about u

— Давай-ка поговорим. За нелюбовью к этой фразе скрывалось гораздо большее, нежели избегание. Айян почти физически чувствовал горечь, бьющую по глотке прямо в мозг, что дышать сложно. Эта фраза абразивом тесала его нутро, заставляя сжиматься, трескаться, и в мыслях лишь просьба — нет, мольба, — чтобы речь не шла о чувствах. Ответить взаимностью Ай не мог, и не потому, что был бессердечным выродком, питающимся чужим несчастьем, слезами — просто не получалось, как бы ни старался. Когда нет любимой девочки в семь — кажется, что всё нормально, всё впереди. Когда не испытал того же в летнем лагере в тринадцать — закрадывается мысль, будто все придумали красивую историю, а ты не успел. В восемнадцать — точно знаешь, что с тобой что-то не так. Взрослеющее тело подмечает красоту: изгибы чужих тел, сладость голосов, нежность кожи, и целоваться приятно, когда пальцы сжимают ткань футболки, прежде чем снять. Айян не хочет, чтобы кто-то плакал из-за влюблённости к нему, потому что сам не сможет ответить даже на толику нежных чувств. Дружба, поддержка, долгие разговоры по ночам — да, но большего его сердце выдать было неспособно, глупое и бесполезное. Ват называет его аромантиком. Айю кажется это глупостью — он так хочет это испытать, спектром красок, даже если всё закончится разбитым сердцем, и кажется, будто что-то сломалось когда-то там, работает неправильно, а не просто родился таким; даже иногда колет где-то в носу и в уголках глаз подступают слёзы, стоит чему-то мило-романтичному случится у друзей или на экране телевизора. Анель казалась лучиком света в непроглядной тьме аутоагрессии. Она сразу ему понравилась — как человек, не более, — дерзкая, яркая, смелая, севшая к нему за парту и завязавшая разговор в первый день, как перевелась в его школу. Это было странно: в выпускном классе тяжело сменить окружение, преподавателей, всю школьную жизнь, и так редко кто делал, но она — да. Анель он не нравился в том ненавистном романтическом смысле, и от того она была ещё привлекательнее, ближе, подпустить к себе её было нестрашно. Они целовались — и на душе было спокойно, и так же спокойно было, когда она, обнаженная и с потёкшей тушью лежала у Айя на груди после. Им было по восемнадцать, хотели друг друга, совершенно точно не желая присвоить душу. Ай не верит, что она существует. Анель нежно называет его глупым. Слова, сошедшие с её губ, были чертовым триггером. Айян не хотел её терять, потому что разочарованию не нужны ссоры, чтобы оттолкнуть людей. Приложились, как детальки, подходящие, нужные друг другу, и от того не было никакой ревности в обёртке обид и слёз, и этого не хочется лишиться. — Что такое? — голос вышел бесцветным из-за слипшихся голосовых связок. Говорить, если честно, Айян готов не был, но вот она, красивая, с поблескивающей светлой кожей, одевалась после секса и ждала, когда Ай соизволит ответить. — Я долго размышляла обо всём, что ты мне рассказал на днях, — Анель повела плечами, застряв в футболке. Ай сел в кровати, чтобы помочь ей, осторожно расправив лямки бюстгалтера, в которых запутались её волосы. — Спасибо. У меня странное предчувствие. Никакой первой влюбленности, никаких долгих отношений. И не говори мне, что ты за ними просто не гонишься — кого хочешь обманывай, но не себя или меня. Тебя не устраивает, что ты ничего ни к кому не чувствуешь. — Ну, неправда. Ты хорошая, мне нравишься. Маму люблю. — Ты же сам понимаешь, что я не об этом, — тон у Анель был уставший, едва беспокойный. Она забирала свои длинные волосы в высокий хвост — получалось красиво, как у принцессы. Когда Айян говорил что-то, что её не устраивало, тёмные прядки хлестали парня