about u

Уже с час как рассвело, от того небо было малиновым, ярким. Прана будить не хотелось: уставший с дороги, с синяками на плечах от отдачи ружья, он обнимал нонг’Нао и спал мертвецом. Побыть на ногах ещё пару часов не было так уж сложно, он и до этого мог не спать ночами. Пат повёл затёкшими плечами, убеждаясь, что поблизости нет ни одного заболевшего — на бинокле из-за драки с одним из них была трещина с миллиметров пятнадцать, — и поднялся с черепицы. Детство и дружба с мальчиком, с которым дружить было нельзя, научили его ходить по крышам, влезать в окно быстро и тихо, по-кошачьи. Ночью жара отступила, поднялся прохладный ветер, и смог, невыносимый смог умирающего города вперемешку с туманом опустился белёсой пеленой по дороге. Пат прикрыл окно. Усталости не чувствовалось, она приходила потом, валила с ног, как крепкий алкоголь; он спустился на первый этаж, чтобы выпить кофе и чего-нибудь перекусить. Это было так странно. Он был в доме Прана, и находиться здесь было по ощущением так же, как и дома. С его матерью, конечно, местами было неловко, но она смотрела на всё происходящее если не безразлично-серо, то как минимум сквозь пальцы и только кивала, если видела Пата. От этого было горько: неужто весь мир должен был разрушиться, чтобы Пат приходил к своему парню через дверь, ночевал с ним в его кровати и даже, блять, занимался в ней сексом? Быть вместе во всех смыслах было приятно. Не подбирать слова, чтобы случайно не оговориться об их отношениях, строить планы и не бояться, что им не суждено сбыться, вместе бороться и стремиться выжить любой ценой, чтобы любимый человек остался рядом, прикипев сильнее. Однако вирус был тем ещё отстоем — Пат бы поиграл в молчанку и игры с родителями, лишь бы не было смертей и боли, — и не дай боже, чтобы он мутировал в воздушно-капельный механизм. Что в таком случае делать, Пат не знал. Ему было до безумия тревожно и также страшно, потому старается наслаждаться каждым мгновением и видеть хорошее даже в маленькой детали: выспаться, обнять любимого человека, увидеть его улыбку и встретить измазанного в сладкой вате ребёнка на улице, опустевшей, холодной. Кусок в горло не лезет, а позавтракать нужно. Горячий кофе греет глотку и уставший мозг. Пат подходит ближе к окну, высматривая всё на периферии, но довольно бессмысленно, поверхностно, погруженный в мысли. Щурится от яркого утреннего света — глаза воспалённые. Оттого не замечает Прана: от него пахнет зубной пастой и волосы влажные, где задело водой. Он обнимает Пата со спины, утыкаясь меж лопаток, будто в поиске защиты. — Разбудил тебя? Прости, — мягко произнёс Пат, едва улыбаясь. Приобернул голову, чтобы увидеть Прана: родного, любимого и самую чуточку бледного, отвечающего тем же — расслабленно поднятыми уголками губ и ямочками на щеках. — Нет, мне кошмар снился. Я проснулся на моменте, когда мне начали откусывать бошку, — Пран поморщился. — Посмотрел на время, а тебя нигде нет. Ты уже спать должен, чего не разбудил? Пат пожал плечами. Ответ «я люблю тебя» казался слишком простым, хоть и правильным по сути. Объятия Прана стали чуть легче, и Пат не преминул воспользоваться возможностью обернуться, обвить руками, будто забирая себе и так принадлежавшее. — Ты устал сегодня. Вообще не хотел тебя будить до самого утра. Всё равно на улице спокойно. Пран вдохнул глубоко, ощутимо даже для Пата, чтобы, наверное, сказать что-то, про безответственность, про сбитый режим, но слова потерялись где-то в горле. Пат был взрослым и знал, что делать. Пат любил его, значит, так было и надо. Пран лишь оставил поцелуй где-то на лбу, ближе к волосам — те пахли его шампунем, Пат уже с неделю жил здесь. Это было столь странно, сколь и приятно: будто ещё немного, когда закончатся ужас и боль, их родители перестанут чураться друг друга, и Пат станет любимым сыном для родителей Прана, а самого Прана будет ласково трепать по макушке Канья , когда сыновья придут на ужин. То, что им стало хотя бы всё равно на привязанность Пата и Прана друг к