Кокон

      Под лучами яркого зимнего солнца клубились пылинки вперемешку с сизым дымом. В кабинете Хирузена было тесно, жарко и накурено. На столе по краям возвышались кипы бумаг, посередине — печатная машинка, накрытая пыльной тряпкой. Все знали, что он не пользуется техникой, а предпочитает по старинке — от руки. Скучное и не менее бесполезное совещание длилось уже больше двух часов. Старик собрал подчиненных, дотошно выспрашивая каждую деталь в их работе.       Шикаку он похвалил еще в начале, Генме не повезло — ему едва ли не пригрозил увольнением. Толстяк Акимичи отличился в последнее время и получил словесную награду. Сейчас Хирузен раскладывал по полочкам деятельность Хьюга Неджи: он стоял навытяжку перед ним и медленно покрывался красными пятнами.       Какаши слушал присутствующих, стараясь не терять нить разговора, но и особо не вникать в суть вещей. Наблюдал, как Неджи безуспешно пытается оправдаться перед начальством. Старик не любил такого и разразился целой поучительной речью в адрес подчиненного.       Отследить настроение Хирузена было несложно: тот всегда находился в мирном расположении духа и казался невозмутимым. Он раздражал своих оппонентов манерой речи — такая же медленная, как речной плёс. Начинал фразу и, обрывая ее на полуслове, надолго замолкал. Ему нравилось наблюдать, как собеседник переспрашивает, но в ответ встречает молчание. Визави постепенно выходит из себя, пока он пускает колечки табачного дыма. Какаши тоже это раздражало, но он старался держать себя в руках, чтобы ни словом, ни взглядом не дать почувствовать превосходство над собой.       Сильно хотелось закурить, но здесь — по праву старшего привилегией, — пользовался только Хирузен.       Какаши знал этого человека сравнительно недавно, примерно с тех пор, когда впервые заговорил о смене деятельности. Цунаде упоминала о нем: мол, знает одного большого человека, который может помочь. Разумеется, она не спросила мнения Какаши, а, решив все за него, отправилась к Сарутоби.       В то время он не стал противиться возможности и схватился за новую работу, как утопающий за соломинку. Каким образом Цунаде смогла его устроить в полицию, Какаши не знал и не спрашивал, полагая, что Хирузен — один из ее старых пациентов. Подробности стали всплывать позже и часто в форме упреков от нее.       Понимал, что его личность и жизненная ситуация сами по себе привлекали внимание, но каждый раз, когда мать возвращалась от старика, то дословно рассказывала, что он ей говорил о нем. Повышенное внимание со стороны претило.       Впоследствии стало известно, что Цунаде знает Хирузена с раннего детства — он был ее учителем французского. Она родилась на Хоккайдо в богатой семье, а в их среде считали правилом хорошего тона знать несколько языков. Если учесть, как сильно Французская Республика поддерживала мятежного адмирала Эномото, становится понятно, почему многие стремились обучить детей французскому.       Так, двадцатилетний Сарутоби Хирузен оказался в семье Сенджу. Неизвестно, знал ли он язык в достаточном объеме, чтобы обучать других, но Цунаде рассказывала, что учитель жил в семье постоянно. После событий 1869 года, когда вооруженные сторонники императора ворвались в дом Сенджу, из большой семьи выжили только двое: Цунаде — она спряталась в закрытой нише между комнатами, и Хирузен — его в тот момент не оказалось в доме.       Позже их пути разошлись. Ходили слухи, что ее бывший учитель женился на дочке высокопоставленного чиновника и очень быстро продвинулся по службе. Их следующая встреча случилась уже в столице, и Сарутоби по собственной воле взял Цунаде под крыло.       «Интересно, в чем секрет его столь быстрого продвижения в карьере? — спросил себя Какаши и тут же попытался остановить движение мысли. Слишком сложно противостоять внутреннему желанию докопаться до сути. — Если учесть, насколько императорские силы были заинтересованы в победе, вполне возможно, что не гнушались и подкупом обслуги в доме влиятельного сторонника сёгунской республики. Иначе каким образом можно объяснить отсутствие молодого учителя, когда пришли в дом Сенджу?».       — А ты как считаешь, Какаши? — Внезапный вопрос Хирузена отвлек его от размышлений.       — На мой взгляд, сроки нарушены, однако не препятствуют дальнейшему расследованию. — К своему счастью, быстро нашел, что ответить.       — Верно говоришь, — заключил старик и обвел присутствующих цепким взглядом. — Как вижу, здесь сидят самые умные люди, — сказал и замолчал. Какаши медленно посчитал в уме до сотни и только потом услышал продолжение речи. — Да только воз и ныне там, — безрадостно вздохнул и, словно спохватившись, поинтересовался: — кстати, откуда эта фраза? Хатаке, ты же много читаешь, наверняка должен знать.       Вместо ответа он внутренне подобрался и отрицательно покачал головой.       — Спросите у вашей матушки. Она должна быть знакома с русской литературой, — кивнул ему с чувством превосходства. — Ладно, достаточно отступлений на сегодня. — Взял со стола увесистый том дела и, плюнув на пальцы, начал листать.       «Наконец настала моя очередь» — подумал Какаши с двояким чувством. Облегчение и раздражение боролись в душе, стараясь поглотить друг друга. Если речь зашла о нем, значит, нудное собрание близится к концу. Плохо то, что старик листал том дела, который неделю назад направили в суд. Но если оно на столе у Хирузена, значит, суд не принял его уже во второй раз.       Генма незаметно повернулся в сторону Какаши и подмигнул ему в знак поддержки, мол, крепись.       — Произошел ряд убийств с различными временными интервалами. — Старик начал говорить о деле Учиха. — Согласно твоему рапорту, Какаши-кун, на берегу реки обнаружено захоронение четырех тел: первые жертвы были захоронены в начале этого года, потом через восемь месяцев на том же месте захоронено еще две девушки. Далее ты указываешь о некоей потерпевшей Харуно Сакуре, которая периодически подвергалась побоям во время рабочего процесса на шелкоткацкой фабрике. И здесь же, — он замолчал на некоторое время, листая дело, и затем снова продолжил: — Здесь же фигурирует Учиха Итачи, умерший якобы от туберкулеза, но ты смог доказать, что причиной его смерти стала глубокая резаная рана, пересекающая горло по диагонали.       Какаши согласно кивнул и прикусил язык, чтобы удержать себя от пояснений.       — У тебя получается полная неразбериха, — подвел он итог и снова замолчал, выпуская дым и листая дело. — Ты отправился на шелкоткацкую фабрику только потому, что в кармане одной из девушек, убитых в конце августа, была бляшка с гербом Учиха?       — Все верно, Хирузен-сан, — не выдержал и договорил свою версию: — Убитые девушки числились работницами на фабрике. Согласно показаниям Харуно, они решили устроить побег и приблизительно в тот период времени были убиты.       — Предположим, ты смог доказать связь убитых в августе с шелкоткацкой фабрикой, но что с первыми двумя трупами?       — Составлено подробное описание, и в ходе допроса Учиха Саске признался в совершении более ранних убийств.       — Ну-ну, Какаши, знаю я, как по собственной воле рассказывают у нас в застенках! — Тонкие губы Хирузена скривились в ехидной усмешке, он надеялся подловить на чем-нибудь противозаконном, но подозрения никак не подтверждались. — Оказывать давление на подсудимых, в том числе во время допроса, считается недопустимым!       — Учиха Саске добровольно содействовал нашему расследованию, — повторился в ответ, понимая, что чем больше говорит, тем больше дает шансов своему оппоненту. — Принял участие в следственном эксперименте и показал нам, как именно убил четырех девушек и своего старшего брата.       На самом деле, Какаши и сам до сих пор удивлялся поступку Саске. Непонятно, что стояло за его честностью: присутствие Наруто на допросе, желание разобраться со своими противоречиями или же, наоборот, быстрее отправиться на виселицу.       Помнил, как на первом допросе Саске послал его к чертовой матери: не помогали привычные увещевания об уменьшении срока и улучшении условий содержания, хотя условия были одинаковые для всех, и грязные подвалы с крысами давно канули в Лету. Так продолжалось два дня, и Какаши начал сомневаться, что сможет разговорить Саске. На помощь неожиданно пришел Наруто: он знал Учиху еще с гимназии и благодаря то ли своей природной обаятельности, то ли открытости получил важные сведения.       