Кокон

      Послышался свисток паровоза. На короткое время обзор застил белый пар, и состав появился в поле зрения. Люди на перроне всколыхнулись, занервничали, подсобрали корзины, тюки, чемоданы и двинулись вперед. Сакура обеспокоено оглянулась на Цунаде, но та, кажется, постигла дзен среди окружающей суматохи.       — Не торопись, они сами затащат нас в поезд, — сказала ей и, поправив шляпку с блестящей брошью, шагнула в толпу.       Так оно и оказалось, даже в лучшем виде: толпа не только затащила их в поезд, но и толкнула на свободное сидение. В вагоне было тепло, воняло прогорклым маслом и табаком. Люди постепенно расселись по местам, рассовали пожитки по полкам, и, наконец, состав тронулся. Путь предстоял неблизкий: то расстояние, которое летом прошла за полтора дня, на поезде можно покрыть за три часа. Правда, поезд не довезет их к самой деревне Харуна, нужно еще обогнуть рисовые поля и небольшой лесок, но так даже намного лучше!       Цунаде поставила на колени свой бессменный саквояж с медицинской укладкой и смахнула носовым платочком невидимые пылинки с него. Стоило упомянуть о том, что отец долго и почти неизлечимо болен, наставница на всякий случай взяла с собой все необходимое. Каких-нибудь полгода назад Сакура и мечтать не смела, чтобы просто спросить совета у практикующего врача.       Сакура бережно расправила подол длинного шерстяного платья — все еще боялась запачкать или испортить его. Несколько дней назад, когда с Цунаде вернулась домой, ее ждала приятная неожиданность в виде нового теплого платья, пальто с меховым воротником и новой пары ботинок. Как раз то, о чем она мечтала в глубине души, но прекрасно знала, что никогда не купит и не позволит другим одаривать себя. По крайней мере, не сейчас. Другая девушка, например, Ино, наверняка бы радостно взвизгнула и принялась кружиться у зеркала, но только не Сакура. Вопреки ситуации, она густо покраснела и дернула фусума в комнату Какаши: его там не оказалось. Решила дождаться вечера, но Какаши вернулся далеко за полночь и еще до рассвета снова ушел. Посчитала, что если придет, то разговаривать с ним посреди ночи будет выглядеть слишком двусмысленно.       Следующим утром Цунаде поинтересовалась, почему Сакура даже не примерила обновки. Но та ответила, что не имеет права принимать настолько дорогие подарки.       — Пользуйся моментом и не забивай себе голову ерундой! — вынесла свой вердикт и заставила девушку одеться в новое.       Несмотря на свое неприятие перед купленной одеждой, в ней было тепло и уютно. На улице дул промозглый зимний ветер, но стоило зарыться носом в меховой воротник, Сакура чувствовала приятное тепло, представляя себе объятия Какаши. Возмущение постепенно затухало.       За окном поезда мелькали почерневшие крыши домов, полуголые деревья и синеющие горы на горизонте. Сакура с интересом осматривала окрестности. Зевнула, но не позволила себе спать средь бела дня, хотя в последнее время ощущала странную сонливость. Цунаде отгородилась газетой от внешнего мира, и с ее стороны были слышны только возмущенное цоканье языком и невнятное ворчание.       