другу, было уже прогрессом, ведь правда же? — Спасибо. Я взаправду чувствую себя намного лучше. Пат ничего не ответил, лишь едва улыбнулся, прежде чем оставить лёгкий поцелуй на чужих губах. Пран ответил, и это вышло лениво, по-домашнему, как пожелание доброго утра. Пат отставил кружку в сторону, вплавляясь в объятия, расслабляясь. Любой Пран — раздражённый, драчливый, нежный, флиртующий — был его безопасным местом, и от того одновременно и слабым. — Получилось лекарства забрать? — будто убаюкивая друг друга, Пат покачивался в объятиях, переступая с ноги на ногу. — Ты писал, что с заражёнными столкнулись. — Да, — ответил Пран на оба вопроса сразу. Утром всё ещё соображать было не так просто, после дороги и столь недолгого сна. — Аптека в центре перекрыта трупами, пришлось пробираться, и пару зомбаков проснулись. Папа поранился, но не из-за них, стекло какое-то. — Рад, — Пат ответил негромко, почти на грани слышимости. Это было искренне, просто его сердце тосковало по собственному отцу, каким бы он ни был, меркли даже обиды, воспоминания о побоях, что сошли на нет, стоило Пату подрасти и отвечать — за маму, Па и себя. Отца пытались вылечить — укушенный соседом, что не был похож на заражённого, он быстро сообразил наложить жгут и выпить чуть ли не блистер хлоропирамина . Поражённые часто погибали до оказания медицинской помощи даже не из-за вируса — кровотечения, особенно внутренние, анафилактический шок, заражение крови или паника, заставляющая совершать необдуманные поступки. Отец же увеличил свои шансы на выживание последовательностью и грамотностью, но даже этого было недостаточно: в сознании пробыл недолго, не больше дней четырёх. Его организм, напичканный противовирусными препаратами да и всем по мелочи, медленно сдавал; экспериментальный препарат докторки, живущей по соседству, или не действовал, или действовал в первые минуты заражения. Хороших новостей было не так уж и много. — Целуешь меня перед родителями? — отсутствие вопроса, скорее факт. По привычке, которая бывает в долгих отношениях, Пран чмокнул своего парня в щёку, прежде чем уйти спать. Диссайя в ответ на это лишь отвернулась. — Против? Пат лишь хмыкнул. Он против не был. Личных счётов к родителям Прана у него не было, несмотря на порой мелочность их — точнее, её — поведения, но даже малейшее неодобрение было неприятным. Не потому, что расстраивался Пат, его оптимизм был на грани игнорирования и похуизма. Потому, что больно было Прану, привязанному к вырастившим его людям той особенной связью, что бывает между уязвленной матерью и нейроотличным ребёнком. Пат часто замечал это за Праном и никогда над этим не шутил, несмотря на всю эту их концепцию отношений на соперничестве и подтруниваниях. Лишь пытался завезти разговор, чтобы разложить по полочкам: Пран тогда вспылил и ответил, что нейротипичному такое не понять, тут же заткнув себе рот сотней извинений. Его руки подрагивали, он щёлкал пальцами будто в порыве успокоения, и Пат поспешил приобнять, утешить, говоря, что не в обиде. В тот день он узнал о стимминге, о сухости рук из-за частого мытья и непрекращающейся тревоге, что стихает лишь в моменты, когда Пат начинает бесить хаосом вокруг себя. Спасать, на самом деле. — Чего спать не идёшь? — Я соскучился по тебе, — Пран давит вопрос на кончике языка, тут же поняв-прочувствовав. Расслабленное тело Пата заструилось по рукам патокой, а его дыхание, щекотливо-ползучее, окатило шею до мелких мурашек. Он устал и хотел спать яснее ясного, пусть пока и неявно, но желание близости и интимности было сильнее, ярче. Они оба были заняты день ото дня, не до секса — когда можно быть вдвоём несколько часов, не вылезая из кровати, и торопливая дрочка в душе не в счёт, совсем не то. — Хочу встретить с тобой утро. — Совсем расклеился, — без потрунивания, как факт. Ласковая ладонь перебирает волосы. Пат едва ли не по-пёсьи поскуливает, прося большего, больше нежности, больше поглаживаний. Он вправду устал и вправду очень старается, и внимания хочется больше. Пат не