Heart (prequel)

Мир слишком уродлив прекрасен, чтобы ты в нём жил. У Азраэля есть второе имя. Чужое имя смертного, осмелившегося войти в сердце Юнги и запереться там. Думает, Бог Смерти не коснётся холодными пальцами, веющими погибель, белоснежной, непорочной кожи мальчика. Думает, не проведёт ногтями по дурманящей нежности — на которую ответит злорадной усмешкой и её выдаст несвойственная нежность в смоляных очах, — до получения красных следов, следующих за приятной болью и ломающим ожиданием. Когда испытываемый каждой ночью искус становится неподвластный контролю Юнги, лежащего расслабленным в холодеющих с каждым непостижимо долгим, схожим на муку моментом, руках, он начинает шептать мольбу, обращённую к смерти. Повторяющееся «не убивай, но помоги прекратить режущую нутро боль ощущать» отпечатывается на устах брусничной кровью, она пахнет непорочностью и тем самым манит неизбежного, что в такие мгновенья замирает и ласку свою прекращает, человечье тело не гладит, не целует, змеёй лезет в сердце и острыми когтями выдирает прижившегося там человека, что, чувствует, думает о тлеющей возможности всё изменить. Как же правильно раскинутый в воздушном едком дыме видится хаос, отображённый на теле смертного. Он начался задолго до первой встречи Азраэля с Юнги. Одной ночью, окрашенной алой луной, взошедшей на небо, с подстреленным шансом всё изменить, Юнги придерживал кровоточащий бок, хромал из пылающего яркими язычками пламени, они облизывали постройку и насыщали пространство в радиусе нескольких пары метров жарким запахом гари, здания. Капли стекали по бедру и оставляли размытый кровавый след, по ним ступала погибель. Азраэль притаился в тени, на которую с опаской поглядывал Юнги, с целью убедиться, что за ним никто не следует. В каждой капли бесконтрольной слезы, скатывающейся по щекам юноши, остающейся позади неторопливого шага, он видел историю выживания, которую правильнее было бы назвать болью. Смятение взвыло голодно, а вихрь поднялся в нутре слишком быстро и отчётливо, чтобы Азраэль проигнорировал знак. Потому смерть отступила, увидев, как жизнь под руку придерживает избитого. «Ещё не настало твоё время», передала она спокойно, с решительным взором небесной плевы, а после беспокойно глянула на Юнги, что наконец дошёл до припаркованного в ста метрах от здания автомобиля и рухнул в него, стал со сдержанным мычанием от боли торопится, а Азраэль проследил за мальчиком, но тот уехал, успел. Смерти подле сейчас делать нечего. Азраэль, с рокочущим окончанием имени своего, быстро привык к тонким рецепторам Юнги, что дурманят рассудок, подпитывают отрывками испытываемых чувств и делают зависимым сразу после, как чувствует на языке приторно сладкую смесь любви, её и называет одержимостью. Азраэль — последняя воля, что иногда ощущается как конфета, а иногда он горький яд, который выпивает казнённый без греха не глядя. Всякий раз, следуя за тлеющей душой, что тонкий дым пускает в неизвестность, Азраэль является в облике, что так или иначе схож с человеком. Под стать его, который сокрушённый на великого глядит, порой пугается, или кидается навстречу, желая с бренным испытанием завершить. Азраэль со вторых злорадно посмеивается. А после жалеет, но душу вырывает больнее, дольше; у одних сгусток энергии извлекает нежно, словно берёт новорождённого, у других же душу исторгает, будто рвёт внутренности ненавистной персоны и лакомится, как кот, наблюдает ужас, он застывает на искаженном в неверии лицемерном лице. Чонгук — возлюбленный Юнги, и его большую, кислую и взрывоопасную энергию извлекает Азраэль. Глядит, та