по лицу от резкого движения головы. — Я не уверена, но будто твоя душа страдает и кого-то ждёт. Или на тебе неудачный приворот. — Анель, давай без этого, — едва капризно выстонал Ай, потягиваясь. — Ничего не имею против всего, чем ты увлекаешься, но знаешь же, что я не особо верю и не хочу оскорблять своим недоверием. — Это мой дар, а не увлечение! — фыркнула она, сбросив руки Айя с плеч, но беззлобно. Анель не обижалась, да и Айян не имел цели обидеть. Они оба это знали. — Это как сказать, что ты мальчиками увлекаешься. — Ладно, твоё слово последнее, — улыбнулся он. Анель была гетеросексуальной, что заставляло Айя изредка подтрунивать над ней. — Ан, давай теперь честно. Почему ты так хочешь мне помочь? Из нас двоих ты адептка большой и чистой, однако выбираешь дружбу с привилегиями. Другой бы о себе подумал, о стабильных отношениях. Ай ожидал, что она огрызнётся, фыркнет что-то под нос, что он грубый и неотёсанный, или начнёт читать нравоучения. Скажет о переводе темы и смене фокуса внимания — любимой манипуляции Айяна. Но её плечи сжались, вся она ссутулилась, будто в попытке защиты; она сидела спиной к Айю, но он слышал, как влажно зазвучал её голос и хлюпнул заложенный нос. — Анель, я тебя чем-то обидел? — Ай сел рядом на край кровати, не решаясь даже приобнять. Он чувствовал тонкую грань и будто стеклянные стены. — Есть на свете семья. Мама, папа, пару месяцев назад родилась дочь. Родители души не чают друг в друге и ребёнке, — голос у Ан был странный, будто рассказывающий сказку, но самую мрачную, после которой дитя заплачет. — А в один из вечеров мама берёт свою малышку на руки, укладывает спать и накрывает маленькое личико подушкой, пока кожа девочки не станет холодной и бледной. Айян смотрит в ее глаза неотрывно, Анель же тупит взгляд в потолок, пытаясь сдержать рвущиеся наружу слёзы. Пользы у этого немного — её щёки мокрые и слиплись ресницы. — Я часто такое вижу, прямо перед глазами, так ярко, стоит только задуматься о семье. Во снах к моей девочке тянутся белые руки старухи, и она улыбается мерзко, довольно. Это я убью своего ребёнка. Мне с тобой комфортно, потому что знаю, что ты не мой будущий муж, и я никогда не дам ему шанс, чтобы не случилось… вот это всего, понимаешь? — Анель, ты уверена в этом? Вдруг всё поменяется. Тем более, я уверен, что ты не навредишь собственной… — Ай, — перебила она. И в этом не было невежливости, лишь усталость со вкусом самых горьких слёз. — У меня расстройство шизофренического спектра. Айян сделал глубокий вдох, следом выдох, что запекло в лёгких, и крепко обнял Анель. Его губы касались её, скользили по щекам в успокаивающем жесте. Ан не отвечала, лишь принимала нехитрую ласку, расслабляясь, всё так же беззвучно плача. Её ладонь крепко вцепилась в запястье Айя — кожа казалась холоднее льда. — У меня всё не так плохо, лекарства помогают, но, мне кажется, именно поэтому я подниму руку на собственного ребёнка. Случайно пропущу 200 мг кветиапина или психоз случится после родов, не знаю. Ай, я проигрываю судьбе, несчастливый финал при любом исходе, поэтому себе помочь не могу. Почему ты бодаешься, когда всё можно исправить? Я же из добрых намерений… — Обещаешь попробовать обмануть судьбу, если я соглашусь на всю эту твою магию? — слетает с губ неумышленно. — Манипуляция. Айян улыбнулся лисьи-мило. Анель кивнула, впрочем, совершенно не зная, как обманывать эту своенравную женщину. В четверг он был у Анель. Раньше этого как-то не случалось — Ан говорила, что стоит только матери увидеть какого-либо парня в их доме, посыпятся ненужные вопросы и даже в чём-то нетактичность, свойственная матери-одиночке. В этом они с Айяном были