Кокон

      В комнате, которую Сакура делила с Цунаде, полы были чуть светлее, чем в комнате Какаши, зато стены казались темнее. Сегодня у нее достаточно времени, чтобы рассмотреть все до мельчайших подробностей. Утром наставница заметила недомогание — пришлось пожаловаться на боль в животе. Она напоила каким-то отваром и разрешила остаться дома. Спросила насчет первого дня цикла и пояснила, что в ее возрасте вполне допустимы такие боли.       «Если такие боли вполне допустимы, лучше всю жизнь сидеть на диете, чтобы не допускать этого!» — иронизировала про себя, лежа на футоне.       Выпитый отвар не помог. Сакура осторожно перевернулась на бок, подгибая правую ногу под себя. Боль становилась все сильнее, собралась в одном месте, и уже не было никакого спасения.       Когда окончательно стемнело, на улице послышались шаги со стороны гэнкана: кажется, наставница уже вернулась. С сожалением подумала, что ничего не сделала из намеченной работы, даже не села за учебники. Проклятая боль! Попыталась прикинуть в уме, какой внутренний орган может болеть в правой подвздошной области, но с плохим самочувствием полученные знания утекли, как вода сквозь пальцы.       — Ты все лежишь? — спросила Цунаде и включила электричество.       Сакура зажмурилась от яркого света и тихонько кивнула в ответ.       — Дай-ка я тебя осмотрю! — Она опустилась рядом на колени и сдернула покрывало. — Почему ты так лежишь? Показывай, что случилось!       Цунаде долго мяла ее живот, пытаясь определить больное место, поднимала ей правую ногу и сгибала, спрашивая, где болит, как болит и насколько долго. Одновременно ругала за то, что сразу не сказала. Сетовала вслух, что Какаши голову оторвет за такое, и быстро выбежала из комнаты.       Наставница вернулась с приготовленным шприцом и ввела какое-то лекарство — интересоваться уже не было сил, а позже и желания. В проеме фусума она заметила Какаши — он был в белом халате, марлевой маске и шапочке, полностью скрывающей его волосы. Этот момент показался ей очень правильным, потому что выполнять свои обязанности Сакура сейчас никак не могла.       

*

      — Где ты брал эту еду?       — На соседней улице недавно открылась лавка. Там дешевле и вкуснее, чем у старика Теучи. Сэмпай, неужели вы со мной?       — Пожалуй, не откажусь, — согласился и, сложив бумаги в стопку, пошел в сторону вешалки за одеждой. В последнее время среди сплетен в отделе только его подчиненные остались преданными. С ними же и проводил свободное время.       Киба придержал дверь перед Какаши, и они вышли в коридор, оставляя Наруто и Хинату наедине друг с другом.       — Так противно смотреть на наших голубков! — оскалился Киба.       — Не говори! Если мы оставим их вдвоем чуточку дольше, станем свидетелями неприглядной сцены, — съязвил Какаши, однако в глубине души завидовал им: в отличие от них, не смел лишний раз прикоснуться к Сакуре. Предпринял жестокий план по отношению к себе: до суда решил как можно меньше встречаться с ней. Даже дома. Старательно делал вид, что ужасно занят: уходил до рассвета и возвращался ближе к полуночи, рассчитывая, что она уже будет спать. На самом деле, все рабочие обязанности были давно выполнены, и он часто маялся от безделья.       Новая лавка с корейской едой мало отличалась от раменной Теучи: такие же яркие флаги-вывески и высокие стулья около стойки. Вместо улыбчивого старика была молодая круглолицая девушка. Какаши отметил про себя, что она была больше японкой, нежели кореянкой, но вслух заметил, что в Японии странно видеть корейскую еду — это в Корее должна быть японская еда.       — Да какая разница, чья еда, когда дешево и вкусно! — пробубнил Киба с набитым ртом.       Вскоре перед ним поставили тарелку с ттокпокками. В меру острые, обжаренные в масле маленькие колбаски из пресной рисовой муки отлично сочетались с мясом или рыбой. В прошлый раз Киба приносил ттопокки с тофу и яйцом, а для Хинаты — сладкие с орехом.       Какаши склонился над тарелкой и уплетал за обе щеки, но краем глаза заметил некое движение за ширмой в лавке. Почувствовал на себе пристальный взгляд, но не стал обращать внимания на неизвестного соглядатая — пусть смотрит. Возможно, после непрерывной слежки образовалась мания преследования, однако он хорошо помнил прошлый вечер, когда погнался за двумя молодыми людьми, которые так внимательно следили за ним в последнее время. Его наблюдатели оказались быстрее — сели в автомобиль и скрылись из виду. Больше Какаши не видел их.       