У Саске периодически случались приступы необузданной жестокости. По подсчетам Какаши, это началось с началом полового созревания у юноши. Время от времени, ведомый яростью, Учиха был готов крушить все вокруг. Поначалу под руку попадались домашние животные, затем прислуга и домочадцы. Позже, когда пошел работать на фабрику, за счет работниц он полностью удовлетворял патологическое желание. Рано или поздно ему захотелось разнообразить ощущения, и в январе этого года он наобещал одной из работниц золотые горы и заманил на берег реки. Ему показалось мало, и на следующий день повторил то же самое, но уже с другой девушкой.       Наконец помутнение разума прошло. Саске осознал, что натворил, и пытался забыть, но, вопреки ужасу, воспоминания были слишком притягательны. Следующие восемь месяцев он боролся с желанием повторить, и только под конец августа, ведомый очередным приступом, заманил еще двоих. Потом испугался, но если один раз убил человека, чтобы удовлетворить свою нездоровую страсть, захотел повторить снова. Специально рыскал по спальному корпусу работниц на фабрике и уже присматривал новую жертву. Во время приступа ярости чужие страдания были сродни бальзаму на черную душу Саске: он хлестал работниц бамбуковой палкой даже просто так, притворяясь, что они недостаточно усердно работают. Во время допроса он сам сознался, что хотел точно также заманить и Сакуру, но ему помешали обстоятельства, а позже Какаши забрал ее с фабрики.       Итачи договорился с Какаши о домашнем аресте младшего брата на время следствия — тот строго соблюдал свой запрет и не выходил за периметр усадьбы около двух месяцев. Искаженное сознание долго вынашивало обиду — Саске считал старшего брата слишком мягкотелым, чтобы вести дела фабрики. Они почти перестали общаться на этой почве, и жажда крови снова проснулась.       В тот вечер Итачи медитировал, сидя в клановом додзе. Саске подкрался к нему сзади, но старший брат как будто знал, что будет дальше, и сам попросил его убить. Впрочем, Учиха-старший уже не подтвердит слов Саске, а убийство по просьбе тоже считается убийством.       Клан Учиха хотел скрыть случившееся, и после ареста Саске Обито вступился за него. Пока Саске не шел на прямой разговор либо отрицал обвинения, Обито пытался взять на себя вину за смерть Итачи. Какаши не составило труда опровергнуть заявления главы клана, однако это не остановило Учиху — тот подал новый иск уже в отношении Какаши: мол, своей поблажкой для Саске в виде домашнего ареста способствовал смерти Итачи.       За действиями клана Учиха чувствовалась мощная поддержка со стороны. Кто именно оказывал помощь, Какаши не знал и даже не пытался заострять внимание, когда врожденное стремление к правде обратилось против него. Участь Какаши спасла бюрократическая мелочь: когда оформляли бумаги для домашнего ареста, отдельной строкой значилось, что всю ответственность за Саске берет на себя Обито.       Несмотря на недоразумение в расследовании, Какаши не чувствовал ни капли вины за смерть Итачи, хотя должен был как минимум начать жалеть о том, что поселил Сакуру у себя. Чувство вины, сдобренное уверенностью в правоте, спало крепко. Особенно когда дело касалось Сакуры. Какаши ни за что не отправит ее обратно. Не только потому, что испытывал к ней теплые чувства, а еще потому, что знал о ней слишком много.       Из отчета Орочимару было известно, что на момент ухода с шелкоткацкой фабрики девушка имела воспалительное заболевание дыхательных путей, сильно недобирала в весе, а установленный женский цикл, положенный в ее возрасте, отсутствовал от недоедания и тяжелого труда. Кроме того, она изо дня в день терпела побои, унижения, а позже и домогательства Саске. Можно было пройти мимо, но не он ли считал приоритетом в своей работе защиту слабых?       — Ты прямо-таки с упорством анархиста доказываешь мне свою точку зрения, — отозвался Хирузен после длительной паузы.       — Если учесть, что движение анархистов подавлено, смею полагать, что недостаточно упорно, — сообщил ему Какаши с легкой улыбкой.       — Судя по твоей красной ленточке, я бы так не сказал. Ты занимаешь пост в государственной структуре, и здесь не место вольнодумству. Подумай, во что превратится страна, если один будет тянуть в облака, другой в воду, а третий пятиться назад?       Он выдержал тяжелый взгляд старика и снова заставил себя промолчать, чтобы не привести доводы в пользу называемого Хирузеном вольнодумства. С каждым годом количество грамотного и читающего населения только увеличивалось, и вместе с тем росло количество мнений, отличных от общепринятых. Народ есть движущая сила истории, говорил один заграничный философ. Именно народ, а не закосневшая государственная машина! Впрочем, Хирузену бессмысленно доказывать свою правоту — он мыслит мерками старого мира.       Какаши помнил, как Цунаде не раз упоминала про красную ленточку на пиджаке. Не мешало бы снять, ведь негоже светить красной тряпкой перед быком. Маленькая красная ленточка напоминала ему праздник в честь Дня солидарности трудящихся, хоть его и не праздновали так широко, как в других странах. В тот день Какаши, Гай, Ирука, Анко и еще несколько человек сошлись на том, что неплохо бы организовать нечто наподобие клуба по интересам. С тех пор они по четвергам собирались на съемной квартире, чтобы обсудить новости, прочитанные книги, поспорить на философские темы. Ничего предосудительного или, того хуже, антиполитического не было в этих встречах!       — Ладно, Какаши, — проговорил Хирузен и с наслаждением затянулся табачным дымом, — исправляй ошибки, они там несущественные, и я обязательно буду на судебном заседании. — Он протянул в руке увесистый том, ожидая, что Какаши подойдет ближе.       Пришлось подняться и взять дело из его рук. Старик привстал и жестом подманил его еще ближе, будто хотел сказать что-нибудь личное. Протянул морщинистую руку и резким движением сорвал с него красную ленточку.       Он явно вызывал на скандал, пытался отчитать за ошибки в расследовании, но не вышло и прицепился к ленточке. Чтобы не дать почувствовать победу над собой, Какаши равнодушно посмотрел на него и пожал плечами, однако напоследок сказал:       — Позвольте мне забрать это с собой?       Не дожидаясь ответа, взял из его рук ленточку и положил в карман.       

*

      После выходки старика прошло уже несколько дней, и все это время Какаши не покидало странное ощущение. Как будто коллеги стали его обходить стороной. Разумеется, он сам не горел желанием проводить все рабочее время за разговорами, но тонкое чутье трудно провести.       Стоило зайти в кабинет к Шикаку, разговоры затихли, и все обратили внимание на Какаши. Обратился к Акимичи Чозо, но толстяк, сославшись на занятость, отказал в пустяковой просьбе. Неделю назад Генма собирал всех товарищей по случаю рождения ребенка, однако праздник перенесли — по крайней мере, так сказали Какаши. И на следующий день бурно обсуждали вчерашнее веселье.       Никогда не считал себя обидчивым, но в этот раз было действительно неприятно. С головой погрузился в текущие дела на работе, ведь помимо расследования на шелкоткацкой фабрике были и другие. На короткое время его сторонниками остались только подчиненные: Киба, Наруто и Хината.       Причина странного поведения коллег вскрылась в очень неприглядном виде: за Какаши установили слежку. Двое молодых парней неприятной наружности пялились ему в спину, провожая на работу и с работы. Кажется, его соглядатаям было плевать на конспирацию.       «Интересно, на сколько их хватит? — задавался вопросом и сам себе отвечал. — До тех пор, пока не соберут достаточно сведений для обвинения».       Дело в том, что за Какаши не водилось даже мелких недочетов в работе — выучка медицинской академии давала о себе знать.       Чтобы не дать ход делу Учиха или же, наоборот, отомстить за рвение, Хирузен опустился до поиска улик в связи с анархистами. Приставил так называемую слежку, и это отпугнуло сослуживцев. В живой природе, когда в стае появляется больная особь, от нее дистанцируются, отгоняют от пищи и пытаются поскорее избавиться.       Можно сколько угодно успокаивать себя, но сейчас ситуация приняла опасный оборот. Если люди Хирузена так усердно ищут его огрехи, значит, непременно найдут. И не важно, будет ли это правдой или нет.       