в кулаке не помещается, кровавыми оттенками переливается, в ней смерть историю видит, с нескрываемым интересом засматривается. Созерцает страх, что уши себе закрывает, в угол жмётся, от каждого звука выстрела, разбитого наивно в голую стену жмётся, бездушный холод после твердеющей плотью бездыханного тела заменяется. Неясностью помечаются застывающие, когда-то тёплые, алые следы. Чонгук понимает не сразу, что родителей застрелили. Далее в деформирующей субстанции приобретает формы одиночество, среди высот небесных, тихим комком подавившейся решимости скитается. Холод, как повсюду валяющиеся иглы от шприцов, и понятно одно, они все были воткнуты с ярым остервенением и бесшумным смехом в грубо дрожащие от ломки тела. Энергия, обтекаемая по запястьям, обжигает своей болью. Она также отражалась на неокрепших мышцах, которые испытывал на прочность Чонгук, когда изгонял разъедающую его изрезанную шкуру злобу, что пиршество перед самоконтролем устроило. Капли, попадающие на светлую, полупрозрачную рубашку Юнги, скоро превращаются в огромное пятно, в котором каждая частица олицетворяет умершего, от ответного натиска человека. Чонгук не справился с собственным зверем. Это он жил внутри и питался чувствами, с каждым днём становясь всё могучей, злее, а всё благодаря ощущениям, которые человека загнали в тупик, и насмехались, видели, как сие пафосное представление раздражает Чона. Кровь покрывает пятнами непорочную кожу и та также сменяется. С нежной, вседоступной на более гладкую, недосягаемую. Что Чонгук сделал с Юнги — Азраэль не видит. Душа его за короткий одноименный спектакль стекла меж тонких пальцев по запястью к кисти и быстро впиталась в тело Юнги. Снова. Вновь белоснежный мальчик стал под стать образу описываемому. До этого отсутствующий взгляд стал медленно наполняться ясностью, а безмятежное тело зашевелилось на пробу. Невидимая пелена слабо толкнула смерть, она эфемерная, но им лишь ощутима, однако Азраэль значению чему не придаёт, всё ещё обнимает пленного, бережно и холодно. Губит жизнь, как топит огонь воск — неторопливо и жадно. Пока тёмные очи не осмотрели пугающую пустошь, среди которой Азраэль погнутые пули, окровавленные ножи, они в ошмётки человеческого мяса воткнуты, и свёрнутые в высыхающий рулет тела без кожи видит, тихо говорит: — Твоя душа мертва, но я нашёл иную, она мне нужна. Юнги смотрит, долго, высматривает, старается речь знакомую понять, но отвечать не хочет. Азраэль не торопит. — Верни меня ему, — наивная просьба смешит Бога. — Я не могу. — Мне нельзя умирать. — Ты уж в моих руках, но мне нужна твоя душа. Что с ней случилось? — Она мертва, — непривычная злоба окрашивает лицо мальчика. Она ему не идёт. Азраэль видит на Юнги кровавые разводы и чужие слёзы. — Её убили незадолго до твоего прихода. Застрелили, — выплёвывает злорадно, а Бог качает головой. — Без неё тебе не жить, здесь я бессилен. — Чонгук, — спохватывается Юнги и он вновь словно не здесь. Зовёт вдруг нежно, тянет задушенную мольбу, руки протягивает и становится заметно, как тяжело ему двигаться. Лицо искажается в неверии, что улыбкой настораживает и он ведёт холодеющими из-за обжига смерти ладонями по худому лицу, пытается знакомые очертания найти и, по всей видимости, только их видит. Пытается заговорить, но выходит бульканье судорожное, потому Азраэль отворачивается от чужой агонии, не замечает в темных очах засевший ужас. «Твоя смерть слишком болезненна для Чонгука, чтобы я мог на это смотреть» мыслит. Азраэль обнимает Юнги крепко, в тускнеющие глаза не смотрит, лишь возобновляет невесомые касания, что