Строил множество предположений, сам наблюдал за Хирузеном, ведь он единственный, в чьих интересах было уличить в чем-нибудь противозаконном. С другой стороны, если Хирузен отстранит его от расследования или, того хуже, обвинит в антиправительственных настроениях, в первую очередь, бросит тень на себя. Это одновременно радовало и настораживало. Если не Хирузен, то кто?       Возможно, слежку организовал клан Учиха, чтобы разобраться с дотошным инспектором. Но если бы Учиха хотели, в их силах было даже физически устранить его. Снова мимо.       Настораживало и то, что стоило попытаться догнать незадачливых следопытов, они бесследно скрылись. Какаши успел заметить марку автомобиля, но с номером было совсем плохо — в кромешной темноте не разобрал.       Может, это кто-нибудь из его бывших подсудимых? Но все они не настолько влиятельные люди, чтобы нанимать детективов. Круг предположений снова сузился: Хирузен либо Учиха.       Его размышления прервал резкий звук: в глубине лавки кто-то или что-то с силой врезалось в шкаф с посудой. Послышался звон стекла, и девушка, стоящая за стойкой, со всех ног бросилась за ширму.       — Позовите врача! — взвизгнула она, но ее прервал строгий мужской окрик:       — Со мной все в порядке, вернись в зал. Быстро!       Какаши насторожился и уже хотел пройти за ширму, чтобы осмотреть неизвестного, однако в проходе возникла та самая девушка и, выставив руки перед собой, запричитала, что с хозяином все хорошо и посторонним здесь находиться нельзя. Сэмпай и его подчиненный молча расплатились за обед и вышли.       — Странное место, — сказал Какаши, высунувшись из-за флагов-вывесок, и подкурил на ходу.       — Сам впервые такое вижу. Обычно у них спокойно, — отозвался Киба.       Уже в кабинете раскрыл перед собой свежую газету, чтобы скоротать немного времени, но знаки путались перед закрывающимися веками. В полусне мерещился неясный образ Сакуры. Какаши чуть не клюнул носом в стол и сразу же стряхнул с себя дремоту. Подобная расслабленность могла быть плохой приметой: всегда, когда он и его люди слонялись от безделья, в обозримом будущем работы в разы прибавлялось. Но пока можно отдохнуть — расследование убийств на шелкоткацкой фабрике, наконец, дошло до логической точки. Завтра первое заседание суда.       Образ Сакуры из дневного сна вызвал странное ощущение в груди, подстегиваемое сильным желанием видеть перед собой предмет обожания. Прикинул в уме свои старания держаться от нее подальше и понял, что битва со своим эго была проиграна задолго до начала. Набросил пальто и выбежал за стаканчиком кофе на улицу. В дверях столкнулся с Наруто — он возвращался из раменной с Хинатой, держась за руки. Какаши чуть не скривился, глядя на них.       Бросил на тарелку несколько монет и впопыхах отхлебнул горячий кофе. Все еще надеялся, что бодрящий напиток прогонит леность в уме, а вместе с ним и мечтания о Сакуре. В противовес надеждам последний глоток кофе подарил настырную уверенность. Какой смысл таиться, если заседание суда состоится уже завтра? Да, оно будет не единственным, но ведь, правда, зачем утаивать то, что окружающие видят невооруженным взглядом?       Надо как можно скорее поговорить с Сакурой: о ней, о себе, и их общих чувствах. Знал же и видел, что не безразличен ей. Какаши еще ни у кого не замечал настолько живого интереса к себе. В поведении Сакуры не было ни доли жеманности — она была честна и открыта ему. Стоило подойти ближе дозволенного, она задерживала дыхание. Когда брал за руку, она мечтательно опускала взгляд и изредка посматривала на него из-под ресниц.       На обратном пути его встретил Шикаку — он поинтересовался годовым отчетом отдела. Какаши помнил, что поручал отчет Хинате, но когда спросил девушку, ее щеки вспыхнули пунцовым — это означало, что она даже не принималась за работу.       Следуя старому правилу «хочешь сделать хорошо — сделай сам», принялся за годовой отчет. Освободился от работы глубокой ночью, но все еще не отказался от желания увидеть Сакуру.       