похожи: с отцами как-то не ладилось. Сегодня мамы Анель дома не было, работала в ночную смену — помешать бы смогла только доставка, постучавшаяся в квартиру, стоило девушке начать ритуал. Ай не улавливал порядок и предназначение каждого действа, но в Анель не было неуверенности. Немного дурманило от свеч и тридцати пяти за окном. Сидел неподвижно, стараясь не мешать и глядя внимательно-неотрывно: вот его волосы, сгорая с какими-то горными травами, белёсым дымом окропляли пространство, а через мгновения в воде воск чёрно-красный, хотя свеча была бледной как шекспировская Луна. — Чего? — выпалила Анель, беря в руки колоду Таро, будто увиденного было недостаточно. Непонятно и неярко. На ряд пяти карт легла четвёрка других, заставляя глаза девушки расширится то ли от ужаса, то ли неестественного кощунственного восторга. — Я впервые такое вижу. Ай выгнул бровь: он ожидал совсем не этого. Анель замолчала, будто переваривая информацию, и карт на столе становилось всё больше, пока девушка не положила на них руки, будто прикрывая, пряча. Будто от стыда. — За тебя душу продали. Какой же ты ебучий счастливчик. — Объяснишь? — Айяну стало немного не по себе. Подтрунивать над Ан как-то не хотелось. От нехорошего предчувствия в горле свернулся холодный склизкий комок. — Не вижу, кто это точно, но это твоя настоящая любовь. Твой самый близкий человек, — тепло улыбнулась она, прикасаясь к картам, как прикасаются к ребёнку. — Лет сто назад. Ты очень тяжело болел и должен был умереть, чтобы потом вновь его встретить. А он, глупый, не смог отпустить, с тёмными сделку заключил, лишь бы побыть с тобой ещё немного. Не знает ведь, что тела тленны, надо немного подождать, и души снова встретятся. Однако… чертовское отродье никогда не даёт счастье. Я вижу… Кончики вишнёво-красных ногтей прошлись по изображению висельника. Аркан говорящий, мрачный. — Ты действительно поправился, и твоя родственная душа была счастливее всех на свете. Но и десяти дней не прошло, как в непогоду размылись дороги, и ваша карета перевернулась, упала с высокого оврага. Вижу, что ты вновь родился, во плоти и крови, а он нет. На прислужье у низших. Глупая. Глупая любящая душа. Анель эта боль, будто собственная, кололась на кончиках пальцев иголками. У Айя пересохло в горле, и бокал с вином опустел в попытке запить. Лучше не стало. Он не мог признаться себе, что был убеждён в правильности каждого произнесённого ею слова, будто знал это всегда, а сейчас напомнили. — И как мне стоит реагировать на всё это? — только и получилось выдавить из себя, тихо, измученно. — Не как реагировать, а что сделать, чтобы помочь твоему человеку вновь появиться на этом свете. Магия была серьёзная, крепкая, ты должен пожертвовать чем-то важным, чтобы я попробовала договориться. Обменять. — Ан, — Айян, потирая глаза, тяжело выдохнул, — пусть всё остаётся, как оно и было. Я ничего не помню, не знаю даже, кто это. Людей в мире много, кого-то, но встречу. Я не хочу ничем ещё и жертвовать, спасибо. — Не встретишь. Ты уже вторую жизнь проводишь в одиночестве. Как отрезала. Ай поёжился. — Ты ей обещал. Ты никогда ни к кому ничего и не почувствуешь, потому что любил эту душу и лишился в одно мгновение. С её появлением в твоей жизни всё встанет на места. Сейчас вместо человека где-то живёт лишь оболочка. Спит, ест, дышит, роботом ступает по земле. Дай бог, что она просто нечувствительная, заторможенная, хуже, если настолько не имеет собственного мнения, что совершает ужасные поступки под чужим влиянием. Всё это было так странно: Айян ощущал себя дураком, а это чувство было не из лучших. Его не обманывали, всё лежало на поверхности — взгляни и увидишь, — но