ребёнок, знает, что сейчас тяжело и дальше будет не лучше, потому держится стойко, но Прану всё понятно без слов — когда нужно чуть больше заботы. Когда нужен взрослый Пран для уставшего быть ответственным Пата. — Да. Хочу тебя, но не могу забрать к себе в постель. Пран осматривает происходящее за окном: безжизненно-серо, как затишье перед бурей. Всё будто замерло, заснуло мертвенным сном, и хмурится перед дождём. У них было немного времени, и терять его не хотелось. Пран вновь погружается в то чувство, когда целует Пата: тёплого омута, где кислород не нужен вовсе. В поцелуе прикусывает любимые губы, ловит стоны, и от них лёгкая дрожь. Пат легко ведётся, сразу же начиная играться с языком — самым кончиком по длине, и сразу же мягко, плашмя. У них никого не было до друг друга. И это ощущалось комфортом: узнавать чужое тело, запоминать и каждый раз делать приятно. — Дразнишь меня? — на выдохе произносит Пат, скользнув по спине Прана под футболку. — Нет, но времени у нас немного, — Пран целует ещё раз. — Я хочу, чтобы ты отпустил вожжи и делал то, что я скажу тебе. Позволишь? Я хочу позаботиться о тебе. Пат кивает в предвкушении: для Прана — что угодно. Тот просит расслабиться и поднимает Пата на руки, придерживая за бёдра. У Пата в голове каша — это он носит Прана на руках и чаще просто от чувства, нежели как прелюдия, но сейчас всё ощущается так правильно, так приятно, оттого на его лице расползается улыбка предвкушения, а руки обвивают чужую шею. Его парень дарит ощущение невесомости, лёгкости, несёт на второй этаж в спальню, чтобы там так же осторожно уложить на кровать. И поцелуи, много поцелуев. Пат — хороший мальчик, не движется, как ему и сказали. Пран уделяет внимание всему, что может, стараясь заботиться даже в ограниченном времени. Он торопливо раздевается и раздевает Пата, всё так же привычно на секунды задержав дыхание: на идеальность чуть ли не молится. Пат красивый, созданный будто скульптором, ничего лишнего, ничего недостаточного — Пран обожает прикасаться к чистой ровной коже, мышцам, скрытым ею, костным выступам, где можно прижаться к пульсу, ощутить волны от крови. Пат же просто боготворит Прана, любого и всякого. Восстанавливается, питаясь так, как нужно, а не урывками — тело приобретает любимую мягкость, приятно впиваться кончиками пальцев. Или, как сейчас, занятый хлопотами, испытывающий стресс, худеет до торчащих рёбер. Носит что-то мешковатое, но от Пата не скрыть, понимает всё по объятиям. У Прана пальцы нежнее, ощущать внутри себя приятно. Его зрачки в такт стонов Пата становятся всё шире, топя всё вокруг в черноте, в которой пляшут черти. Бёдра в смазке, и с каждым движением пальцев вниз течёт новая дорожка, и сам Пат течёт, чувствуя, как распухли губы от кусачих поцелуев и влажно от слюны. Пран в нём тремя пальцами, добавляя четвёртый, и времени немного, но Пат ничего не говорит: Пран ни за что не станет торопиться во всём, что считает главным. Колено Прана вклинивается между бёдер, требовательно и привычно разводя их шире. Ход его мыслей меняется, сбиваясь, когда берёт в руки презерватив; Пран ложится рядом, подзывая к себе жестом. — Вау. Нравится, когда я сверху? — ухмыляется Пат, седлая чужие бёдра. С минуту он водит по члену, размазывая естественную смазку, крепкой рукой — хочет отсосать, но решает оставить это на потом. Выбирает вместо этого презерватив и ещё немного смазки. — Во всех смыслах. Сразу же находят идеальный общий темп, двигаясь навстречу друг другу. Пата трахали пальцами, едва ли не до грани, так что знал, что кончит первым: старался, чтобы Пран далеко не ушёл. Пат возбуждался легко, так же легко успокаивался, у Прана же всё было по-другому. Он спокойно реагировал на множество провокаций своего парня, его острый флирт, но доведённый до точки кипения, момента, мог долго и старательно любить, едва ли не мучая, и позиция значения не играла. Вот и сейчас был в моменте, дикий, держал Пата за бёдра, будто на поводке. «Выебать» с Праном было в прямом значении. Бёдра Пата