*

      Они сошли с поезда в мокрую растоптанную грязь. Несмотря на полдень, над голыми полями стоял туман и колол щеки маленькими холодными капельками. Метеобюро обещало через несколько дней снегопад, но они с Цунаде прикинули и решили съездить, пока не началась непогода.       — Ты бы хоть весточку послала своим родителям, — сделала замечание Цунаде. — Что, если мы проделали такой долгий путь, а их не окажется дома?       — Они, как и я раньше, не умеют читать, — напомнила Сакура.       — В деревне же есть хоть один грамотный человек?       — Это деревня. Слухи распространяются очень быстро и часто не так, как есть на самом деле.       — Здесь ты права, от слухов не скрыться. Помню, когда жили с Какаши в его фамильном поместье, обо мне такие легенды сочиняли, — хихикнула она. — Местные меня считали даже ведьмой, а перед особенно языкатыми пришлось обнажать катану. Правда, потом все улеглось, и те, кто разносил сплетни, пошли на попятную.       — А в каком регионе вы жили с Какаши?       — Рядом с Осакой, — быстро сказала, но потом спохватилась и спросила. — Разве он тебе не говорил?       — Он мало говорит о себе, а о прошлом и подавно, — вздохнула Сакура.       — О чем же вы тогда говорите? Ты не подумай ничего, просто мне интересно, на какие темы сейчас общается молодежь.       — На последнем собрании мы читали сочинения Ленина. Какаши переводил с немецкого и попутно обсуждали, — вдохновенно выпалила Сакура, собираясь поделиться с Цунаде новыми идеями. Но в ответ ей показалось, что наставница, едва услышав о Ленине, картинно закатила глаза.       Еле удержала себя, чтобы не рассказать, как на днях убегали от слежки, и вовремя вспомнила, что Какаши настоятельно просил никому не говорить об этом. В последнее время вообще было странное желание говорить о Какаши как можно больше, но благодарных и надежных ушей не находилось поблизости.       — Подобные разговоры, тем более встречи, сейчас опасны как никогда, — сказала Цунаде и оглянулась по сторонам: рисовые поля постепенно заканчивались, перед ними все выше и выше показывался лес. — Ты можешь не знать, но несколько лет назад с инакомыслящими очень жестоко расправлялись.       — Разве плохо читать книги? — возмутилась Сакура и забежала вперед, чтобы посмотреть на выражение Цунаде. — И что может быть запрещенного в сочинениях западных философов?       — Какаши с его работой нужно быть вдвойне осторожнее. Кое-кто сейчас только и ищет момент, чтобы его отстранили от расследования, — слишком буднично сообщила ей наставница, словно ее названного сына преследовали всегда. — Ты не думай, что я против ваших посещений. Вольнодумство было и в мое время, и еще раньше.       После слов Цунаде стало интересно, а какой была прогрессивная молодежь лет этак тридцать назад? Но слишком ленивое выражение лица наставницы помешало Сакуре задавать вопросы, и она предпочла промолчать.       Некоторое время они шли в тишине. Туман постепенно рассеивался, но солнце так и не показалось. Сакура выискивала взглядом искорки ликориса между полей, хотя не была уверена, что в такое время года застанет красные цветы. Вспомнила, что уже наступил сезон стрелолиста, а его клубни — кувай, в детстве мать запекала на Новый год. Теперь же клубни стрелолиста вызывали легкую тошноту при упоминании. За полгода, проведенные в городе с Какаши, Сакура сильно изменилась в привычках: не сказать, что стала избалованной горожанкой, привыкшей к комфорту, но и возвращаться к старому противилась всей душой.       В раздумьях не заметила, как миновали поля и вышли к лесу. Под ногами был настил из опавших листьев. Казалось, что должно быть светлее, чем летом, ведь листопадные деревья сбросили наряд, однако свет пасмурного неба скрывался в ветвях криптомерий. Тишина и полумрак как нельзя лучше способствовали новым размышлениям. Думать о Какаши для Сакуры было маленьким, доступным только ей удовольствием.       В последнее время возникало желание чаще касаться его, даже невзначай. Она стыдилась своих порывов, но ничего не могла с собой поделать. Его отказ взять под руку задел за живое, ведь она так привыкла к нему. Умом понимала, что это был вынужденный ход, но маленький червячок в глубине души подтачивал ее уверенность. Если Какаши за все время так и не сказал, из какой местности приехал в город, стоило бы понять, что у него есть свои тайны. И он не готов делиться даже с ней.       