легче от этого не было. Недоверие и скепсис, и тут же вслед, замывая сомнения, вера и принятие чего-то фатально-страшного, случившегося сотню или даже больше лет назад. В это было сложно даже не поверить, а осознать, как плоскому герою мультфильма трёхмерную реальность. — Решайся, — голос жёсткий, а руки мягкие. Успокаивают Айя поглаживаниями по фалангам и меж. — Будь по-твоему. Что нужно сделать? — Мне нужно твоё свежее, но самое яркое воспоминание. Которое было бы больно потерять. И подношение, как в храм. — Воспоминание… — Ай не был несчастен, но вспомнить что-то действительно хорошее, что произошло в последнее время, было непросто. Мелких приятных вещей было достаточно, но чего-то особенного… Каждое из этих воспоминаний нежалко было отдать, потерять, и оттого они не были столь значимыми. — Наверное, самое хорошее — это знакомство с тобой. Я был очень рад тебя повстречать. А что ещё? Может быть, отдать воспоминание, когда отец пришёл на моё совершеннолетие? — Не думаю, что это подойдёт. Ты не слишком сильно был счастлив, — хмуро заметила Анель, потупив взгляд. Айю стало больно, пронзило догадкой нещадно, кинжалом по нутру. Он должен забыть ту самую Ан, милое создание метр шестьдесят ростом, которая помогла разобраться во многом, но прежде всего в себе, ради призрачного шанса почувствовать влюблённость? А если не получится? Воспоминание уйдёт, будет мучить чувство забытости и неразрешённости ситуации, а вернуться к кому-то уже будет невозможно — будет просто не к кому. Айяну эта перспектива не нравилась. — Анель… — Не будь бесхребетным трусом, — выпалила она, будто в гневе. Её руки сжались в кулаки, боль от ногтей Айян ощутил, кажется, как собственную. — За десять дней с тобой душу разменяли, а ты не можешь пожертвовать воспоминанием о девушке, с которой ничего не получится, потому что никогда так друг друга не полюбите. Ещё один твой жалостливый взгляд, ещё одно напоминание, что мне и так сложно сближаться с кем-либо из людей… Ай, будь уверен вместо меня. Потому что я не хочу расплакаться и эгоистично просить тебя не делать этого. Будто воздух перекрыли. Айян ощутил, насколько она одинока от груза проклятья, яда на кончике любви. И это откликалось в нём самом: болью, тоской, истомой по всему несбывшемуся. Он любил её — не как девушку, с которой хочешь построить семью когда-то там, но как близкого, нужного человека. — Познакомься со мной ещё раз, ладно? — просьба, больше похожая на молитву. Анель кивнула, но почему-то Айю показалось это неискренним, будто она уже всё для себя решила. Днём позже всё было готово. На Айяне была белая рубашка, она резала глаза своей неправильностью, кое-где с капельками крови, что потребовалась для ритуала. Анель сделала всё, что нужно — то, что была должна, несмотря на ноющее сердце. И после всё было замыленно, как в тумане, будто недавно была влажно-жаркая погода, и вот прохладное утро. Айян помнил Анель — ещё говорил с улыбкой, что ведьма из неё не очень, раз ритуал не вышел, — но она лишь, улыбаясь только губами, говорила, что это ненадолго. Её карие глаза были такими же печальными. Она проводила своего — друга? бывшего любовника? близкого и уже далекого человека? — до дома, придерживая за плечо, и на пороге попрощалась так, как прощаются с теми, кого не думают вновь встречать. Ай уснул с сумасбродством мыслей, их шумным гамом, как после тяжелого дня, и на утро было ровное ничего. Он чувствовал тупую головную боль, прекращавшуюся только по ночам, когда вместо сна было нечто вроде выпадения из жизни. Засыпал, едва опустив голову на подушку, и сновидений не было, лишь чёрно-белая муть, изредка в пятнах, бликах света, как струящееся