*

      — Ока-сан, ты уверена?       После ее новостей бросило в холодный пот и показалось, что земля уходит из-под ног: Сакура не могла так заболеть от переохлаждения! В уме начал лихорадочно перебирать болезни со схожей клинической картиной, но, судя по описанию Цунаде, все сходилось к одному.       — Подойди к ней и убедись сам, — возмущенно проговорила и махнула рукой в сторону своей комнаты.       — Почему ты не вызвала неотложку? На кого ты надеешься в этот раз? — Голос стал сухим, резким. Он сам себя не узнал. В противовес ему бравада Цунаде улетучилась. Она сменила тон разговора и проговорила, как студентка-первокурсница, извиняющимся голосом.       — Какаши, в ее состоянии транспортировка нежелательна, можно сделать только хуже.       — Сколько она так ходила?       — От двух до трех дней.       Под конец дня Цунаде срочно вызвали в дом Учиха, об этом она коротко сообщила в записке под дверью. Еще она писала, что у молодой жены Обито сложные роды, но после смены в больнице Какаши и думать не хотел о чем-нибудь мало-мальски связанном с работой. Он оставил записку на столе, переоделся и начал готовить ужин, надеясь, что мать проконсультирует их докторов и быстро вернется.              Его отвлек настойчивый стук в дверь: запыхавшийся мальчишка лет двенадцати возбужденно закричал, что госпожа Цунаде срочно просит прибыть в дом Учиха и прихватить с собой ее саквояж. Это означало, что потребуется его вмешательство.       — Я ассистирую? — поинтересовался у Цунаде, желая услышать нужный ему ответ.       — Как ты считаешь, если я больше двадцати лет не выполняла чревосечение, справлюсь? — как ни в чем ни бывало спросила она. Умела же подвести его под монастырь!       — Ты, наверное, забыла, где я работаю?       — Если ты стал настолько слабонервным или все позабыл, ложись спать. Без тебя справлюсь.       Полученные знания и умения были тем и хороши, что их не забудешь — подними его посреди ночи, чтобы рассказать и показать технику выполнения аппендэктомии — расскажет и проведет даже с закрытыми глазами. Многие раньше говорили, что у него золотые руки и в будущем его ждет большая карьера.       Когда он пришел в дом Учиха, пошли третьи сутки, как Рин не могла разрешиться. Неизвестно, какие средства применял клановый врач, но к приходу матери дело приняло серьезный оборот. Во-первых, Рин была слишком маленькой и хрупкой, а ребенок Обито слишком большим для нее. Во-вторых, при первых болевых ощущениях врач не поскупился на обезболивающее, после чего родовая деятельность прекратилась.              Какаши мог и дальше загибать пальцы, перечисляя риски для жизни матери и ребенка. Уже при нем Цунаде попыталась вызвать схватки, но безуспешно: Рин выбилась из сил.       Настаивал, чтобы ее отвезли в больницу, но старейшины уперлись, взывая к традициям: в их семье принято рожать дома, так было сотни лет, и женщины всегда справлялись со своей главной обязанностью.       — Тогда что вы от нас хотите? — не выдержал, ожидая, что сейчас пошлют за Обито, чтобы спросить: мать или ребенок? К счастью, этого не случилось.       — Достаточно, господа! — сообщила Цунаде и кивнула ему. — Пора начинать. У нас не так много времени.       Сакура лежала в левой части комнаты, на том же месте, где он впервые разложил ей спальное место. Мог ли раньше предполагать, что их отношения превратятся в нечто большее или знать, чем закончится этот день? Как и все смертные, он не знал, что произойдет через минуту, и от этого понимания становилось не по себе. Только не Сакура!       — Какаши? — еле слышно сказала она.       — Привет, — постарался проговорить как можно проще. — Как у тебя дела? — Присел около нее, мысленно ругая Цунаде. Как она себе представляла проводить операцию на полу? А освещение, даже если у них есть электричество, оно недостаточно яркое.       Разумеется, она судит мерками прошлого века, когда в санитарных палатках в условиях нехватки абсолютно всех медикаментов, при свете керосиновой лампы несколько крепких ребят держали больного, а хирург старался быстрее зашить, только бы не слышать душераздирающих воплей. Нет, сейчас, благодаря Орочимару и запасливости самой Цунаде, в их доме имелись все необходимые инструменты и такие лекарства, о которых только начинали писать в медицинских журналах. Стоило это удовольствие недешево, и действительно можно было провести полноценную операцию в любых условиях.       — Плохо себя чувствую сегодня, — ответила ему. — Шишо сделала мне укол, и вроде как стало легче.       — Чтобы выздороветь, одним уколом не обойтись. — Язык все никак не поворачивался сказать ей правду, хотя сейчас он обязан был говорить начистоту!       Сосчитал ее пульс, послушал дыхание и попросил показать, где болит и насколько сильно. Все еще надеялся увидеть другие признаки, хотя то, что сказала ему Цунаде, было ясно, как белый день. Сакура смутилась, заголяя живот перед ним, будто собиралась спросить: а тебе, мол, какое дело?       — Смотри, так просто болеть не перестанет. Источник боли нужно удалить оперативным путем, — сказал ей как можно спокойнее, чтобы не напугать лишний раз. Засомневался, поняла ли она его, и в доказательство своих слов прочертил косую полосу на голой коже. — Разрез будет совсем небольшим, ты быстро восстановишься.       Кому он врал, если зашел к ней в комнату на ватных ногах, обливаясь холодным потом? Не он ли поклялся, что больше никогда не притронется к скальпелю? Одна мысль о том, что его кривая помощь отправит еще и Сакуру в Чистый мир, вселяла тихий ужас.       — Ну, если только небольшим, — недоверчиво сказала ему, даже не уточняя, кто сделает этот разрез.       Какаши ответил ей шуткой и слегка щелкнул по носу, заставляя улыбнуться.       Он коротко пояснил Рин для чего находится здесь и даже попытался успокоить ее, хотя она совсем не переживала по поводу операции. Девушка слабо улыбнулась ему и закрыла глаза. Цунаде начала обрабатывать поверхность кожи перед вмешательством.       В несколько затяжек выкурил папиросу и перед тем, как начать свою подготовку, плеснул ледяной водой себе в лицо и на затылок. Пусть холод хоть кратковременно напомнит ему, что сейчас нельзя идти на поводу чувств. Мать подготовила инструмент, теперь дело оставалось за ним, Какаши.       Тщательно мыл руки, стараясь вымыть травмирующие воспоминания, но то, что записалось на подкорке, не вытравить ни одним средством. Впрочем, было одно — морфий, но в свое время он специально избавился от всех запасов, чтобы избежать соблазна. Помнил, как был на грани, и от осознания собственной слабости и никчемности становилось еще более мерзко. Специально оставил у себя деньги Обито, чтобы почаще напоминать себе о своем месте.       Усилием воли заставил себя заглушить мысли и разделить ум на две части, чтобы в комнату к Сакуре войти только с багажом знаний, а сомнения оставить здесь. Сделал глубокий вдох до боли в груди и, медленно выдохнув, переступил порог комнаты. В голове поселилась полная тишина: никаких сомнений, страхов, будто бы все осталось там, за порогом.       Сакура уже спала, ее бледное лицо под электрическим светом казалось еще меньше, еще худее. На мгновение показалось, что это вовсе не она, а простая девушка из числа пациентов в больнице. Вспомнил ее вес, когда были у Орочимару, и мысленно прикинул, что за время пребывания у него она поправилась. Поинтересовался насчет дозы наркотического вещества и, услышав ответ, удовлетворенно кивнул. Цунаде внимательно следила за ее давлением, пульсом и дыханием.       Извлеченный плод был обвит пуповиной, как и предполагала Цунаде. Она сделала все возможное, пока он обследовал полость матки и затем послойно накладывал швы.              Какаши про себя подумал: если Рин жива, у нее с Обито все впереди.              — Давление падает! — тревожно произнес клановый врач, затем прислушался и добавил: — Сердечные ритмы и дыхание стало неровным.              Они втроем немедленно приступили к реанимационным мероприятиям, но в тот момент казалось, что чем настойчивее пытаются вытащить Рин с того света, тем быстрее она стремится туда.       Неизвестно, что стало отправной точкой в смерти Рин: внутренняя болезнь, о которой умолчали либо не знали, или же слишком большая доза эфира?       