начали подрагивать. Дрожь распространялась, будто вихрем, что нельзя не почувствовать. Пран вновь целует, варварски вторгаясь в чужой рот, двигая ладонью по члену Пата, и говорит всё то, что приходит в голову. Что он хороший, лучший, что может кончить, что ему совершенно точно нужно кончить. Пат сдаётся, впивается в его плечи и ведёт себя совершенно грязно, блядски, пачкая их обоих. — Ты… можешь, — не договаривает, Пран понимает без слов. Заводит ещё сильнее от того, насколько это приятно слышать. У Прана что-то мазохистское в генах, позволяет двигаться в себе после оргазма, продлевая свой момент; Пат любит несильно, ему больно, часто предлагает альтернативы, чтобы Прану тоже было с ним хорошо. Но сегодня по-другому. Пран устраивается повыше — Пат смешанно стонет от скольжения по простате — и делает ещё несколько движений. Понимает, что что-то не так: от колена вниз до стопы ощущение неприятное, искажает чувствительность. Он просит Пата слезть, хватаясь за мышцы бедра в попытках избежать приступа. Пран идентифицирует эту ноющую боль. Судорога из-за старой травмы. — Блять, ну почему сейчас? — Пран недовольно скалится. Но эта испорченная ухмылка не стоит нежности во взгляде на Пата, целующего внутреннюю поверхность его голени. А руки просто нечто — двигаются там, где нужно, где спазм сильнее всего, и боль медленно, но уходит. — Ты не кончил. — Забей, тебе нужно поспать. Всё равно настроение сбилось. — Всё ещё хочу тебе отсосать. Пран хочет остановить его, притормозить, тут же понимая, что не хочет. — Волнуешься? — задирается Пат, чувствуя дрожь по коже, что прошлась при первых движениях рта и языка. Ощущает себя немного идиотом, держа в руке снятый презерватив, который некуда выкинуть. — Не в первый раз делаю тебе минет. Пран крепко хватает его за волосы, отстраняя — чтобы посмотрел в глаза. — Мне делает минет парень, в которого я влюблён с детства. Думаешь, у меня нет причин для волнения? У Пата на лице растекается румянец вместе с счастливой улыбкой. Он возвращается к начатому, действуя особенно старательно, как парень, которого не грех любить всю жизнь. Он просыпается не раньше двенадцати. По ощущениям будто подхватил температуру, чувство тяжёлое: ватное тело и голова как чугунная сталь. Он идёт в душ и делает быстрый завтрак; Прана в доме нет, пустынно тихо. Пат находит его в саду с гитарой в руках, расслабленного и в своих мыслях. — Что играешь? — спрашивает Пат, садясь на скамейку рядом. — Пока ничего, — на коленке Прана тюнер, что дребезжит в такт дрожания его ноги. — Пытался подобрать аккорды для новой песни, но гитара расстроенная. Неудивительно, я долго не играл. Выспался? Пат лишь угукает, прижимаясь чуть ближе. Его голова невероятной тяжестью ложится на плечо Прана. Тот ничего не говорит, откладывает гитару в сторону и приобнимает Пата за плечи. — Был кто из доходяг? — неэтичное слово Пата заставляет Прана прыснуть. — Часов в десять. В детстве у меня была такса, помнишь же? Наш сосед по другую сторону улицы сбил её на машине. А сегодня я увидел, как папа его джипом придавил, когда заражённого заметил. Karma is a bitch . — Кто после тебя дежурит? — отрицая сказанное ранее, Пат зевает. — Мне неловко, но я не помню их имён, — Пат, впрочем, тоже, потому хмыкает. Не привык общаться с соседями, кроме одного прекрасного мальчонки. — Те девушки с Европы, которые переехали с месяц назад. Я отдал им бинокль, обещали вернуть завтра. — Три года назад. — Что? — растерянно переспросил Пран. — Они переехали три года назад. А через два месяца появились первые заражённые, — объяснился Пат, и в его голове всё сложилось пазлом с шершавыми неровными гранями. Пран плохо воспринимал время из-за эпидемии, она отразилась в нём травмой, стрессовым расстройством. Будто совсем недавно всё хорошо, а вирус — не реальность длиной в несколько лет. Иногда в нём бунтовало отрицание, порой антероградная амнезия , но в целом он очень хорошо справлялся. Пат старался, как мог, как неловкий, порой не знающий нейротипик. — Да, ты