Хотелось разгадать его загадку, открыть тайны, что он скрывает. Иногда он поддавался на ее расспросы и выглядел вполне открытым. Но стоило коснуться чего-то значащего для него, как с деньгами в книге, он закрывался.       — Сазаэ, — прошептала, надеясь, что Цунаде не услышит ее.       — Что, прости?       Сакура попыталась обратить в шутку, но наставница решила продолжить разговор:       — Меня угощали ими, когда была проездом в Сасебо.       — Я имела в виду поведение моллюска: когда он прячется, стоит к нему прикоснуться.       — С чего такие аллегории?       — Какаши напоминает мне сазаэ, — сказала и тут же пожалела о сказанном.       — Вот как? — улыбнулась и после недолгой паузы продолжила. — А ведь и правда похож. Но я не имею права рассказывать его тайны. Он очень добрый. Ему нужно время, чтобы открыться, не торопись все узнать. А еще он ранимый, и я это говорю не потому, что давно знаю Какаши, просто в его жизни случалось всякое.       Что значило «всякое» Цунаде ей не пояснила. Из того, что Сакура знала о Какаши, было слишком мало, и зачастую приходилось многое додумывать, иначе никак! Стоило начать интересоваться им вслух, задать наводящий вопрос, он закрывался. Потому и напоминал ей своим поведением и манерами ракушку сазаэ. Прикоснешься — и моллюск прячется внутрь, задвигая за собой маленькую, но каменную створку — не пробраться. Потом проходило время, Какаши оттаивал, сам шел на контакт и даже извинялся за свое поведение.       — Когда придет время, он сам поделится. Не переживай.       — Судебное заседание через два дня, — намекнула Сакура.       — Ты думаешь, все так быстро разрешится? — спросила Цунаде. — Учихи будут сопротивляться, посыплются жалобы и апелляции. Слыханное ли дело, чтобы в древнем клане оказался безжалостный убийца?       — То есть вы тоже считаете, что у Какаши нет шансов против них?       — Нет, — отрезала она, — я этого не говорила. Просто назрело много вопросов и противоречий, которые должны будут вскрыться во время судебного процесса.       — Какие же?       — Между древними кланами, их устоями и обществом, например. — Цунаде хотела продолжить фразу, но сквозь деревья стали проступать очертания домов, и она сменила тему. — Это и есть деревня Харуна?       — Да, мы почти пришли.       

*

      — Голубчик, придется потерпеть немножко, эфира я с собой не брала, — ласково сказала Цунаде и намазала йодом ногу больного.       — Нельзя ли просто окурить полынью и прочитать заклинание? Мне так всегда делали, и оно помогало. — Отец Сакуры недоверчиво покосился на нее и заметно поёжился при виде хирургического инструмента.       — Я вижу, как оно помогало тебе. Еще немножко и остался бы без ноги, — неспешно проговорила, ощупывая пораженную область. Отдала приказ Сакуре, чтобы она была наготове, и, наконец, принялась за дело.       Харуно Кизаши стоически терпел вмешательство Цунаде, не издав не звука. Сжимал руки в кулаки до побелевших костяшек, скрипел зубами и шумно вдыхал воздух.       — Если больно, скажи, можешь даже покричать, — спокойным, даже гипнотическим голосом начала Цунаде. — Геройство твое здесь никому не нужно. Сначала они терпят из последних сил, а потом приходится с нашатырем приводить в чувства. И это в лучшем случае! Помню, под Пеньянгом в девяносто четвертом поступил один такой герой к нам. Эфира у нас тогда тоже не было: обоз с медикаментами был уничтожен тонхаками. Так вот, терпел тот парень, терпел, а потом как упадет. И что ты думаешь? Умер от боли! Поэтому терпеть не всегда нужно. Ну, вот и все. Заживет, будешь еще танцевать на свадьбе у своей дочери.       Сакура возмущенно вспыхнула, нахмурилась и поджала губы. Решила, что пока белая косынка надвинута на лоб по самые брови, а из-под маски видны только глаза, это поможет скрыть ее эмоции.       — Все не мог вспомнить, откуда я тебя знаю, госпожа Цунаде, — медленно сказал Кизаши, оглядывая место ее вмешательства, перевязанное белым бинтом. — А, оказывается, ты была на войне в Корее.       — Старшая сестра санитарной части Асанского отряда, — представилась она. — Правда, была там не долго и в декабре того же года вернулась домой.       — Я был в том же отряде, только в части снабжения.       — Земля круглая, что поделать. — Привычным движением стянула с себя маску, косынку и освободилась от белого халата.       — Раз ты жива, значит, те лихие люди отстали от тебя, верно?       — Какие лихие? — Цунаде не смогла скрыть своего удивления, ведь точно помнила, что один человек, которого Кизаши назвал «лихим» не был на войне и остался в столице.       — Ну как же, сын большого чиновника часто появлялся у нас. Он был законченным морфинистом, и командир заставлял нас смотреть в оба за ним, чтобы ничего не уволок. Сакумо Хатаке был твоим женихом или я ошибаюсь? Госпожа, прости, если что, на старости лет память совсем подводит.       — Сакумо никогда не употреблял морфий! — чуть не вскрикнула ему в ответ. — Ты что-то путаешь, лучше отдохни немножко.       Сакура прекрасно слышала еще одно имя с фамилией Хатаке. Додумала, что, возможно, это отец Какаши, если наставница так рьяно принялась защищать его, а на ее глазах выступили слезы. Ее отец, глядя на реакцию наставницы, странно повел себя: принялся сбивчиво извиняться, говорил, что неверно поняла, ведь он имел в виду совсем другое. А еще, Сакура заметила, что он многое умолчал: уж она-то знала!       Когда на улице окончательно стемнело, вернулась мать. Она все также работала на шахте, хотя деньги, полученные от зазывал, наверняка еще остались в доме.       — Госпожа, если моя дочь тупая бестолочь, вы не стесняйтесь, так и скажите. Я вправлю ей мозги! — начала она почти с порога.       — Хотела бы сказать, но язык не поворачивается, — попыталась отшутиться Цунаде. — Она моя ученица и за короткое время добилась хороших результатов: умеет читать и писать, берется за любую работу. Не знаю, что бы я без нее делала.       Слыша слова матери, Сакура поняла, почему за все время, а это почти полгода, ни разу не скучала. Трудно соскучиться по незаслуженной ругани, если даже наставница заступилась за нее! После ее слов хотелось как можно скорее покинуть дом.       Поезд проходил только раз в день: утром в сторону столичной префектуры и днем обратно. Хочешь не хочешь, придется остаться дома на ночь. Сакура наскоро собрала ужин из вареного риса, тофу и дайкона. Цунаде достала бутылочку саке и разлила по отеко.       Накаленная атмосфера немного разрядилась, и даже Сакура перестала дуться на мать. Цунаде мягко и осторожно подвела ее родителей к мысли, что шелкоткацкая фабрика — не лучшее место для молодой девушки, однако не стала рассказывать все кошмары, что творились на фабрике семейства Учиха. После нескольких порций саке родители согласились с предложением наставницы, чтобы Сакура осталась в городе.       После долгой дороги и нервного дня недавняя сонливость вышла на новый уровень — стал потягивать низ живота. Лежа на холодной простыне, Сакура долго не могла заснуть: ворочалась, стараясь выбрать более удобное положение.       Наутро наставница снова осмотрела ногу отца и вручила ему стеклянный пузырек. Долго увещевала его, как и сколько раз в день мазать рану, и даже просила все повторить в точности, как она сказала.       С прогнозом погоды они с Цунаде все-таки просчитались: с гор задул сильный ветер и пошел дождь вперемешку с прозрачными ледяными шариками. Голые ветки деревьев моментально покрылись ледяной корочкой. Обратная дорога показалась длиннее, чем вчера. Мокрая земля быстро разбухла, желобки наполнились дождевой водой, образуя непролазные лужи.       — Не переживай, сейчас сядем в поезд, обсохнешь и согреешься, — сказала Цунаде, но ее словам не суждено было сбыться.       Они уже долго стояли на полустанке, наставница нервно посматривала на карманные часы, возмущалась, но поезда так и не было. Воздух вокруг показался холоднее, чем ранним утром, когда они выходили из дома. Дыхание вырывалось густым паром изо рта. Боль в животе не стихла и не становилась сильнее, но сильно досаждала. Некоторое время спустя Сакура заметила на рукавах пальто ледяную корочку, такую же, как и на ветках деревьев.       — Если бы не наша завтрашняя пациентка, могли бы вернуться к тебе домой и пересидеть непогоду. А так нам придется идти до следующей станции — там должно быть помещение и если повезет, пустят внутрь.       Путь предстоял неблизкий, а под проливным замерзающим дождем вовсе невозможно идти. И все же лучше, нежели ждать под хлипким козырьком и медленно покрываться ледяной коркой.       