в траве животное. В воспоминаниях была рябь, помнил лишь, как был — у гадалки? ведьмы? — у кого-то, к кому по своей воле не пошёл, оттого ощущал себя ещё более жалким. Айян будто слышал голос, прикосновения, ритуалы и запах жжёной полыни, но воедино ничего не сливалось. Лишь помнил, что ему сказали не сопротивляться судьбе и быть готовым к переменам, что неизбежны. И обещали, что сможет влюбиться. Это звучало особенно иронично и очень больно. Новая школа — идея матери, Айян не сопротивлялся, понимая её намерения — встретила тишиной начавшегося учебного дня. Нетрудно было понять, что он опоздал, и здесь прилично-стерильно — все на занятиях. Сушило, его антидепрессанты действовали чертовски не так, как хотелось, а с утра не получилось покурить — играли в кошки-мышки с мамой. Она делает вид, что не знает, что его сын курит с подросткового периода, он же старательно прячет сигареты, что не найти, даже пытаясь. Он цедит под нос, что всё равно опоздал, чувствуя, как мятная жвачка постепенно становится безвкусной, липкой мерзкой массой. Рецепторы никотина едва ли не жгутся, почти что больно, и штраф схватить за курение в общественном месте уже не кажется такой значимой проблемой. Айян идёт к заднему двору интуитивно, предполагая, что там никого нет, на ходу нащупывая в боковом кармане рюкзака пачку сигарет. Застаёт он картину весьма интересную, когда пламя зажигалки уже коснулось сигареты. Будто компроментируя друг друга, взглядами столкнулись два человека: один, сидя на корточках, встряхивал заканчивающийся баллончик с чёрной краской, и другой, курящий на территории школы. На плече незнакомца была синяя повязка — та самая, что несёт собой порядок, но он, казалось, не был напуган свидетелем его вандализма. Даже не вздрогнул, пытаясь оправдаться, лишь ещё раз провёл чёрной маслянистой линией по неровно, будто в спешке, выведенным буквам. — Гомофобно, — произнёс он, поднимаясь в полный рост. Айю ничего на сигареты не сказал, только нейтрально хмыкнул. Тот перевёл взгляд на стену. Она была испещрена оскорблениями разного толка, но одно имя — Акк — встречалось чаще всего. Нехитрая комбинация мыслей привела к очевидному — так звали этого старосту. Тот не выглядел сильно расстроенным или взбешённым чьей-то дерзостью, и скрытыми не оказывались граффити, рисунки или имена с датами, лишь неэтичное и грязное. На месте слюров ютилось «queer» или «gay» той самой чёрной краской, но, в основном, оскорбления были на тайском, большими размашистыми буквами из-под детской руки, и на их перекрытие, кажется, ушло не меньше двух баллончиков. — Faggot с двумя g пишется, — Айян глубоко выдыхает, окрашивая периферию мутно-белым, но воздух в глотке смешивается от вдоха вне ритма — ничерта не выспался. Едва не закашливается, прикрывая рот тыльной стороной кисти. У всё ещё незнакомца взгляд внимательный, чуткий, глаза лани, но, кажется, лишь снаружи — внутри воин-идеальность. Ай подмечает, какое он совершенство и как же глупо сидит школьная форма, скрывая это всё за выглаженными стрелками брюк. Смотрят друг на друга, впитывая в память; Айяну нравится увиденное, что хочется коснуться. Красивый тот, румянец нежный на щеках и волосы едва выгоревшие на кончиках от яркого солнца. — Акк? — Акк. Кстати, да, — прерванный зрительный контакт не казался поражением, будто отложенной битвой, в исходе которой выиграют все. Парень встряхивает баллончик и исправляет ошибку в слове, ставя тем мат неизвестному сопернику. — «Акку нравятся члены». Они, конечно, были правы, но всё равно больно. — Как будто в этом есть что-то плохое, — посмотрев друг на друга, едва улыбнулись. — У твоих недоброжелателей странная какая-то