Кокон

      К концу осени в домах похолодало еще раньше, чем на улице. Чай с мятой остывал быстрее, и Сакура поспешила сделать глоток. С первых дней появления здесь ей казалось, что в доме Хатаке все пропитано запахом мяты: он сам, Цунаде-сан и даже их собака. Какаши буквально заставлял ее пить мяту — говорил, что помогает от кашля. И действительно, страшный кашель, что начался у нее на фабрике, постепенно отступил. Самое главное, что это не чахотка! Сакура поставила чашку на стол и снова прислушалась к разговору.       — Ты посмотри, что он вытворяет, совсем уже рехнулся! — прокомментировала Цунаде, читая газету. Она всегда читала за столом, радовалась или возмущалась новостям. В эти моменты Сакура даже начинала завидовать тем, кто умеет читать, хотя и сама уже делала небольшие успехи в освоении грамоты.       — Что же? — лениво отозвался Какаши.       В отличие от названной матери, он не любил интересоваться политической жизнью в стране. Сакура до сих пор не понимала, как можно не интересоваться политикой и одновременно верить идеям социального равенства.       — Император Ёсихито наблюдал за сессией Парламента через импровизированную подзорную трубу, свернутую из бумаги. Что же это означает: тонкий намек, что он видит больше, чем ему показывают, или очередной виток его болезни? — зачитала она подзаголовок.       — Нам-то какая разница? — протянул он с напускным равнодушием.       — Как ты можешь так говорить? Ты обязан знать, кто правит нами! — воскликнула она. Вообще, в Цунаде странным образом переплелось сочетание западной прогрессивной медицины и старые взгляды на жизнь, в первую очередь — нелюбовь к императору.       — Узнал, и что дальше? — равнодушно заметил и потянулся к портсигару. Сакура уже знала наперед, что Цунаде сложно пронять его спокойствие, но в этот раз у нее почти получилось. Какаши не любил ее разговоры о политике.       — Ты из древнего рода самураев, неужели тебе не противно?       — Всех давно уравняли в правах и происхождении — это раз, а во-вторых, что власть императора, что самураев — это примеры буржуазного угнетения трудового класса.       — По крайней мере, за воздыхания по старому режиму мной не будут интересоваться.       — Думаешь, мной кто-то интересуется? — Он вопросительно выгнул бровь и уже разминал в пальцах папиросу, показывая, что не намерен продолжать разговор.       — Хирузен при всяком удобном случае спрашивает, почему ты вешаешь на лацкан пиджака красную ленточку!       — Ма-а, ну ленточка, и что с того?       — Будто я не знаю, куда ты ходишь по четвергам, еще и Сакуру водишь!       Их перепалка продолжалась бы дальше, но Паккун закончил ее вместо своих хозяев: старый мопс звучно выпустил газы. Приоткрыл один глаз и осмотрел присутствующих, словно наблюдал за реакцией своих хозяев. Сакура еле сдержала смех, за ней прыснули и Какаши с Цунаде.       Даже если Цунаде была против, Сакуре нравилось ходить на встречи единомышленников. Хатаке-сан так называл собрания прогрессивно настроенной молодежи. Там звучали такие идеи, о которых она никогда не задумывалась, но, услышав о них, казались ей очень правильными. Как, например, отобрать у богатых фабрики и заводы и раздать все бедным, тем самым уравнять возможности каждого. Присутствующие на собраниях очень радовались рисовым бунтам и считали, что за народными протестами великое будущее. И ведь правда — после рисовых бунтов правительство вынужденно пошло на уступки и снизило цены на рис.       На собрании Сакура впервые увидела карту мира. По сравнению с остальными странами Японские острова кажутся совсем крошечными. Прикрой пальцем — и нет их. Майто Гай — друг Какаши пылко рассказывал, что далекая Сибирь, куда Япония посылала свои войска, находится в России и совсем недавно, благодаря протестам, победила власть народа в огромной стране.       «Неужели в той стране такие, как Учиха Саске, перестанут существовать, а простые рабочие, как ее родители, получат достойную оплату?» — часто думала она.       