшумно подкралась к приоткрытой двери, но прерывистые стоны и ритмичные легкие шлепки не прекратились.       Сакура скосила глаза к той парочке и, понимая, что они слишком увлечены, прошмыгнула и поспешила скрыться.       Полулежа на циновке, она еще долго переваривала слова соседки и, кажется, понимала, чего еще хочет Саске-сан от девушек. Она считала, что той ночью ее никто не заметил, но уверенность затрещала по швам, когда он вполне ясно намекнул.       — Глазастая, опять отлыниваешь?       Последовал крепкий удар палкой, отчего Сакура не удержала равновесие и угодила рукой в емкость с кипятком.       — Будешь знать, как подглядывать, — послышалось от него.       Кожа на руке натянулась мгновенно, и вскоре проступили крупные волдыри. Жжение не прекращалось целый день и всю ночь. Кто-то из девушек сжалился над ней и намазал ее руку маслом камелии. Но как бы не болел ожог, нужно продолжать работать. В голове был полнейший кавардак: она шла на фабрику, чтобы заработать честным трудом, но сейчас выходило, что проще пойти в чайный домик и стать юдзе — те наверняка зарабатывали больше, а их труд был легче.       Как потом смотреть родителям в глаза, когда они отправляли дочь на фабрику, но в погоне за большими деньгами и нежеланием работать, она станет юдзе? А если кто-нибудь из многочисленных клиентов узнает ее потом? Проще провалиться под землю от стыда. Но чем отличается «любезность» работниц к Саске-сану от работы юдзе?       «Нужно было бежать с теми двумя, — подумала она. — Небось они уже вернулись домой и живут себе спокойно».       Волдыри сошли через неделю, оставив после себя насквозь мокрую повязку и саднящую боль. Но если ожог почти прошел, то Саске-сан продолжал бросать на нее слишком заинтересованные взгляды — это заметила ее соседка, которая советовала быть с ним любезнее.       — Он ничего не забывает, — шепнула она. — Если ты будешь добра к нему, он обязательно отметит это, и наоборот. — Сакура злобно уставилась на нее в ответ. Девушка поняла ее настрой и предупредила: — Отказывать ему не советую.       Это означало, что теперь лучше не ходить одной, а в душевую и туалет — только вместе с остальными. Вряд ли Саске-сан решится выйти против нескольких. Хотя, глядя на то, как перед ним лебезили и старались угодить, Сакура подумала, что и в этом случае девушки молча расступятся, уступая ему дорогу.       Место ожога покрылось корочкой, из-под которой проступала тонкая розовая кожица. Сакура старалась ходить в толпе, а при виде Саске опускала глаза в пол и немножко втягивала плечи. Он не замечал или же делал вид, что не замечает. Слова соседки повторялись в уме каждый раз при виде его: «Он ничего не забывает, отказывать ему не советую».       Сегодня царил хаос в цехах и вообще на фабрике: нагрянула полиция или кто-то из высших чинов — не понятно. Подробностей никто не знал, девушки только разносили слухи, один другого противоречивей. Несколько раз в цеху показывался Итачи-сан. Сакура не видела его с того дня, как приехала сюда, и сейчас его бледность и тени под глазами стали еще заметнее. Он что-то шепнул младшему брату и скрылся. Сакура постаралась не отвлекаться, но Саске позвал ее сам.       — Уж не знаю, что ты там натворила, если тобой заинтересовались в полиции. Иди за мной.       Сакура опешила и хотела отказаться, ведь у нее работа! Саске больно взял ее двумя пальцами за локоть и вывел из цеха. Под удивленными взглядами остальных они пошли в сторону главного здания, где когда-то она, полная надежд, кланялась Итачи-сану.       Проходя по длинному пустому коридору, Саске резко завернул ей руку назад и прижал к стене. Сакура зашипела от боли и даже вдохнуть не смогла — его каменные объятия лишали глотка воздуха.       — Ты знаешь, что полиция пришла сюда из-за тебя?       — Н-нет, — прошептала она, но страх уже разошелся по всему телу крупной дрожью.       — Если не будешь упираться, замолвлю за тебя перед полицейскими. — Он начал елозить руками по ее телу, пытаясь расстегнуть пуговицы на платье и добраться до голой кожи.       — Саске-сан, отпустите, пожалуйста! Не надо! — завизжала она, но тот не растерялся и влепил ей пощечину прежде, чем она успела закончить фразу. Голова мотнулась назад в стену и гулко загудела. Щеку обожгло, словно огнем. Пользуясь тем, что он выпустил ее из захвата, Сакура отбежала в сторону и присела, закрыв голову руками.       — Что же ты собирался замолвить, щенок? — Строгий незнакомый голос заставил Сакуру поднять голову на звук. Позади него стоял седой мужчина в белой марлевой маске и держал руку Саске точно так же, как и он ее несколько минут назад.       — Она украла мои деньги, но я пообещал забыть в обмен на одну услугу, — прошипел наскоро придуманную ложь.       — И часто тебе оказывают услуги? — спросил мужчина и завел ему руку еще дальше. Послышался хруст суставов.       — Пусти, ублюдок, — прорычал Саске.       — Так и быть, отпускаю, — нараспев сказал он и щелкнул наручниками.       Сакура наблюдала за происходящим и не верила своим глазам. Может, она слишком сильно ударилась головой? Саске казался ей всемогущим и ровно настолько же — абсолютным злом. А теперь это зло отплевывается руганью и не может ничего поделать.       — Какаши, ты хоть знаешь, с кем связался? Не успеешь выйти с фабрики, как тебя уволят, — не унимался Саске.       Мужчина больше не обращал внимания на его крики и подошел к Сакуре. Подал ей руку, помогая подняться, и сказал:       — Вы в безопасности, пройдемте за мной.       Возможно, ей следовало бы успокоиться, ведь господин по имени Какаши сказал, что она в безопасности, но его слова только усилили страх.       — Я, — постаралась выдавить из себя звук, — я ни в чем не виновата, — пролепетала она.       Он смерил Сакуру странным взглядом. В темно-серых, почти черных глазах плескалось такое выражение, от которого становилось теплее и захотелось поверить ему. Но время, проведенное на фабрике, заставило следить даже за своей тенью и впредь не доверять красивым словам.