фиксация на членах. «Акк сосёт», ну и где панч оскорбления? — Тут, кстати, ложь. Не знаю, когда они находят время, у меня куча домашки. Айю он показался просто чудом. — Разве можно? — Айян взглядом указал на баллончик в руках Акка и пару пустых у ног. Все они тут же оказались в мусорном баке. — Нельзя, — остро, но не высокомерно, словно говоря, что незачем создавать друг другу проблемы. — Новенький? — Да. Не знаешь, где найти двенадцатый класс? — Сейчас у нас биология. Аудитория на первом этаже. Я провожу, — Акк потёр руки друг об друга, те были в пятнах краски и какой-то пыли. Айян предложил влажные салфетки, и Акк не стал отказываться. — Спасибо. — Имя? — Айян. Ай. Айя не бесит занудство и идеальность Акка, даже находит это чем-то очаровательным. У него были довольно субъективные и размытые представления о правилах, потому напоминал Джулию из романа Оруэлла , и с каждым разом всё сильнее. Цепляется к чему-то второстепенному, не столь значимому, игнорируя те вещи, о которых стоило, наверное, позаботиться. И рассказать бы, что Ай в свой первый день опоздал и курил рядом со школой, но Акк безбожно врёт, да так, что взгляд учителей смягчается и отношение к новому ученику другое, не то, что было бы справедливым. Место за партой свободно, будто по иронии судьбы, только у Акка. Тот спокойно занимает место у окна и никак не реагирует на соседство — лишь изредка поглядывает на Айя и перебрасывается ничего не значащими фразами, если в процессе требуется работать вместе. Изредка касания ладоней или коленей, почти случайные как столкновения — и Акк смотрит куда угодно, расфокусированно, лишь бы не на одноклассника. Айяну расскажут, что староста ненавидит делить с кем-либо парту, раздражается, если его отвлекают, на что Ай пожимает плечами: не замечал. Акка истыркал всего: прикосновения, шутки, замечания. И претензии у него беззубые, будто по шёрстке, Айяну несложно это заметить. На короткой ноге с учителями — мог давно испортить жизнь, подмять, заставив подчиняться, но делать этого не спешит, будто в неудовольствие то. Другим за глаза смелость бьёт в рот потоком гнили, Акк же за глаза его хвалит — Ай слышал лично, замедлив шаг у кабинета директора, — прикрывает, будто помогая освоиться чужаку, будто оберегая от проблем и ошибок. В лицо — немного колючий, как дикое животное, и цепляется за всё, что только можно: сделаю вид, что не видел этих украшений форма создана для того, чтобы её носить относись ответственнее к факультативам планируешь к сорока чередовать сигареты и оксигенотерапию? И наказаний не следовало, будто Акку просто нравилось смыкать свои длинные пальцы на чужом предплечье, останавливая, и придираться к мелочам. Ай же, будто из вежливости к его стараниям, инициировал перепалку, огрызаясь так же беззубо — чтобы был повод забрать его пять минут себе, посмотреть в глаза и лишь взглядом спросить, так ли действительно важно, что надето на Айяне, если это в любом момент можно снять? Но границ Ай не пересекал, предпочитая чувство грани, опасно-приятной, и чужого комфорта. Когда Акк, поймав вандала с краской за новым художеством, вёл его за ухо в кабинет директора, Айян ощутил ту чёткую, пусть и полупрозрачную грань между ним и ними. От расслабленного, притворно раздражённого лица не осталось ничего, лишь гипсовая маска подавляемого гнева. Акк и вправду был добрым и на многое закрывал глаза, но откровенную хуету — особенно гомофобную — выжигал калёным железом. А Айю прощалось абсолютно всё — так выражалась симпатия идеального мальчика с глазищами лани. Не то что Айяну нужна была такая помощь — он не был глупым и выжил бы в любой ситуации, — но это было приятно. Акк