После посещения собраний Сакура вдохновлялась услышанными речами. Это было для нее как глоток свободы. Оказывается, можно жить без проклятого осознания, что ты хуже других, и вопреки укладу сама являешься движущей силой истории. Зная о том, что во всем мире простой народ отвоевывает свои права, становилось невыносимо вспоминать, в каких условиях работали ее родители на шахте. Она хотела внести свой вклад в общее дело, а понимание, что она не одна такая, придавало сил.              Жить в доме Хатаке-сана ей понравилось, но она понимала, что после суда должна вернуться в деревню. Она не знала, когда случится заседание, как, в принципе, и сам Какаши. Помнила, как он говорил, что должна честно рассказать судьям, как обращался с девушками Саске и как тяжело работали на фабрике. Сакура не раз напоминала Какаши, что должна хоть как-нибудь компенсировать затраты на свое содержание, да и вообще, пришла в город, чтобы заработать денег. Он долго отнекивался, но в итоге согласился, чтобы она начала помогать его названной матери.       Цунаде-сан была повитухой, но когда Сакура попросила обучить ее делу, она в первую очередь одернула девушку: «не повитуха, а сестра-акушерка!». Сакура не придавала значения такой разнице, но позже поняла, в чем дело: Цунаде была настоящим врачом, но в силу того, что была женщиной, ей не позволили вести свою практику. Она точно следовала западным руководствам в работе и не признавала традиционного иглоукалывания либо целебного окуривания травами. О ритуалах изгнания злых духов она отзывалась так резко, что Сакура побоялась упомянуть, как деревенский лекарь только тем и лечил ее отца.       Сакура стала прилежной ученицей. Цунаде терпеливо рассказывала, что такое дезинфекция и стерилизация и почему это так важно в работе медика, даже достала книжку для нее. Но написанное на бумаге осталось тайной: она не умела читать. Обман раскрылся в самый неприглядный момент — при Какаши. Сакура густо покраснела и готова была провалиться сквозь землю от стыда. Но, вопреки своим ожиданиям, не была осмеяна. Какаши долго сокрушался, что до начала учебного года еще далеко, а потом сам вызвался ее учить, и каждый вечер они уделяли время грамоте.       От Какаши пахло мятой и табаком. Когда он садился рядом и объяснял ей правила чтения или показывал, как пишутся знаки катаканы, Сакура не могла надышаться им — этот запах ассоциировался у нее с умиротворением, которое она обрела здесь. Нет больше страха за себя и свою жизнь, никто больше не причинит вреда. Хотелось верить, что Пугало защитит ее.       — Не отвлекайся. — Голос Какаши вытащил ее из потока размышлений.       Сакура продолжила читать, но тут же сделала ошибку. Какаши поправил ее и указал пальцем в тексте, почему это сочетание читается именно так, а не иначе. Она поправила себя и прочитала правильно. Старалась следить за текстом, но взглядом нет-нет, да и касалась Какаши. Она любила рассматривать его руки, пока он писал примеры для нее. Очень ухоженные и теплые, под светлой кожей вздувались синеющие вены, разветвляясь к длинным пальцам с коротко остриженными ногтями. Сакура часто удивлялась, как он может этими же руками брать оружие. Оказывается, может. Это понимание подняло почти забытый страх: пропахший плесенью кабинет, пережитый шок после рукоприкладства Саске и словесное противостояние Какаши с Итачи. Она прекратила чтение и посмотрела на Какаши.       — А что будет с Саске-саном после того, как суд вынесет решение? — поинтересовалась неожиданно для себя.       — Пока не могу знать, он задержан по факту побоев и сейчас находится под домашним арестом. В самом худшем случае, до года заключения. А почему ты спрашиваешь?       — Да так, вспомнилось. — Неопределенно пожала плечами и подавила зевок.       — Вижу, ты устала. Давай на сегодня закончим.       Сакура попыталась улыбнуться и, пожелав ему спокойной ночи, поспешила удалиться в свою комнату.       «Забавная» — подумал он, провожая Сакуру взглядом. Отодвинул створку окна и закурил.       Оставаясь наедине с собой, снова и снова прогонял в памяти собранные сведения по делу на шелкоткацкой фабрике. В этом деле его смущала слабая доказательная база. По сути, убийца так и оставался неизвестным. Да, ниточка расследования привела его на фабрику Учиха, и оказалось, что те девушки действительно там работали — на этом все. Попутно задержал брата Итачи, но совершенно по другому факту: побои, попытка изнасилования — максимум год, а минимум — Учихи заплатят штраф, и дело с концом. Не поможет даже свидетельство Сакуры, а рассчитывать на остальных работниц фабрики он и не надеялся. Девушки все как одна заявляли, что никогда не замечали подобного от Саске-сана, либо отмалчивались на допросах. Финансовые махинации на фабрике будут расследовать отдельно, и это уже не забота Какаши. В итоге получалось скверно — столько смертей, а виновный до сих пор гуляет на свободе.       Впрочем, отношение к смерти в семействе Учиха всегда было слишком посредственным, даже несерьезным — один Обито чего стоит.       Когда стало известно, что после вмешательства не выжили ни мать, ни ребенок, он просто удалился в свою комнату, не удостоив и взглядом. Управляющий расплатился за оказанную помощь и закрыл за ними дверь. Уже дома Какаши разложил перед собой часть полученных денег и долго смотрел на них. Неужели это и есть цена двух жизней? Много позже он собрал их и положил в книгу, чтобы хранить при себе напоминание собственной никчемности.       «Как не от мира сего, — подумал он, — хотя, что можно ожидать от древнего клана?»       Холодный порыв ветра хлынул в комнату и вместо того, чтобы вытянуть запах табака, загнал его обратно.       — Опять куришь на ночь? Выкладывай уже, что случилось, — послышался голос из-за наполовину прикрытых фусума.       Постарался не отвечать, но она смерила таким взглядом, что попробовал бы не рассказать ей — убьет на месте. Прошла и села за его рабочий стол в ожидании подробностей.       — Пока нечего сказать. — Он снова попытался смолчать, но Цунаде продолжала настаивать:       — Говори как есть.       — Ты же знаешь о моем расследовании, — неохотно начал он и вдавил окурок в пепельницу. — Меня интересуют Учиха. Они, как бы это сказать, какие-то странные: Обито, Саске, Итачи, старшее поколение. Не могу понять, что объединяет их, кроме родства и общего семейного дела.       — Скажем так, — она замолчала на несколько мгновений и затем продолжила, — у них слишком крепкие кровные узы.       — Что ты имеешь в виду?       — Я думала, ты знаешь, — усмехнулась она. — Учиха — закрытый клан, и насколько я знаю, до Рин никто со стороны не входил в их семью больше сотни лет.       — Ты хочешь сказать, что… ?       — Да, Какаши, они переженились друг на друге, — полушепотом сказала она. — Не знаю, каким местом думают старейшины в их клане, но тенденция неутешительная. Особенно после ухода Мадары из клана. Будто ему в отместку они стали брать в жены чуть ли не собственных дочерей!       Мадара отменил древний клановый закон о чистоте крови Учиха и запретил своим родственникам жениться друг на друге. Что там было! Древний клан всполошился, как потревоженное осиное гнездо, и на следующем семейном совете Учихи лишили Мадару всех прав. Тот, в свою очередь, не упустил выгоды и вывел в заграничный банк половину денежных активов семьи. Теперь древний клан владеет только одной шелкоткацкой фабрикой в регионе Канто.       Какаши помнил, что в свое время очень близко соприкоснулся с закрытым семейством — его долго обхаживали и даже приглашали на закрытые вечеринки, где молодежь Учиха отрывалась по полной программе. Он не повелся на щедрые предложения, зато Рин без памяти влюбилась в Обито. Знал бы, чем закончится их брак, насильно бы женил девушку на себе, только бы избежать плачевного конца.       — Постой, ты же ведешь записи, — вспомнил он, — можно посмотреть?       — Давай не сегодня, не хочу включать свет и будить Сакуру.