*

      На станции была большая, почти до самого потолка, печка. Сквозь приоткрытую заслонку виднелось оранжевое пламя. Под порывами ветра огонь угрожающе гудел и взмывал вверх. Сакура сейчас ничего не хотела так сильно, как отдохнуть и согреться. Ее новое пальто, длинный подол шерстяного платья и ботинки напитались дождевой водой так сильно, что казались неподъемными.       Не лучше выглядела и Цунаде, но та едва сбросила с себя мокрое пальто, сняла шерстяную шаль и отдала ученице. Пока она морщилась от колкой, но теплой шали, наставница извлекла из саквояжа склянку со спиртом и приказным тоном заставила сделать несколько больших глотков.       Неизвестно, что подействовало быстрее: выпитый спирт или жар от печки — стоило Сакуре только присесть на скамью, глаза закрылись сами по себе.       Чуткий сон прервался от чужих голосов: кажется, Цунаде с кем-то разговаривала. Это был мужчина с очень знакомым голосом. Она уже слышала его, но не могла вспомнить, где именно. Сакура невольно вовлеклась в их разговор.       Знакомый незнакомец рассказывал, что железная дорога в столичном районе заметена снегом, потому и поезда до сих пор нет. Цунаде интересовалась, какими путями его занесло в такую глушь, но он только отшучивался в ответ.       — Полагаю, у тебя все хорошо, раз есть поводы для шуток?       — Ты угадала, как всегда, — усмехнулся он. — За все годы практики впервые столкнулся со случаем юридической смерти. Человек есть, а по документам он умер много лет назад.       — Разве такое бывает? — шепотом удивилась она.       — Я тоже так думал, пока не столкнулся. А теперь и помочь хочется человеку, но ума не приложу, как это сделать.       — Через суд, наверное?       — Да ни один суд не примет его доводов. А если примет, значит, любой самозванец сможет сказать, что он хоть сын императора, и восстановить свои права.       — Разве нет ни одного человека, который подтвердит твоему клиенту, что это именно он? Может, родственники его остались?       — В том-то и загвоздка, что клиент не хочет обращаться к родственникам до тех пор, пока не восстановит свое имя.       — Хм-м, Мадара, даже не знаю, что тебе посоветовать.       — Ладно, что мы все обо мне. Расскажи, как там твоя молодежь?       — Весна у них, — многозначительно протянула ему.       Сакура не поняла ее выражения о весне, но было ясно, что если речь идет о молодежи, возможно, Цунаде имеет в виду ее с Какаши. Но почему весна, если на улице стоит глубокая зима?       — Ну, видишь, а ты не хотела мне верить, — с укором проговорил ей. — А что это за милая особа рядом с тобой? Это и есть твоя ученица?       — Глаза спрячь свои, а лучше вырви!       — Не люблю, когда ты меня считаешь воплощением зла, — с напускной обидой сказал он.       Послышался щелчок зажигалки и вслед за ним запах табака. Некоторое время Цунаде и знакомый незнакомец просидели молча. В здание станции кто-то вошел и окликнул его.       — За нами приехали, буди свою девочку!