необходимы ему сотни раз собранному в цельную часть, но павшему вновь разбившимся перед оглушающим выстрелом. Азраэль чувствует, как душа шевелится внутри, но не по своей воли. Видимо, Чонгук пытается заставить сердце вновь отбивать ритм, под стать его, но у него не выходит. Юнги умирает, и смерть беспрепятственно забирает энергию, обменивает на колючий холод с онемением. Гласят, без души лишаться жизни просто — ложь. Мучительно долго, но прекрасно быстро, когда долгие мгновенья, что, возможно были круговоротом замкнутого циферблата, который по узкому кругу безустанный раз миновал, убаюкивают, подобно матери. Она также бережно прижимает к своей груди дитя и тихо напевает слагаемую тысячелетиями до неё песню. Но её голос слышишь лишь ты. Всё происходящего до этого момента кажется однотонным оттенком чёрно-синего, что с долгих лет бытия превратился в один короткий миг с предсказуемыми действиями. Бытиё. Но им для Юнги служила любовь, что зализывала раны под дождём, сила, она кусала истерзанные губы с кривыми потёками, и свобода, которую носил на шее, как ожерелье, с мерцающим кристаллом на переплетённой тонкой ветви из белого золота. Она вилась вокруг тонкой шеи, как крепкие пальцы, которые удавкой стягивались вокруг артерии до полуобморочного состояния. Этим состоянием являлась страсть, с воткнутой ровно посередине алеющей розой, подаренной Чонгуком. Жизнь Юнги не обыденность, что приелась, как пресная пища. Жизнь Юнги не вычурность, которая красит губы в яркий брусничный, используя маленький мясной топор как зеркальце. Жизнь Юнги — свирепая решимость, благодаря которой он поднялся с саднящими коленками и потёртыми ладонями, тяжёлый сделал шаг, утёр с-под носа кровь и пошагал дальше, игнорируя голодное урчание и пылающую боль в проколотых ступнях. Спустя время остановился отдышаться, но побежал быстрее, когда преследовавшие его грубые руки потянулись, схватили и норовили утащить обратно. Украл перцовку в магазине, а годами позже первый миллион, сопровождаемый тяжёлым взрывом, который устроил ради указателя неизвестному свыше, что он добился того, чего желал, отнюдь не той тропой, которую представлял раньше. И всё ради чего? Чтобы в один день оказаться подстреленным не лучшим снайпером, с кривой, однако запоминающейся татуировкой змеи на лице? Отстой, да и возлюбленный прокомментирует, если Юнги выживет. А он выживает. Азраэль чувствует биение чужого сердца, что словно и не чужое. Оно просто… не его, но стало его. Юнги приходит в себя, шевелит губами, шепчет послание, Азраэль понимает: к нему обращается Чонгук. Тот Чонгук, душа которого давно должна принадлежать ему. Он выслушивает мольбу. Не первая, но и не последняя просьба, что лишь в этот единый раз сменяется с пожелания смерти засохшей душе с оболочкой мерзкой плоти телесного цвета, на «пожалуйста, верни мне его». Ох, Чонгук, мир слишком уродлив прекрасен, чтобы ты в нём жил. Долгие минуты Азраэль понимает, что Чонгук уже не жив. Он не властен над собой, и даже над Юнги, которому себя отдал. Но он твёрд и честен. Он обещает Азраэлю другие души, но только не эту, которую в костлявых руках держит. Выкрикивает, что мир жизни лишит, лишь бы Юнги к нему вернулся. Азраэль про себя отвечает, что это невозможно. Вся жизнь сейчас в его руках, а его Чонгук никогда не убьёт. Смерть отпускает Юнги, и он падает с пугающей пустоты, незамедлительно забывает, кого видел, что слышал, ощущал. Холодные касания сменяются томящим жаром, а когда Юнги раскрывает тяжелые веки, пропускает непривычный бледный свет, в собственной груди ощущает возобновлённое биение сердца.