Сделал надрез меньше, чем с указательный палец в нужной точке — на границе средней и наружной третей линии, соединяющей переднюю верхнюю подвздошную ость с пупком. Цунаде промокнула кровь. Какаши рассек тонкую кожу, затем подкожную клетчатку и поверхностную фасцию.       Скальпель острый, удобный, как продолжение его руки. В студенческие годы он экономил на всем, лишь бы купить хирургический инструмент. Примерно тогда начал ездить в трамвае без билета и сбегать при виде контролера.       Обнажил и отслоил от мышц апоневроз наружной косой мышцы живота и рассек на всю длину кожной раны. Расслоил внутреннюю косую и поперечную мышцы живота. Приподнял пинцетом и рассек поперечную фасцию. Мышечный слой был безобразно мал. Несмотря на то, что Сакура набрала в весе, она все так же оставалась худой. Подумал, что лично займется её питанием, а ещё тренировками с катаной. Только бы все хорошо закончилось. Сейчас он готов кому угодно продать душу, только бы Сакура осталась жива.       Анатомическим пинцетом приподнял в ране брюшину и проверил, не захватил ли случайно какой орган — так всегда учил Минато-сенсей, писали в многочисленных учебниках. Надсек скальпелем, и Цунаде захватила края брюшины зажимами.       Сразу обнаружил слепую кишку и вывел из разреза. Цунаде протянула ему кровоостанавливающие зажимы, чтобы захватить, перевязать и, наложив несколько швов, пересечь воспаленный аппендикс — в нем и заключалась угрожающая опасность для жизни.       Обработал йодом культю отростка и, погрузив обратно, отсек концы лигатуры. Снова наложил шов. Все действия происходили в полной тишине, почти автоматически. Оказалось, что его знания и умения не вытравить никакими душевными страданиями и клятвами.       Напоследок осмотрел место вмешательства — все чисто. Цунаде без слов подавала иглы с шовным материалом, оттирала кровь, сопровождая его действия горящим взглядом. О, он слишком редко видел настолько строгий и внимательный взгляд. Возможно, несколько раз в жизни. Как же был благодарен ей за помощь! Такие умелые руки и светлую голову сложно найти.       

*

      — Поднимайся, ты всю ночь просидел в одном положении, — голос Цунаде отвлек от размышлений.       Сакура сразу пришла в себя, но была очень слабой. Какаши сидел рядом с ней под предлогом того, что нужно следить за капельницей — так и провел остаток ночи, не сомкнув глаз. Оглянулся, окинул мать отрешенным взглядом и снова повернулся к Сакуре. Цунаде опустилась рядом с ним и обняла его за плечи.       — Все эти годы не переставала верить в тебя ни на секунду. Ты справился, мальчик мой!       — Еще рано радоваться, сама знаешь, что такое послеоперационный период, — не согласился с ней. Никогда не любил незаслуженную похвалу, особенно сейчас, когда демоны из прошлого норовили снова задушить его.       — Все обойдется, дай девочке отдохнуть. У тебя же заседание суда сегодня!       Цунаде попыталась напоить его кофе, но все безуспешно: Какаши пребывал в некотором трансе, когда не мог ни есть, ни пить, ни даже курить. Мысленно был с Сакурой, переживая за нее.       Нашел в себе силы, чтобы привести себя в порядок. Перед судом отыскал в недрах рабочего стола показания Сакуры — когда-то давно он записал все, чтобы девушка не забыла деталей. Какая теперь разница, помнит она или нет? А ведь поначалу надеялся на ее свидетельство, даже делал ставку, но судьба распорядилась, не считаясь с его планами.       Специально вышел из дома пораньше, чтобы за время пути привести мысли в порядок. Не выходило. Разум и чувства упорно отказывались подчиняться, оставаясь там, около Сакуры.       На улице было светло, насколько позволяло пасмурное утро. Небо было затянуто серыми низкими облаками. Неровен час — пойдет дождь, хотя воздух был достаточно остывшим, чтобы ожидать снега. Вдалеке слышен звон первых трамваев, крики торговцев и шум автомобилей. Уличные звуки отпечатывались в сознании, переплетаясь с шумом сердца в ушах. Какаши был обессилен, измотан не только бессонной ночью, сколько своими же терзаниями. Не чувствовал ничего, кроме боли в спине и коленях от долгого сидения. Временами казалось, что если бы его поменяли местами с Саске и должны были объявить смертный приговор, он остался так же спокоен.