прав. Кстати, как твой отец? Переводил тему. Прану явно было неприятно говорить о собственной слабости, о любом её проявлении. — Не думаю, что ему станет лучше. — Знаешь, на днях зашёл в родительскую спальню. Мама сидела рядом с окном, подпирала лицо рукой и рыдала. Она заходила к твоему отцу, и я думал, что ей радостно будет, что он получил по заслугам. Но нет, она плакала, как плачут о любимых людях. Рассказала мне, как они дружили, и столько всего хорошего было, понимаешь? Почему они идут на уступки, разговаривают друг с другом, только когда кто-то умирает? Пат пожал плечами. Сложно всё это, и люди странные. — Помоги мне с песней. — Ритм? — пальцы Пата заструились по деревянной поверхности. Пран лишь раздраженно фыркнул. — Нет, текст. Как ты это делаешь обычно. То, как ты дурачишься, помогает мне собраться с мыслями. Хотя это звучит странно. — Ой, просто признай, что тебе совершенно точно необходима моя помощь, — пройденный этап, и так знают, что друг без друга не проживут. Закатанные глаза Прана как ответ. — Ладно, представь… Пат включил мимику и жесты. Его руки, порхая в воздухе, будто надели невидимую шаль, чтобы спрятать нежные плечи от капель дождя — вновь роль девушки, немного наивной и влюблённой. Она прогуливается по цветущему саду, пахнущему цветущими нарциссами, касается рукой зелёных листочков, а вокруг поют птицы, заливаясь, чья песня красивее. Пран, улыбаясь, всё записывал и записывал, строчки будто сами лезли в голову. — Нарциссы не пахнут, — внёс поправки он. Пат лишь цокнул — быть чуточку душным его парень никогда не перестанет. — Почему же? Твой друг вполне себе пахнет. Смех и притворно недовольное шипение. В ярком гуле голосов притаился хищник, в котором ничего не осталось от человеческого; он придвигается медленно, влекомый вирусом, и нападает со спины. Заигравшийся Пат не сразу замечает своего отца — точнее, то, что от него осталось, — и паники не было совершенно, лишь злость за приближение к его смыслу жизни. Пат — жизнерадостно улыбается и заставляет своего парня быть счастливее. Напат — больше не выходит наружу без ножа в кармане брюк. Острое лезвие, прочертив в воздухе параболу, вклинивается с противным треском в черепную коробку. Запахло металлически. Минг мёртв. Пран, кажется, даже испугаться не успел. Лишь приобернулся назад, чтобы увидеть, как оседает на землю заражённый, боровшийся за свою человеческую жизнь и проигравший. Гримасой боли исказило лицо. Когда видит кровь на своей футболке, где плечо переходит в лопатку, не может сдержать слёз. Они просто брызнули из глаз, беззвучные и до ужаса горькие. Пран так же проиграет это сражение, как не получилось у папы. Пата мутит. Он опускается на колени перед Праном, не в силах отвезти взгляда, полного ужаса, на следы когтей и укусов. Из оцепенения выводит лишь дрожь в чужом теле. — Нужно кровь остановить. Не бойся, Пран, сейчас лекарство какое-то тестируют, оно поможет. У нас доктор есть, совсем рядом, — говорил всё, что лезло в голову, пытаясь пережать куском рубашки повреждённую артерию. А ещё голос сорвал, прося помощи. — Пат. В кладовке ружьё. Или ты, или я, — словно отчеканил, проговаривая каждую букву. Это ощущалось как гвозди, что забивают, будто в крышку гроба, в сердце Пата. — Я не смогу, не проси об этом, пожалуйста. У Пата вместо глаз лужи. — Отца смог, а меня нет? — Да как ты сравнивать можешь! — в голосе сквозит злостью-обидой. Пат едва не сжимает руки в кулаки — те заняты в попытке остановить кровотечение. — Ты мне дороже всех, Пран. Да блять, никогда я не смогу тебе навредить, неужто это непонятно? Пожалуйста, давай хотя бы попробуем побороться за твою жизнь? Препарат этот чертов… вдруг поможет? Я умоляю тебя. Пран не хочет соглашаться, видно, как всё его естество противиться стать заражённым, что и смерть милее. Но он соглашается. Та иностранка-докторка предупреждает, что лидокаина больше нет — почти наживую обрабатывает раны, от чего Пран кусает подушку. Пату хочется забрать всю его боль себе, потому что невыносимо видеть его