*

      Сегодня был четверг — день встречи с единомышленниками. Сакура уже накинула на себя легкое осеннее пальто и ждала Какаши в гэнкане. Знал, что она ждет этого дня еще больше, чем он, но сегодня события пойдут иначе.       Подозвал к себе Паккуна и одел ему ошейник. Мопс вопросительно посмотрел на своего хозяина и, хрюкнув, покорился чужой прихоти. С внутренней стороны ошейника крепилась маленькая записка. Какаши открыл дверь и выпустил собаку со словами:       — Иди к Гаю! Быстро!       Проводил взглядом до перекрестка, посмотрел, как мопс пометил телеграфный столб и скрылся в проулке. Оставалось надеяться на собачью память и любовь к зеленым лакричным леденцам, которыми Гай угощал мопса. Слишком опасно было идти к кому-либо из товарищей, чтобы предупредить о слежке и об отмене сегодняшней встречи.       Шагая по улице, хотел взять Сакуру под локоть, но не решился. Если за ним внимательно наблюдают, это станет известно Хирузену, и еще не понятно, как отразится во время судебного разбирательства. Нужно показать своим соглядатаям, что между ними только деловые отношения.       Девушка заметила перемену, но не подала виду и точно также засунула руку в карман. Изредка посматривала в его сторону и тут же отворачивалась, притворяясь, что рассматривает витрины магазинов. Они пошли по направлению к съемной квартире, но в этот раз Какаши изменил привычный маршрут и свернул в парк. Двое наблюдателей отправились вслед за ними.       Сезон момидзи задерживался в этом году: на деревьях все еще оставались краснеющие листочки клена, однако на скамейках и на земле их было в разы больше. Увлек Сакуру за собой и, небрежно смахнув листья, присел на скамейку.       — Мы не опоздаем сегодня? — поинтересовалась она.       Вместо ответа нащупал в кармане клочок бумаги и огрызок карандаша. Быстро черкнул и, едва Сакура закончила читать, смял записку и полез в другой карман за спичками.       — Какаши, а это не опасно?       — Уверяю тебя, — улыбнулся он и чиркнул спичкой, закуривая. — Что может быть опасного в обыкновенной прогулке?       — Просто я так никогда не делала, — возразила ему, но во взгляде отражался легкий азарт.       С наступлением вечера небольшой парк постепенно тонул в сумерках. Светлое пятно электрических фонарей было вдалеке на площади, откуда ходили трамваи. План Какаши состоял в том, чтобы запрыгнуть в уходящий трамвай, дождаться, пока его наблюдатели сядут в тот же вагон, а потом выскочить на ходу.       — Мы как народовольцы — уходим от слежки, — шепнула ему Сакура. Для этого она придержала его плечо и привстала на цыпочки. Какаши почувствовал кожей ее горячее дыхание и попытался высвободиться от ее хватки. Непозволительно близко, тем более на виду тех двоих!       — Сейчас, как никто другой, похожи на них. Но ты же знаешь, что я никогда не поддерживал их методов.       Стоило выйти на площадь, в сотне метров от них уже звенел колокольчик, оповещая о скором отбытии трамвая. Недолго думая, Какаши схватил Сакуру за руку и потащил за собой, расталкивая прохожих.       Возможно, ему стоило учесть, что молодая девушка никогда не сравнится с ним в силе и скорости — Сакура оступилась на ходу и чуть не упала, если бы Какаши вовремя не подхватил ее.       Трамвай посигналил на прощание двум неудавшимся шутникам и скрылся из виду. Всему виной оказался вырванный каблук на левом ботинке Сакуры. Когда стало холодать, Цунаде отдала ей лишнюю пару обуви, но, видимо, ботинки не были предназначены для быстрого бега по мостовой.       — Придется покупать новые, — заключил Какаши, держа в руке оторванный каблук. — Кстати, тут поблизости можно найти новую пару!       — Которая стоит как целое состояние! — огрызнулась Сакура. Она поняла, что имел в виду Какаши: недалеко от площади был ряд магазинов готовой одежды, где в прозрачных витринах стояли нарядно разодетые муляжи девушек. Одежда на них была изысканно красива, но стоила заоблачно дорого. От былого шутливого настроения не осталось и следа. Вечер был безнадежно испорчен.       — Я куплю тебе, не беспокойся.       — Вот еще! — сконфузилась она. — Неужели я так похожа на представительницу буржуазного класса, чтобы ты покупал для меня?       — Ма-а, Сакура, это всего лишь обувь!       — Сама справлюсь с покупкой. Но если потрачу слишком много, мне будет не с чем вернуться домой. Отец сильно болеет, ты же знаешь, — опустив глаза в пол, сказала ему и отпустила руку. — Хотелось бы, конечно, побывать дома до суда.       — Так побывай, только я тебя одну не отпущу. С тобой поедет Цунаде-сан.       Вопреки своему предубеждению насчет прикосновений к Сакуре, Какаши с толикой удовольствия наплевал на все и взял ее под руку, чтобы помочь доковылять до дома. Так и хотелось повернуться к своим соглядатаям и показать им неприличный жест, но пришлось удержаться от ребячества и спрятать улыбку в высоком воротнике пальто.