ухаживал — невинно, очень мило, чтобы не оскорбить, если чувства не окажутся взаимными. Всё нутро тянулось к нему, времени хотелось проводить всё больше, хотелось обнять, ладонями обвить подрагивающие пальцы — к своему удивлению в восемнадцать лет Ай понял, что впервые влюбился, и это чувство было настолько же прекрасно, насколько незнакомо. Айян вновь на лопатках, затылок ноет от тупого удара плашмя. Ученик не спешит превосходить учителя: Акк вновь сверху, блокирует движения почти удушающим приёмом. И не то что Айю хочется сопротивляться — от Акка жар, приятная тяжесть, их лица в миллиметрах друг от друга и взгляд глаза в глаза. Белая форма едва сползла с одного плеча, обнажив светлую не тронутую ничем кожу. Айяну уже хочется его поцеловать, зубы сомкнуты до напряжения мышц, но они не одни, оттого ограничивается лишь лёгкими прикосновениями вдоль шеи скользнувшей будто случайно ладони. Акк не отшатывается, по его коже прокатывается волна дрожи. Ай берёт Акка за руку, стоит тренировке закончится. В раздевалке уже никого — лишь пахнет влажностью и гелем для душа. Акк отступает, будто отстраняясь, убегая. Айян напирает, подходит ближе, вжимая в скрипящие от контакта с влажной кожей шкафчики. — Я собираюсь тебя поцеловать. Акк кивает слегка заторможенно. Его губы движутся неуверенно, но с такой же инициативой, жаждуще-ласковые. Не знает, куда деть руки, и те мечутся по предплечьям, плечам, едва касаются шеи, спины. Айян кладёт их на собственную талию, побуждая приобнять, прижать к себе крепче. — Могу до тебя дотронуться? — взгляд Айя падает ниже, к груди, будто объясняя. Акк тяжело сглатывает. — Да. Ещё тогда хотел. — Когда? — Айян прикоснулся к плечам, скользнув ладонями под кимоно. Пояс развязался, и ткань покорно отступила, обнажая кожу. От плечей к крыльям лопаток и ниже, по груди до живота, к краю белья. От прикосновений — напряжение, распространяющееся вдоль касаний, видимо, Акк не привыкший, что его трогает кто-то ещё. Ай отвлекает, целует, стараясь не являться опасностью для чужого тела. — Когда ты только перевёлся. Приятно. Ещё приятнее, что сам обо всём догадывался. — Ты мне нравишься, — прямо говорит Ай, и взгляд у него тёмный, даже агрессивный. — Мне нравится с тобой флиртовать, но ходить вокруг да около больше не буду. Будешь ли ты моим парнем? — Что, предлагаешь это любому парню, с которым поцелуешься? — огрызаться получается неловко. Тело не вторит словами, льнущееся, требующее. — Ты первый. Мне больше никто не нравился. — Да. Они встретились по весне. Яркое солнечное утро купало крыши домов и резало по глазам, но приятно до жути; пахло цветением и самую малость выпечкой. Натянув толстовку до самых глаз, Айян полудремал-полудумал о чём-то своём — идти на физику ему не хотелось. С старостой встречаться нравилось — не только потому, что он целовался крепко-кусаче и весь ложился в ладонях как идеальность, — просто никому не было дела до наушников в его ушах. Акк вернёт, даже если кому-то захочется их забрать. Ай чувствовал умиротворение в трепетании волос от дуновений ветерка, считая про себя до сотни. Несносное желание закурить уже не так мучило, но осталось рефлекторное — взять что-либо в руки, прокрутить между пальцев, играясь, глубоко вдохнуть, вобрать в себя. Напротив него села какая-то девчонка: незнакомая, в форме другой школы бордового оттенка — его старая? — и мягко улыбнулась, будто они были знакомы сотню лет. Она показалась Айяну очень милой, но чувство было притупленное, не такое, будто естество потратилось-подарилось Акку. — Меня зовут Анель, — произнесла она, небрежным движением ладони смахнув волосы за плечо. — Не покажешь, где вторая аудитория?