страдающим, и он не может избавиться от мысли, что виноват, не уследил, не защитил самое дорогое, что это он должен быть на кушетке в луже собственной крови. Она зовёт свою спутницу Евой. Та цепко смотрит на ампулы, из которых набирает лекарства, и говорит, что антибиотики просрочены. Выбора особенного не было — с прошлогодним цефтриаксоном в вену и противовирусные. Докторка ругается не по-тайски, приходя день за день менять растворы в капельнице: рана плохо заживает. Пран пропадает, когда, казалось, ему стало немного лучше. Пат ищет по всему дому, идёт к себе — вдруг там, у мамы? — но абсолютно повсюду кромешная пустота. Это не кажется смешной шуткой, он обещает надрать Прану задницу, когда тот вернётся. В спальне он видит сероватый конверт, незапечатанный, и идеально сложенный руками Прана листок. Пат боится это читать, потому что уже знает, что они оба проиграли. Прости, что вот так, не попрощавшись. Потому что ты бы меня не отпустил. Я бы тоже, случись это с тобой. Но, к счастью, не с тобой, потому что пережить тебя было бы моим худшим финалом. Мне становится всё хуже, и я не хочу доводить до момента, когда придётся от меня избавиться. Я уйду как можно дальше отсюда. Знаю, что ты бы никогда не причинил мне вреда. Я тебя тоже люблю. Не открывай мне двери. Спасибо, что был со мной всё это время, парень, по которому я сохну с детства. Следующие три дня Пат не сможет уснуть. Неделей позже проплачет все глаза, не в силах успокоиться и найти предел, когда внутри всё иссохнет. В комнате холодно. У Пата зуб на зуб не попадает от ледяного дыхания отчаяния, и тридцать градусов за грязным — в каких-то разводах — окном не кажутся теплом. Он пишет матери на желтоватом листе своим размашистым почерком, что он не в порядке и уже давно, что без Прана не получается, не складывается всё. Пат предчувствует его появление — заражённых тянет к тем, кто в жизни был дорог-любим. Его руки сжимают бокал с виски и охотничье ружьё. От первого едва пьяный, до обострения тревожный, а вторым Пат и не думает пользоваться, лишь сжимает в ладони, елозает им туда-сюда, будто баюкая. Он хочет и одновременно совсем не желает, чтобы ему хватило сил пристрелить Прана, его лишь оболочку человека. Знает, что чувство единения и любви выиграет. Когда бутылка даже сохнет от того, насколько пустая, Пат тянется ко второй, но осекается на полпути: в дверь ломятся, стучат нечеловечески сильно. Мама у сестры в другом городе — двери дома были нараспашку, только в своей комнате закрылся, давая себе подумать и всё решить. Он поднимается на пошатывающихся ногах, убирает письмо выше, чтобы сохранилось, осталось, чтобы мама нашла и не винила себя; предплечье, которым ударился, начинает ныть сильнее и сильнее. Ещё немного, минутка. Пату жить особо не хочется, но изнутри съедает страх, оттого медлит. Один оборот замка, два — и распахивает дверь. На пороге Пран, его человек, с которым жизнь было бы нежалко провести, только другой. Кожа бледно-серая, землистая, синяки под глазами и взгляд мутный, бесчувственный. Даже злости нет, взгляд погибели в боли и крови. — Привет, просто друг, — произносит Пат. В глотке застревает ком от слёз, что дышать сложно, асфиксия от чувства отчаяния и боли. Последний миг. Он решает потратить его на объятие, бессмысленное и ужасно холодное, но теплее что-то другое уже не кажется. Умереть от рук своего смысла — неплохой финал. Пран впивается ногтями-костями в плоть на спине, разрывая, но крик Пата глушится от боли посильнее — от зубов в шее-надплечье, впившихся так сильно, что кровью хлынуло даже на стены. Он не может дышать, стонать, даже пошевелиться, оцепенение ощущается цепями. Тело расслабляется неестественно, от слабости — и это шок? — но Пат не падает. Пран вцепился, как в добычу, и зубы чуть ниже, уже у плеча, так же разрывают кожу ради сладких кусочков плоти. Пат наконец теряет сознание от боли, надеясь уже никогда не просыпаться. Он знал, что заражён, и скоро всё будет совсем иначе: ни чувства, ни боли, только дурманящий, зовящий к себе голод. Единственное, к чему Пат был не готов, что будет всё ощущать и видеть, не контролируя тело, пульсирующе-истеричное. Вирус-хозяин, подавляя волю, заставляет делать своё, выкручивает голод и жажду крови до метки сотни, и всё вокруг ало-мрачное. И соперник. Больше нет Прана — есть лишь заражённый, с которым нужно расправиться в порыве конкуренции. Пат делает первый ход, сбивает с ног, и руки, бьющие, измывающиеся, казалось, погружались в спелую грушу, а не в чужое тело. Он не может этого прекратить. Больно-страшно, но вирус сильнее. Пат чувствует давление на рёбрах, восходяще-нисходящее напряжение в каждой кости — и это смерть? Сжатые в спазме лёгкие расправились, вдохнуть получилось едва-едва, но от кислорода уже пьянелось, дурманилось. Шум в ушах, что от тока крови, поубавился, стал терпимым, и становился всё тише и тише, пока веки, тяжёлые, налитые свинцом, не распахнулись. Пат проснулся. И едва не отшатнулся, ударившись о спинку кровати, от испуга с горькой радостью, немыслимой. Держа в руках градусник, рядом, что руку протяни, и коснёшься, сидел Пран, хмурясь едва — между бровей пролегала складочка. Не выглядел тенью или как-то нездорово, лишь уставше. — Наконец-то сбил температуру, — произнёс он, тяжело выдохнув. Пран обернулся. Его ладонь застыла на полпути ко лбу Пата. — Не спишь? Давно? Пат не ответил, лишь растерянно осмотрелся, приподнявшись полусидя. Его взгляд, замыленный, немного холодный, тут же поменялся, на губах заиграла лёгкая улыбка. Это был всего лишь сон — настолько реальный, сколь же и выворачивающий кости. Пат резко двинулся вперёд, обвивая своего парня руками-лианами, чтобы прижать крепче, не отпускать; подмяв под себя, целует всё, что видит, без разбору и счёту. Губы, ямочки на родных щеках, лоб и жилки на шее, застывшие в напряжении. В Пате бурлит любовь, она температуры ебануто высокой, её прикосновения жгутся, и касаний недостаточно, что хочется выть. Пран упирается, но больше для виду — лёгкие хлопки по плечу, в которых совсем нет отторжения. Бурчит, что Пат странный какой-то и сейчас вновь поднимется температура, но на неё Пату нет дела. Во рту привкус лекарств, горько-мятный, но Прана это не отталкивает — один из поцелуев становится глубже, будто Прану надоели эти метания и пожелалось чего-то серьёзного, действующего до самого нутра. Пат так скучал по своему парню, хоть расстались часы назад — в них будто прошла целая жизнь. — Мне такая чертовщина снилась, — наконец произносит Пат, раскрасневшийся, нависающий над Праном, получивший возможность сказать хоть что-то. Во рту было сухо. — Я так боюсь тебя потерять. Прану нравится чувствовать себя незаменимым, это видно в тени удовольствия на кончиках приподнятых губ. Его ласковые ладони ложатся на щёки Пата — и тех нет, он сильно похудел за последнее время, — поглаживания нежные, знающие, как привнести трепет в сердце. Пран просит его всё рассказать, и эмоции на его лице сменяются на совершенно новую при каждом повороте сюжета одурманенного болезнью и лекарствами мозга. — Ты дал мне себя укусить, потому что не мог мне навредить? — повторяет вслед, закрепляя. Нежное тепло льется по венам. — Да. Мне же без тебя не получится. — У меня тоже, — отвечает Пран, вновь целуя. Пачка парацетамола теряется в складках одеяла: Пату чуть позже придётся её искать, чтобы выпить новую таблетку по часам. — А ещё, давай ты до часу ночи не будешь эти свои сериалы про зомби смотреть? Тебе уже даже кошмары под стать снятся. Пат не знает, что подхватил, и неинтересно особо: полегчало, и то хорошо. Пару дней он проводит в постели, почти не вставая, на третий температура не поднимается с самого утра. Он сходил в душ; в руке жёгся кофе, и за окном шумело из-за грузового автомобиля. Кто-то переезжал. Минутой позже он слышит знакомые голоса: с акцентом, возмущённо-недовольные работой водителя. Нутро переворачивается. Нехорошим предчувствием придушивает, как жгутом вену. Но в этот раз всё будет по-другому: Пат знает, что защитит любимого человека.